Тайна института

Вступление

Это было весной. Некоторые считают, что это лучшее время года и, пожалуй, в чем-то они правы. Другие говорят, что весна у каждого в душе, а не на улице, и это тоже верно. Оттепель перед теплом, колос зреющей надежды. Когда улицы в Одессе вдруг становятся непривычно сухими, без снега или даже грязи, и как бы сами стесняются этого, солнце стреляет по сторонам яркими пестрыми лучами, заждавшимися своего часа, а воздух чист и свеж, как выглаженные рубашки подростков. Девушки вновь надевают короткие юбки, а парни недвусмысленно выражают свою радость по поводу открывающихся красот. Облака стремительно проносятся по небу, словно ГАИшники по автострадам, а последние успешно выхватывают побольше «жертв» из повеселевшего, постройневшего потока движущихся «банок» и «иномарок». Я смотрю в бледно-голубое небо, и думаю о том, что это могло произойти когда угодно – и прошлой весной, и позапрошлой, и нудной мокрой осенью… И с кем угодно. Но это случилось именно этой весной, и с нами. Может, в этом и есть какая-то логика. Прошлое вернулось, когда о нем стали забывать. Конечно, это была только машина, но она впитала в себя все, что дали ей люди. Все самое худшее. И она выбрала эту весну…

Я не присутствовал при этом буквально (если Вы это хотите знать). Мне рассказали ребята, с которыми это случилось, но, в то же время, я словно видел все воочию, картины прошли перед моими глазами четкими красочными образами, будто проявленные в голове пленки. Вы меня понимаете?… Может быть это нелепо, но у меня такое ощущение, что я боялся больше всех их – боялся навсегда остаться там, в холодном бездушном измерении, пропитанным тьмой и зловещим миганием красных огоньков, словно глаз прячущихся монстров. И тени, танцующие силуэты людей, которые уже не были людьми, а стали марионетками в руках чужой железной воли. Негативные человеческие эмоции, впитанные металлом. Мир как маленький замкнутый капкан, держащий тебя в цепких объятиях, играющий с тобой, словно кот с мышью. Это ужасно. Некоторые вещи существуют помимо нашей воли, и они могут воздействовать на нас. Эти «некоторые вещи»… Сомневаюсь, что люди хоть когда-нибудь узнают о них всю правду. Возможно, это даже к лучшему.

Я вдыхаю запах весны, и мне почему-то кажется, что так должна пахнуть истина. Не знаю почему, я просто уверен в этом. Та истина, которая скрывается в недрах матушки Природы, как говорил старичок Кант, «вещи сами в себе». То, что мы не можем увидеть или осязать. А иногда не можем и почувствовать. Бесконечность мира, миров. Студенты редко говорят о таких вещах, но иногда думают. Когда что-то вынуждает их к этому. Я снова смотрю в небо и думаю о том, что все проходит. Время бежит быстро, твердо стиснув зубы и устремив взор вперед, подобно марафонскому бегуну-стайеру. Нам не дано увидеть, как оно останавливается, смахивает пот со лба, трясет раскаленной майкой, достает флягу и глотает мелкими глоточками теплую невкусную воду, а затем устало говорит себе под нос немного хрипловатым голосом: «Сколько же осталось?…» И, получив неслышимый ответ, встряхивает головой и снова бежит дальше. Сколько же осталось этому бегуну-Сизифу, сколько осталось нам? Неизвестность – то, что всегда тревожит каждого из нас. Однако, я всегда успокаиваюсь и начинаю думать, что это ерунда, когда (как сейчас) вызываю в своей памяти, нажав невидимую кнопочку, этот близкий мне утешающий образ. Образ вечноюной городской весны…

«ОСТОР-РОЖНО!» – громко и резко предупредил Андрей, угрожающе поведя сильными плечами. Его слова возымели действие. Невысокий мужик в дутой синей куртке сразу отклонился вперед, подтянувшись на поручне, словно дрессированная обезьяна. Убрав себя и свою пахнущую резиной одежду от носа Андрея. Теперь освободилось немного жизненного пространства между ним и средней дверью троллейбуса. Как всегда набитого утром, как бочка селедкой. Что платные, что бесплатные – никакой разницы. Надо было подождать автобус. Настроение Андрея медленно терлось у границы между посредственным и плохим. Если бы мужик начал ерепениться, возможно, было бы даже к лучшему. Можно было отвести душу. Чтоб знал, как себя вести в общественном транспорте.

