Пугало исчезает в полночь

— Разве ты не веришь в Великого Духа , Нил ? — подначивали мальчишки , Ник и Фредди , а также Чак Мейсон , их дружок с соседней фермы , и ещё несколько ребятишек с других мест .

Нил кротко улыбался и жал широкими плечами .

— Все мы верим в одно и то же , только каждый называет это по - разному , — отвечал он .

У Нила была тёмная , коричневая , как земля в поле, загорелая кожа , и белые зубы с чуть выдающимися вперёд верхними и нижними клыками , отчего улыбка его казалась чуточку нечеловеческой и самую малость хищной , так что бабушка всегда щурилась и говорила ему — «Не скалься , отродье» .

Нил на это только хохотал .

В его маленьких, узких чёрных глазах жило по дьяволу , как с гордостью говаривал отец мальчишек - Миллеров . Он относился к Нилу с любовью хозяина , который завёл себе хорошую собаку , хотя понимал, конечно, что было уже не то время , чтоб к индейцам так относиться — теперь их просто ненавидели . У других на фермах не было такого помощника , как Нил . Даже за деньги не было . Чёрные работали вполсилы , с ленцой , и всё больше тянулись на свободу . Других индейцев сюда было не заманить . Тоже, черти, больно свободолюбивые . А Нил ковырялся с землёй , собирал подсолнечник , ухаживал за лошадьми и коровами , чинил по дому и в сарае , неплохо водил машину и был послушен , и правда , как пёс . Глава семейства нашёл его мальчишкой на дороге , когда Нилу было только семнадцать и он жестоко болел пневмонией . Нил не говорил , откуда сбежал и как оказался в таком плачевном состоянии . Но после того , как Миллеры его приютили и выходили , стал работать на них — за еду и кров . Денег ему не платили . Он их никогда и не просил . Так повелось, что Нил Блэкмор стал жить здесь , в Теннеси , на ферме, и знал эти земли , как никто другой .

Ведь они принадлежали его народу .

Лето в тот год было жарким , знойным . Подсолнухи быстро вымахали в росте , выпрямили тяжёлые головы , налились чёрными семенами . Нил много работал в поле и во дворе , и был так занят , что порой забывал поесть — да есть и не хотелось на такой -то жаре. Отдыхая в сени дерева в жаркий полдень , он курил , добродушно попыхивая дымом . Джемма , дочка хозяина, обносила всех едой , и он ел , что дадут , а если не хотел есть , молча закапывал то , что принесли , под деревьями . Когда зной становился невыносимым , Нил доставал флейту и играл на ней . Он казался безразличным ко всему , но на самом деле был хитёр и хорошо видел , что белокурая Эбигейл Мейсон , средняя соседская дочка , зачастила к Миллерам на ферму и , красиво устроившись с подружкой , Джеммой , на лужайке в тени высоких сахарных клёнов , всё смотрела на него . Девушкам уже подошло двадцатилетие, им хотелось и прихорашиваться, и любезничать.

Нил всё чаще останавливал прямой , далеко не робкий взгляд не на ней , а на её старшей сестре , Морган. Они с Эбби были неразлучны , в возрасте разница между ними составляла год или два. Она была девушкой строгой и прямой , хотела на другой год уехать в Нашвилл и учиться на акушерку . Она не хохотала с другими девушками по уголкам , и не обменивалась сплетнями, и не делилась секретами. У неё не было кавалера , хотя она любила ходить на танцы . Рыжая и вся усыпанная веснушками , она была словно исцелована солнцем . Она так хорошо знала , что будет делать по жизни — но стоило однажды приехать к Миллерам и разок услышать , как ловко играет на флейте- пимак хромой Нил , как её прекрасное будущее стало зыбким и неясным .

Пимак индейцы звали флейтой любви. Флейт таких было много, все — разных тональностей, и звучали тоже по-разному: одна — хрипло и чутко, другая — нежно и ласково. Флейту Нила, его wiíkižo свистелка (небрежное название самих индейцев), вырезанную из кедра, звали Совой: она и кликала по-совиному низко, мелодично. В каждом звуке была глубина и вибрирующая дрожь. Флейта играла всегда тихо, но Морган услышала бы её откуда угодно, даже если была далеко от Нила. Влюбившись в его игру, полюбила она и его, но ответа не получила.

Как всякое юное , любящее создание , она незаметно для себя сделалась несчастна и ревнива , и в ревности своей замечала , что девчушки с округи , её соседки , любили слушать пимак , если оказывались у Миллеров . Юноши обращали на него внимания не больше , чем на пастушью дудку : ну, есть и есть . Но , видимо, не зря пимак был флейтой любовной . Он что - то пробуждал в женском взгляде , заставлял дышать глубже , идти ровнее , чувствовать сильнее .

Дни текли за днями, месяц сменялся месяцем . Миллеры и Мейсоны были дружными соседями и жили счастливо и хорошо , и в каждом их дне был покой , пока средний сын Миллеров , Френк , как-то раз не пропал.

***

Салли с трудом открыла глаза. У неё страшно ломило все кости. Она попробовала вспомнить, что с ней случилось, но последним могла назвать только падение со стены. Понимание, что произошло до и что случилось после, пришло почти сразу. Салли, поднявшись на локтях, проморгалась и обнаружила себя в кровати, в собственной комнате. По счастью, она была одна.

«Что такое я видела» — содрогнулась она и встревоженно посмотрела в окно, но поле за ним оказалось самым обычным. Разве что на него спустились сумерки, густо покрыв землю, и цветки уже опустили тяжёлые головы, покачиваясь на ослабшем ветру на тугих, мясистых стеблях.

Пугала тоже нигде не было.

Но не могло же ей это пригрезиться? Она потёрла глаза кулаками и встала с кровати. Тогда же Салли ощутила давление на череп и коснулась головы, нащупав чуть выше лба повязку.

Значит, она и правда упала со стены, с высоты второго этажа. Как только руки и ноги себе не переломала?

Салли прошлась по комнате и тихонько приблизилась к двери. Вслушавшись в тишину в коридоре, она нерешительно провернула круглую ручку, подумав, что за дверью никого нет, а затем подскочила от испуга, когда на пороге оказалась бабушка Мередит.

— Слава Богу, дорогая, — произнесла та, улыбаясь. — Ты очнулась!

Салли сжала плечи и тяжело сглотнула. Она вспомнила всё, что было в той комнате и от чего пыталась убежать. Не зная, что сказать, она отступила назад, к кровати. Бабушка выглядела как обычно; внешне в ней не было ничего, внушающего страх. Но память-то не обманешь: Салли хорошо знала, что произошло.

И не то чтобы она теперь доверяла бабушке и дедушке .

— Что случилось? — наконец, спросила она.

А спросив, быстро оценила обстановку. Дверь была открыта, и она могла бы, например, оттолкнуть Мередит с дороги и броситься прочь, если та что-нибудь учудит. Правда, одна мысль об этом приводила Салли в замешательство: только вчера всё было в порядке, а теперь…

— Ты была так перепугана, — покачала та головой. Тёмная седина блистала в прядях, аккуратно убранных в узел. — Бросилась вон, словно с ума сошла, и зачем-то сиганула из окна. Детка, это всё ураган. Многие люди от него сходят с ума. Магнитные бури и всё такое.

Салли сглотнула и твёрдо сказала:

— Я помню, что было в спальне, ба. И про Дженнис, и про мёртвых людей на карточках, и про прикосновение со спины. И ты ещё хотела рассказать мне историю. Говорила всякие странности.

— Вот незадача, — сухо улыбнулась бабушка Мередит и, задумавшись, помолчала. — А может, ты вспомнишь, что пила чай с травами?

— Это были простые травы и обычный чай, — возразила Салли. — Не пытайся сказать, что ты меня чем-то опоила.

— Жаль, — заключила та и опустила взгляд. — Могла бы на это купиться.

Между ними повисло молчание, но для Мередит оно, верно, не было неловким. О неловкости Салли тоже не думала. Её охватил страх, а потом — непонимание, что же, чёрт возьми, такое здесь происходит.

— Но ведь ты по-прежнему моя бабушка, — неуверенно заключила она.

Мередит только улыбнулась. Сумеречные синие тучи бросали густые тени на её застывшее лицо.

— Конечно, а ты как думала? Ты знаешь меня с детства, милая. Я всегда была и буду твоей бабушкой.

— И ты не притворяешься ею? Может, ты просто приняла… или приняло… её облик?

Мередит улыбнулась, качая головой.

— Клянусь Господом, нет. Если ты думаешь, что я на самом деле мертва, или поклоняюсь дьяволу, или, как в сказке про Красную Шапочку, только обернулась твоей бабушкой, то, наверное, ты точно не в себе. Даже я тебе это скажу.

— Я так не думаю, — возразила Салли. — Но то, что я увидела, не поддаётся никакому объяснению.