Была половина десятого, и на данный момент Андрея Чухлова, студента группы ОМ-961 больше всего беспокоили две, ну, максимум, три вещи. Нет, наверное, все-таки две. Первая – это то, успеет ли он доползти в этом чертовом тихоходе до начала пары, а вторая – сильно ли обидится Катя, когда узнает, что он забыл взять ее тетрадку. По «матьметодам», как их называли, как раз то, что должно сейчас идти. Он просто оставил ее (тетрадку) на трюмо, так и не сунув в свою большую коричневую кожаную папку, которой он гордился (дорогая и удобная!).

Если честно, его даже не столько беспокоило огорчится ли она, хотя Катя была его бывшей недавней подругой, а то, КАК она начнет выражать это вслух. О, Катя умела припасть на уши, это да! С ее тягой обижаться и доставать всех по мелочам он сильно удивлялся, как же они все-таки сошлись. Ну, во-первых, в хорошем настроении Катя могла быть вполне, вполне сносной, во-вторых, ему нравились ее крутые бедра и то, как она работала ими в кровати, фигурка у нее, в целом, очень даже ничего… но, пожалуй, главное заключалось в том, что она была для него НЛО – неопознанным любопытным объектом, существом из другого мира, столь непохожего на его собственный. Ему действительно было это любопытно, познавать ее привычки и желания. В сущности, у него не было к ней других претензий, кроме этой ее глубинной склочности и… доставучести. Но этого уже хватило, чтобы сделать их дальнейшие отношения невыносимыми. Вот, например, эта тетрадка. Нет, чтобы выслушать извинения, сказать «ну ладно, только принеси завтра» и забыть. Но Катя начнет пилить, добиваться ответа «почему же он забыл тетрадку?» (почему, почему, что нельзя забыть чего-то просто так?!), трындеть о его безответственности, беспечности и.т.п., говорить о том, что он испортил ей день, но ничего страшного… И все это тихим монотонным голосом, от которого можно сойти с ума. Интересно, какой же она станет к старости?! Каргой, каких мало. В ее голову не вдолбишь (а он пытался!), что пустяки – они и есть пустяки, и незачем делать слонов из мух. С другой стороны, ему совсем не хотелось окончательно терять ее расположения и право брать тетрадки. У Кати крупный понятный почерк, даже красивый, и она все всегда пишет. Надо будет что-нибудь придумать, как-то отвлечь ее внимание. Может и поможет.

Третья вещь вызывала у него живые сомнения – следует ли ему поговорить с парнем с параллельного потока, кажется, сказавшего что-то неуважительное в его адрес. Типа «сам такой!», вчера, на перемене, когда он забрал у него один из двух стульев, на которых тот расположился.

Времени у него тогда не было, вот-вот звонок, но он его запомнил. Видимо, так это оставлять нельзя. Если хочешь уважать себе сам, нужно добиваться уважения от людей, но почему его должно это беспокоить? Оснований нет. Он подойдет к парню, заведет с ним небольшой разговор, и сразу станет ясно, что представляет из себя этот хлюпик. Потом можно будет объяснить ему кое-что, по-дружески двинуть пару раз по почкам, если увидит, что тот струсил. Чтоб не ругался. Институт не школа, и это, пожалуй, даже немного огорчало Андрея. Некоторые вещи там решались гораздо проще. Как любил говорить Витек, его школьный друг, «если не ты вломаешь, то тебе вломают». Здесь все по-другому, люди учатся по-серьезному, уже думая о будущем (тем, у кого есть необходимость об этом задумываться), но человеческое уважение надо беречь. Это правильно. И пусть лучше это беспокоит того парня – будет ли он ходить неделю с фингалом под глазом или нет. Его проблемы.

Практика сегодня отсутствует, а это тоже плюс. Впрочем, даже если бы она была, его, Андрея, это вряд ли бы обеспокоило. В принципе, большая часть предметов, связанных с математикой, расчетами – правое полушарие мозга – давались ему легко. Наверное, передалось от папы, в прошлом главбуха, ныне – предпринимателя на вольных хлебах. Да и вообще, вылететь с его факультета возможно только для непроходимого тупицы, либо для конченного (наркомана). Андрей не был ни тем, ни другим. Он был парнем, который может быть серьезным и решать любые проблемы – когда нужно. Недаром его избрали старостой группы.

Он глянул на часы. Нет, вряд ли он успеет на пару. Жаль, ну и бог с ней. Не пропадут же они там без него, в конце концов.

Миша Кураев, студент группы ОМ-951 терпеливо сидел на одном из больничных клеенчатых стульев, целой единой грядой протянувшихся вдоль белой двери с табличкой, на которой помимо имени-отчества-фамилии врача отражались рабочие часы с 10.00 до 16.00. Нет, он не был болен, он вообще редко болел чем-либо кроме футбола, но очередная причуда деканата привела его сюда. Дополнительный медосмотр для справки по физкультуре, на хождение в спецгруппу. Вызвали его и еще несколько ребят, но те предпочли проигнорировать, а он пошел. Все равно придется идти когда-нибудь, рано или поздно, так почему не сделать сразу, как они того хотят? Жаль только, что это происходит во время занятий – лекции по «Праву». Миша не любил и практически не пропускал пары, будучи по натуре терпеливым и исполнительным. Но и не позволял никому садиться себе на шею. Он был умным спокойным парнем, на которого равнялась и у которого списывала большая часть его группы. Он любил учебу, что было вообще большой редкостью, хотя и считал многие институтские предметы устремленными в пустоту, непригодными в их будущей жизни. Еще он был очень домашним. Много помогал маме по дому, по выходным уезжал с родителями на дачу, где тоже работал, иногда гулял во дворе с друзьями. Большую роль в его времяпровождении играл телевизор, особенно спортивные программы – футбол. Он не любил шумных действ, дискотек, не стесняясь отмежевывался от толпы и шел своим путем. Он некоторое время встречался с одной девушкой, но они расстались, и это был весь его личный опыт. Его немного тяготила такая жизнь, но он твердо верил в лучшее будущее. Оно обязательно ему улыбнется. Обязательно.

Сейчас напротив него по диагонали слева сидела симпатичная девушка с короткой стрижкой в розовой и столь же короткой юбочке, и Миша со скрытым интересом посматривал на нее. Но не заговаривал. Она, вероятно, тоже ждала врача. Ну и что? Миша был довольно деликатным парнем, и не всегда это играло в его пользу. Будем ждать.

Он рассчитывал оказаться на полупаре, в 10.40, но уже чувствовал, что не поспевает. Врачи редко спешат навстречу своим пациентам.

Наташе Скрябиной (второй курс ФАЭПА) очень хотелось, чтобы Толик Баранов повернул голову и посмотрел на нее. Она бы отдала многое, чтобы увидеть искорки интереса, а то и восхищения («о! Наташа!..») в его глазах. Она сегодня, выглядела весьма привлекательно – так ей казалось – в легкой плиссированной юбочке повыше колена (спасибо тебе, весна!), темные полупрозрачные колготки, серенькая приятного вида блузка… Она была невысокой девочкой с приятной глазу фигурой, худыми, но стройными ножками в черных туфельках. Овальное милое личико, без перебора косметики, глубокие мечтательные серые глазки, могущие вспыхивать маленькими электрическими лампочками, слегка задранный носик. «Почему бы ему не посмотреть?» – снова подумала она, провожая его взглядом. Но Толик, конечно, не соизволил оглянуться. Он ведь был – да, разумеется – занят, рассказывал что-то своему приятелю Грише, буквально вися на нем, возбужденно жестикулируя. Наверное, что-то чрезвычайно интересное. У парней это либо спорт, либо чья-то драка, либо… либо секс. Последнее укололо Наташу маленькой ехидной иголочкой в самое сердце. Толик долгое время пытался ухаживать за задавакой Светой, из их группы, но пока безуспешно. Что радовало, и, будем справедливы… чем-то огорчало ее. Радовало потому, что у нее по-прежнему оставался шанс, а огорчало, потому что она не могла понять: как же можно отказать Толику? Ну почему, почему он не посмотрит на нее, где он еще найдет такое?… В плане любви, преданности и всего остального. Ее ресницы слегка подрагивали, то ли от сдерживаемых рыданий, то ли от сладостных фантазий.

Вот он подходит к ней, ложит свои руки на ее плечи, мягко, с предельно понятным выражением смотрит ей в глаза…о!.. он наклоняет к ней свои мягкие, чуть пухлые, как у ребенка, губы, и… и… Столь сильные чувства охватывают ее, что она нервно вздыхает и распахивает глаза, мигающие теми самыми искорками; нет, она не может и даже не хочет представлять, что же будет дальше. Слишком сильные чувства. У нее такое развитое воображение…

Пока у них «окно», можно будет где-то посидеть и почитать книжку, «Золотой берег любви», которую она в последнее время носила с собой в сумочке. Такая маленькая книжечка в мягком переплете, на обложке запечатлены охваченные нечеловеческой страстью парень и девушка, если быть совершенно точным, то «парень в девушке», посреди желтого струящегося песка. Она читала ее очень медленно. Содержание было под стать картинке. Весь интерес был в том, что Наташа приглашала в своей голове на роль книжных персонажей других, хорошо знакомых ей лиц. В том числе себя и Толика. Это было так… занятно! Удовольствие она делила на маленькие дольки, точно сладкую конфету, прочитывая за раз не более двух страниц. Кстати, у нее с собой было и пару настоящих конфет – «Мишка на севере». Класс! Главное найти тихий уголок, чтобы никто не мешал. А то узнают и, конечно, будут смеяться. Потому что не поймут. Она бы с радостью посидела на улице, на скамеечках, но, во-первых, там постоянно курят, что можно задохнуться, а, во-вторых – такие мальчики! Норовят заглянуть каждой проходящей мимо девочке под юбку, а затем шумно обсуждают увиденное. В глубине души это ее даже немного возбуждало, особенно после чтения романа, но она не могла себе в этом признаться. Хотя среди них тоже есть симпатичные мальчики, но с Толиком им не сравниться.

Нет, найдем скамеечку где-то внутри – на втором или третьем. В каком-то пустом классе. На чем я остановилась? Ага, он целует ее и говорит: «Я хочу, чтобы ты сделала меня счастливой, Элизабет…» Посмотрим, как это ей удастся. Элизабет – это Лена Филонова, такая же дура, но симпатичненькая. Он… ну ладно, пусть будет Руслан Миронов. Высокий, статный, все время улыбается, как клоун, правда чертовски неряшлив – но об этом можно и забыть. На время. Немного помечтать. Маленькая сказка в голове, о которой знаешь только ты. И неважно, что в жизни все по-другому. Главное, чтобы тебе это нравилось.

«И на кого я похожа? – с явным огорчением подумала Оксана, приподнимая прядь волос и рассматривая свое отражение в зеркале напротив входа в корпус. «Бледная, невыспавшаяся, с мешками под глазами – и все из-за Вадика!» Надо заметить, что наперекор собственной суровой самооценке, выглядела Оксана все же весьма привлекательно. Высокая, стройная, с гладким изящным личиком и темными немного загадочными глазками. С фигурой тоже проблем не было. Видимо, все дело в генах. Ее мать в свое время была красавицей, кружившей головы не одному десятку парней, да и сейчас смотрелась ничего – для своих сорока пяти. Говорят, у женщины нет возраста. Так вот, это совершенный бред. «Лет через двадцать я состарюсь и буду похожа на ведьму», – еще более пессимистично предположила Оксана. И опять-таки оснований для подобных мыслей было мало. Все у нее было в порядке, и с лицом, и с фигурой, и грозило остаться таковым на долгие-долгие годы. Просто долгая ночь с Вадиком почему-то настроила ее на какой-то мистический лад: хороша, ну и что с того? Все течет, все изменяется. Старичок Гераклит при жизни наверняка был толковым парнем. Вот ведь сказал бог весть когда, а все за ним повторяют. Такому не грех отдать свое тело!

Но не Вадику, который даже говорит с ошибками, не то, что пишет, а кроме секса его ничего не интересует в тебе. «Твоя беда», – подумала Оксана, обращаясь к себе в третьем лице, – «что ты всегда душой тянулась к чему-то хорошему, высокому, а выбирала плохих парней». Оксана любила историю, поэзию, живопись, но парни, с которыми она встречалась, были исключительно здоровыми, грубыми, лишенными всякой чувственности «пятиборцами» в постели. Быть может, здесь влиял гороскоп (а по нему Оксана была Близнецами, склонными к раздвоенности), а, возможно… Она хорошо запомнила эпизод из ее ранней юности, происшедший ровно семь весен назад. По иронии судьбы, это было 8-е марта. День Женских Радостей и Мужских Забот.

Она, тогда 13-летняя девчушка отправилась со своими подругами (две сестры, 14-летние Аня и Мария, сильно схожими между собой и 10-летней Юлечкой) на свою первую дискотеку. Перед этим они немного выпили шампанского (для нее это тоже было впервые), чуть-чуть намазались для красоты и чувствовали себя очень весело и хорошо. Они ехали в троллейбусе 11-го маршрута, и она с Юлечкой расположились слева на втором спереди двойном сиденье, а сестры – по диагонали справа. Прозрачный ветерок через открытую форточку обдувал ее разгоряченное лицо. О, она уже тогда была симпатичной, о чем, правда, еще не подозревала, и с заднего сиденья, к ней как бы в шутку стали приставать с расспросами уже пьяные в доску парни (она абсолютно не помнила их лиц). А прямо перед ней сидела большая грузная женщина в дешевом пальто, с нависающим на переносице вулканическим прыщом; между всеми этими участниками интермедии завязался живой пьяный разговор ни о чем, когда слова вылетают прежде, чем о них думают. Легкое опьянение подействовало на нее, как наркотик, она воспринимала себя словно со стороны, слыша свой непривычно громкий звонкий голос и упиваясь им и этой витающей в воздухе легкостью. Парни что-то предлагали, она что-то с задором отвечала, а пожилая женщина возмущалась: «…да, встречаться с ними, да, но не спать! С ними нельзя спать! Все они собаки, собаки, собаки…» Она, казалось, повторяла это снова и снова, словно заученный отрывок, а, может, ей просто так запомнилось, возможно; парни пытались пьяно возражать женщине, наперебой поздравляли ее с праздником, но она упорно твердила, и ее багровое лицо при этом содрогалось, словно огненный шар, а глаза смотрели с диким блеском и убежденностью: «Не спать! Только не спать с ними!.. Это нельзя!.. Нехорошо… Собаки… Можно встречаться, разговаривать, но не спать…». Это слилось в мозгу Оксаны в какой-то беспрерывный гул: «неспатьнеспать…неспать…с-собаки…». И ей было ужасно весело, она смеялась, и маленькая Юлечка в очень короткой юбочке тоже. Наконец, парни вышли из троллейбуса, произнеся напоследок какую-то раскованную шуточку, а она просто заливалась смехом и думала о том, что жизнь прекрасна, что мир скачет вокруг нее, точно резвый жеребенок (она как раз перед этим видела передачу о лошадях)… А женщина говорила уже что-то другое еще пару остановок, прежде чем они вышли, она тоже смеялась, потом… Потом была дискотека, и посреди журчащего моря ритмов она слышала шепчущий тихий растягивающийся голос: «Не с-с-спать, не С-с-СПАТЬНЕСПАТЬНЕ…». Она уже не помнила, что было дальше, но то, что она ни с кем не переспала – это точно.

Это сталось позже и многократно повторялось с теми парнями, которые были «собаки» и «спать» с ними было «нельзя», но запретное притягивало, забирало ее соки, сводило ее жизнь до сводящего с ума звука поскрипывания кровати и собственного дыхание, снова и снова, до пресыщения… Порой она ненавидела саму себя и видела внутри ту старую женщину, которой она станет, когда больше не сможет делать то, что нельзя. Ее спасали от безысходности те же науки, литература, которую она читала много и с упоением, не останавливаясь даже перед Кантом и Ницше. Оксана пыталась найти в этом нечто, некую высшую опору. Но не раз думала о том, что если бы все сложилось по другому, она встречалась с «хорошими» мальчиками и не думала о старости, ее бы все равно тянуло к чему-то мерзкому и противному. Часть ее – наверняка. Может, она просто испорчена, как гнилое яблоко? Она гнала от себя эти мысли, потому что знала, что они – могила. И, в общем, ей это удавалось, за редкими периодами стресса, в основном до начала менструаций, ее жизненный тонус выплывал на поверхность, словно спасительный буек надежды. В конце концов, она красивая и сложная девушка, равно обладающая умом и сексуальностью. Видит бог, у многих нет ни того, ни другого.

Успокоив себя, Оксана, как обычно, принялась наводить марафет.

В голове Володи продолжал настойчиво звучать «Рэйдж», и он ничего не мог с этим поделать. Немудрено – вчера весь вечер балдел под него на полную громкость. Настоящая, сильная музыка. Жаль, что он не может позволить себе приобрести электрогитару – скопил бы, да нечего. У них в школе ребята как-то хотели скинуться и сделать свою группу; это была классная идея, но, как всегда, не в свое дело вмешались родаки и все полетело. «Отсыревшие» предки видно хотят, чтобы все их детки слушали только нудотину вроде Пугачевой, АББА, и еще песни-пляски в исполнении ансамбля «Самоцветы». Сами тащатся и других заставляют. Впрочем, Вова философски оценивал этот конфликт «отцов и детей», как печальную неизбежность, вроде хождения на пары. Все же лучше, чем сидеть на армейских хлебах. Можно себе кое-что позволить. Вроде той же музыки под травку – такая вещь! Полный кайф. Один раз после подобных экспериментов Володю даже посетило совершенно неземное ощущение – типа, он держит на своем указательном пальце весь земной шар и крутит его туда-сюда, а вокруг прыгают звезды. Это еще ничего, шала и не такое дает. Трава и металл, вот две вещи, которые спасают мир. Но большинство этого не понимают, и, в их числе препод Корзененко, а попросту Корз, и его убийственные «Входные потоки». Чтобы на втором курсе была такая лажа! На одной из бесконечных пар в большой аудитории (это была лекция) он четко и однозначно охарактеризовал его (Корза) на деревянной поверхности перочинным ножиком, как а) «поца» и б) «лоха». Это было чистой правдой, но что с того, если по этому предмету проблемы возникают у него, а Корз их создает? Гребаная учеба. Ну и ну ее на… Володя вытащил из кармана кожаной (почти кожаной, если на то пошло) черной отпадной курточки небольшой прокуренный плейер и воткнул подушечки наушников в уши, зафиксировав себя пребывающим на прохладной облезлой скамеечке возле здания института, предающимся мощным металлическим аккордам бессмертного «Slayer». Мысли о паре тонули в них беспомощными утлыми суденышками во время вселенского шторма. FUCK IT ALL преподов, и Корза в частности, ему особый привет. Как говорил Курт Кобейн, «до встречи под землей!».

Катя Бузникина в синеньких джинсах и светло-сером свитерке, обозначающем высокую полную грудь, стояла у буфетной стойки и ее премилое бледненькое овальное личико выглядело рассерженным, нет – просто разгневанным! Она стремительно уплетала уже вторую булочку с маком и подумывала о третьей. Ну вот, когда она волнуется, ей всегда так хочется кушать! Просто безобразие. Сегодня все идет кувырком. Все началась с мамы (с нее всегда все начинается), с их нехорошего спора за завтраком о домашних обязанностях (что она делает, что нужно делать, как нужно делать, почему нужно делать) – как будто она сама их прекрасно не знает! Если мама идет в гости, то ей вовсе не вменяется заниматься генеральной уборкой лишь потому, что потом в гости придут к нам. Для этого есть отдельное время – по субботам, на выходных. Нельзя превращать жизнь в сплошное подлизывание пыли, и только потому, что мама столь щепетильно к этому относится. Потом по дороге соседская собака лаяла на нее с нездоровым энтузиазмом, в автобусе толкнули, а вдобавок этот ужасный Андрей так и не появился с ее тетрадкой, И что ей теперь делать на этой паре?!.. Сидеть, считать звезды? Писать на листиках – это неэстетично. И двойная работа впридачу, все равно придется переписывать. Она всегда ценила свои чистенькие ухоженные, как и все остальное ее хозяйство, тетрадки, где всегда есть все. И вот. Если Андрей потерял, то она его просто убьет. Нет, хуже: она заставит его переписать весь конспект, от корки до корки! Иначе пусть забудет, как ее зовут, и пеняет на себя. Почему люди так любят подводить других?! Это что, талант такой редкостный? Для них – мелочи, а для нее, Кати, они очень важны. Неужели нельзя этого понять? Как только начинает казаться, что все в порядке, кто-то, да обязательно развеет эту губительную иллюзию. А ведь для счастья ей надо – всего ничего! – сущие пустяки: чтобы родные проявляли чуть больше понимания, чтобы собаки вели себя прилично, чтобы вещи находились на своих местах, и их можно было бы найти, и чтобы тетрадки – да, тетрадки! – отдавались тогда, когда тебе это обещают. Ну, Андрей, погоди ж ты, я тебя увижу!.. Ты услышишь многое, что тебе будет полезно знать. Может, подействует. Бури негодования продолжали бушевать в ней с неутихающей силой, хотя и по нисходящей. Катя поняла, что без третьей булочки ну никак не обойдешься. Это было для нее подобно маслу, что лили на воду опытные моряки, дабы на время усмирить стихию. Скоро она успокоится, и мир снова примет для нее светлые очертания, а пока… Что ж, если не можешь справиться с собой – то страдает желудок.