— Так может, ты это себе выдумала? Или выпала из окна, залюбовавшись на грозу, и тебе всё привиделось? — мило улыбнулась Мередит, сложив на животе руки. Салли упрямо помотала перевязанной головой. — Жаль. А в детстве тебя было легче одурачить.

Салли потянулась к телефону, исподлобья поглядела в блёклые старческие глаза и не увидела в них ни отголоска жалости или тепла. Только пытливое, выжидающее выражение, как у затаившейся перед броском змеи.

— Зачем тебе это? — спросила Мередит. — Мы же беседуем, Салли. Это было бы невежливо.

— Я позвоню копам или домой, — заявила Салли. — А может, сразу и туда, и туда. Что ты на это скажешь?

— Многие здесь знают историю, милая, — ответила Мередит. — Думаешь, зачем иначе тебя отправили сюда родители?

— Вот в это я не верю, — отрезала Салли. — Я не верю, что они сделали это специально.

— Что ж, твоё право.

— Ты ведь можешь и соврать.

— Могу, конечно, — согласилась Мередит и переступила с ноги на ногу. — Почему бы тебе это не проверить? Я скажу так: наверняка, твои мама и папа даже не возьмут телефона. Я уже звонила им и сообщила, что пока работаю с тобой. Вам незачем разговаривать.

— Тогда вижу только один вариант. Я сбегу отсюда любым способом.

— Сбежишь? Ну-ну. Даже если тебя не остановит Он Сам или мы, это сделает полиция или кто-нибудь из местных. Как думаешь, они могут рассказать тебе историю? Вполне. Легавые закроют тебя в камере с решёткой и нашепчут на ушко то, что должна нашептать я. Если хочешь проверить и это, пожалуйста, — и она отступила в сторону, простерев руку в к двери, — я не буду останавливать. Но, если ты живёшь здесь и не знаешь истории, тогда тебя ждут большие неприятности.

— Неприятности какого рода?

Бабушка Мередит неприятно улыбнулась, обнажив зубы.

— Узнаешь. До Пляски Солнца осталось всего ничего. Там будет видно.

А потом, пятясь и не спуская с Салли глаз, вышла за дверь.

***

Салли звонила домой столько, что сбилась со счёта. Телефоны родителей взаправду не отвечали, и она позвонила в девять-один-один, но ей вежливо сказали подождать. А потом холодный, вежливый женский голос в трубке поинтересовался: рассказали ли тебе историю, Салли Хэрроу?

Салли отключилась.

Просидев у себя в комнате до темноты, она решилась выглянуть наружу, тем более, была уже ночь, и часы показывали почти что двенадцать. Она даже не помышляла о том, чтобы спуститься на кухню за едой: голод и жажду можно было перетерпеть. Она вышла затем, чтобы разведать обстановку и в случае чего дать дёру из дома. Если бабушка права, она должна быть очень осторожна. Лучше не попадаться никому на глаза. А убраться отсюда можно и пешком, особенно если скрыться в лесу. Но Салли посмотрела в окно на поле и съёжилась. То, что пугало оживало по ночам, она уже прекрасно знала и ничему не удивлялась.

«Допустим, это правда, — сказала она себе. — Тогда бесполезно сомневаться в этом, потому что иначе можно угодить в беду. О том, что именно здесь происходит и как это возможно, я подумаю, когда сбегу». Так она поняла, что человек может привыкнуть и принять, как данность, всё, что угодно. Даже то, что раньше казалось нереальным и невозможным.

Салли прошла по тёмному коридору до самой лестницы и поглядела вниз. Ей показалось, что на стенах пляшут блики горячего пламени — будто в гостиной кто-то развёл живой костёр. Салли даже почувствовала дуновение жаркого воздуха у себя на лице и притаилась за лестничными перилами, присев на ступеньках. Уже там она хорошо слышала голоса бабушки и дедушки, раздававшиеся внизу:

— Как ты думаешь, она услышала хотя бы какую-то часть? — это был дедушка.

— Думаю, что нет, — а это бабушка. — Она была совершенно без сознания, и я не знаю, что же там случилось, когда она упала со стены. И главное, ни одного ушиба, ни одного перелома.

— Он к ней благосклонен, — проскрипел дедушка. Его голос ночью был странно не похож на его же голос днём. Он был будто бы просыпан песком. — Мне это не то чтобы нравится.

— Мне тоже. Они говорили, он кровью вороны написал у нас на пороге айо-ху-хис-ди. Что это значит?

— Это язык тсалаги. Почём мне знать. Но знак недобрый.

— Очень недобрый. Нам надо с ним разобраться. Из-за девчонки он бродит теперь не только в поле, и это пора остановить.

Оба помолчали.

— Мы обязаны сделать так, чтобы она стала одной из нас.

Салли пробрала дрожь. Сжав плечи, она обдумала последние слова. «Одной из нас» — что они означают? Одной из нас — это кем же? Вдруг Мередит резко сказала:

— Тихо. Дженнис говорит, что кто-то подслушивает нас там, на лестнице.

Роберт помолчал. Затем неуверенно прошамкал:

— Думаешь, это она?

— Думаешь, думаешь, думаешь, — бабушка вздохнула. — Я ничего не думаю: я слушаю голоса мёртвых. Вряд ли это она. Ах, жалко, что Дженнис слепа: но это не страшно, у покойников тонкий слух.

Салли тут же встала и, запнувшись на ступеньке, быстро, но тихо поднялась обратно в тёмный коридор. Ей начало казаться, что каждая запертая дверь прятала за собой кого-то неживого и жуткого, и Салли неуверенно замерла наверху площадки. Единственное, чего она боялась так же сильно — что бабушка и дедушка поднимутся к ней.

Вдруг она услышала тихий вздох прямо себе в ухо, и чья-то ледяная рука обхватила её за плечо, а другая легла ей на губы. От руки пахло прелым сеном, жирной чёрной землёй, краской, дёгтем, соломой и металлом.

— Не бойся, — вздохнули опять, но только откуда-то сверху и с другой стороны. — И не кричи, иначе их разбудишь.

Салли хотела поглядеть себе за спину, чувствуя лопатками прикосновение к чему-то несопоставимо более большому, чем она сама, и в то же время предпочла бы остаться в неведении. Справившись с дрожью от испуга, она покорно сделала первый шаг и пробормотала в чужую руку:

— Кого?

— Усопших, разумеется, — отвечал голос, и кто-то повёл её вперёд. — Иди и не оглядывайся.

Салли было нечего делать. Она себя чувствовала, как в капкане. Кругом враги: кому доверять? Поднимет шум — и прибегут её родственники, которым больше она верить тоже не могла. А тот, кто был позади, пока не делал ей ничего плохого. Салли опустила глаза вниз и едва различила, что руки у него были покрыты перчатками, а цвета она разобрать в кромешной тьме не могла.

Она прошла одну дверь, и рука на её плече окрепла. За дверью что-то заскреблось, зашуршало.

— Дальше, дальше, — выдохнул голос, и Салли почудилось, что его обладатель пошёл быстрее, а значит, быстрее пошла и она. — Не слушай, что они тебе говорят. Это опасно.

— Откуда мне знать, что ты не опасен? — хотя голос был тих и бесцветен, она чувствовала, что он принадлежал мужчине.

— Ниоткуда, — моментально ответил он, и теперь Салли казалось, что голос звучал откуда-то сбоку, из темноты. — Но ты же не хочешь, чтобы они нагрянули к тебе в комнату прямо сейчас?

— Нет.

— А они нагрянут. Но мы их обхитрим.

Вдруг из-под одной двери скользнула тень, и что-то схватило Салли за ногу. Она коротко пискнула.

— Пни её ногой!

Салли что есть сил пнула и увидела, что это была тонкая чёрная лента, попытавшаяся обвить её лодыжку. Тот, кто шёл сзади, убрал ладонь с губ и крепко обхватил её талию.

— Берегись.

Другая дверь, слева, резко открылась, и полотно хлопнуло о стену. Салли бросила беглый взгляд в проём, и на затылке её зашевелились волосы. Там стоял целый сонм мертвецов, бледных, покрытых вуалями и саванами, в траурных одеждах, видневшихся в прорехи. Глаза их горели белыми тусклыми точками. Салли вжалась спиной в грудь того, кто был позади, но не услышала его сердцебиения. Однако было не до того: отворилась дверь справа, и там было столько же усопших.

— Что происходит?!

— Они нас нашли, потому что ты не послушала старую калошу Мередит. Держись!

И её ступни оторвались от пола. Салли вскрикнула, тут же от испуга зажав себе рот рукой. Кто-то подхватил её на руки и стремглав помчался по коридору, так быстро, что стены по обе стороны превратились в размытые пятна. Коридор же был гораздо короче, лихорадочно подумала Салли, и откуда здесь столько дверей? А они всё открывались, и за ними стояли мертвецы. Они не тянули руки и не произносили ни звука, но Салли обмирала от ужаса. У неё заполошно билось сердце. Казалось, вот-вот оно выпрыгнет из горла. Она вжалась лбом в плечо того, кто нёс её. Во тьме его лица не было видно, но Салли почему-то чувствовала — он не сделает ей ничего дурного.

Двери открывались всё быстрее и быстрее, обгоняя незнакомца, но и тот был стремителен, и Салли, боясь, что он выронит её, крепко обняла его за плечо и шею, ощутив на пальцах грубую, колючую ткань. А затем он всё же вырвался вперёд, оставив двери за спиной, и Салли увидела где-то в разомкнувшейся тьме узкую полоску света из-под двери. Тогда-то она и поняла: это была дверь её собственной комнаты.

Незнакомец простёр руку и повёл ею. Салли только теснее прижалась к нему, не желая упасть, но он легко держал её и одной рукой. По велению его воли, дверь с тихим скрипом приотворилась, и незнакомец влетел в неё. Тогда-то Салли и увидела, что сонм мертвецов всё это время бесшумно преследовал их, надвигаясь из темноты плотной стеной, хотя казалось, что они даже не двигались.

— Быстрее! — взмолилась она. — Они нас догоняют!

— Не догонят, — шепнул голос.

Дверь с грохотом захлопнулась, Салли услышала щелчок проворачиваемого замка. Стоило им ступить на порог, как свет моргнул и погас, окно распахнулось настежь, громыхнув обеими створками, и незнакомец бесстрашно прыгнул в ночь.

Глава восьмая. То, что случилось в полночь

Стояла беспокойная ночь, и ветер, пускай утихший — уже не та буря, что крушила деревья в щепы — шевелил цветы подсолнухов, закрытые до самого рассвета. Поле было, что море, от одного края земли до конца другого, в сизой, холодной мгле. Крепко зажмурившись, Салли ощутила дуновение воздуха прямо себе в лицо и почувствовала по толчку и затем удару, сотрясшему её тело: тот, кто держал её на руках, спрыгнул на землю. Зашуршали высокие стебли, под ботинками захрупала земля.

Потом всё замерло и стихло. Он остановился.

Салли, дрожа, боялась открыть глаза. Она не хотела ни секунды думать о том, что увидит. Ей казалось: если это случится, от страха у неё не выдержит и остановится сердце. Когда голос над ней заговорил, Салли закрыла лицо ладонями. Она помолилась бы, вот только не помнила ни одной молитвы.

— Они стоят вон там, в окне, и смотрят на нас. Но, конечно, не видят. Только слышат. Не бойся. Погляди.

Рук Салли коснулись чужие пальцы, длинные и холодные, шершавые и грубые. По одному лишь прикосновению Салли поняла: это перчатки. Перчатки из жёсткой ткани. Её руки мягко отвели в стороны и опустили себе на плечи, и Салли оцепенела, увидев прямо перед своим лицом пугало.

Живое пугало.

Его лицо было покрыто когда-то бежевой, теперь — грязной и бурой, измочаленной непогодой и временем холстиной. Она так плотно облегала голову, что походила на маску, пошитую из пёстрых, но уже давно потерявших всякий цвет и очень грязных лоскутов. Салли вполне могла бы различить с такого расстояния — меньше двух ладоней между ними — очертания подбородка, выступающие скулы и даже горбатую спинку носа. Темнеющие провалы глазниц были покрыты тенями; сами глаза — намечены двумя грубыми крестами из побуревших от старости ниток. Заштопанный рот давно рассохся: кое-где стежки остались, а где-то торчали вместе с соломой прямо из холстины. Салли вздрогнула и подалась всем телом назад, и пугало так живо проследило за её движениями, что стало очевидно: в отличие от мертвецов с фермы, оно было зрячим.

Правда, теперь оно молчало.

Салли робко убрала руки с его плеч и прижала их к груди. Отодвинувшись от него как можно дальше, она глядела и не верила, что оно и впрямь живое. Пугало резким, ломаным движением склонило вбок голову и посмотрело в ответ прямо на неё.

— Даже если они захотят, не выйдут в поле, — вдруг шепнули над ухом у Салли, и она вздрогнула и пугливо обернулась. Пугало молчало. Из-под его зашитого рта не вырвалось ни звука.

— Кто это сказал? — запнувшись, резко спросила она.

— Я, — вновь шепнули, но с другого бока, и макушки Салли что-то легко коснулось, подобно птичьему перу или дуновению ветра.

А затем Пугалу на плечо опустилась чёрная, как ночь, большая ворона, крепко взявшись когтями за его рубище. Поглядев на Салли маленькими, чёрными глазками, похожими на блестящие пуговки, ворона приоткрыла крупный, острый клюв, и из него послышался тот самый голос, что звучал и в доме: