Послание с «того» света

– И это ты говоришь мне?

– Таки да! – взмахнул он рукой, нащупывая на тумбочке бифокальные очки в тяжелой черепаховой оправе. – Ты развела меня с тремя женами. С тре-мя! Последняя, заметь, была нашего колена Израилева!

Повисла зловещая тишина. Пока Аркадий завязывал пояс своего велюрового халата, Ираида Львовна готовилась к наступлению. Набрав полные легкие воздуха, она завопила:

– Не напоминай мне за этих мерзавок! Слышишь? Ни одна из них не стоила доброго слова! Только и думали, как повесить на тебя алименты и оттяпать кусок нашей квартиры.

– У тебя оттяпаешь! – скривился Певзнер-младший, направляясь в ванную. – Дня после этого не проживешь.

– Ах, ты ж халамидник! – задохнулась от гнева женщина. – Вычеркну из завещания, и будет тебе полный тепель-тапель. Ой, я ж забыла: наследство-то твое – ку-ку! Все сперли, супостаты, чтоб их выводили гулять в ошейнике!

Через полуприкрытую дверь он слышал, как мать «разговаривает» по телефону со своей «заклятой подружкой» Софьей Израилевной Ицыкович. «Беседы» эти, рассчитанные исключительно на его уши, Певзнер называл про себя «театром одного актера».

– Ой, Софа, даже не спрашивай! – страдальчески стонала Ираида Львовна. – Чтоб всем врагам было так, как мне сейчас!.. Да ничего особенного – Аркаша загоняет маму в гроб, чтоб ему стать мишенью для голубей! Каждое его ядовитое слово поднимает мне давление на два столбика и увеличивает уровень сахара в крови. Он хочет-таки, чтоб я умерла и освободила жилплощадь, которую он тут же отдаст какой-нибудь проходимке… И не говори, дорогая: сыновья – это жизнь, выброшенная в форточку!

Громко хлопнув дверью, Аркадий встал под душ. Нежась под горячими струями попахивающей хлоркой воды, он решил, что сегодня останется ночевать в мастерской. Если не делать пауз в общении с матушкой, недолго и в Кащенко перекочевать. И как отец умудрился не спрыгнуть с мозгов, прожив с ней столько лет?

Выходя из ванной, Аркадий унюхал доносящиеся из кухни аппетитные запахи и услышал совершенно спокойный голос матери: «Нет, Софа, никакая она не французская… Врет, как адвокат. Уж я-то, мать художника и вдова искусствоведа, в красках разбираюсь… Говорю тебе: плешь свою она красит разогретой баночкой йогурта с добавлением двух столовых ложек хны и одной – басмы… А что ей вообще может идти с таким патриотическим носом? Им же жуков из-под коры доставать можно!.. Нет, ну ты – совершенно другое дело. Ты – дама эффектная, представительная…».

Певзнер хихикнул. Только вчера в телефонном разговоре с носатой Розой мать сказала о Софье Израильевне: «Если эта каменная баба с острова Пасхи купит гимнастический обруч, он будет ей как раз впору».

Увидев на пороге сына, мадам Певзнер стала закругляться: «Ладно, Софочка, встретимся на вернисаже. Критики пишут, что это – не картины, а «марсианские хроники»… Я, как вдова искусствоведа, хочу в этом убедиться.

Стол был полностью накрыт к завтраку. Там стояли внушительных размеров пиала с золотистым бульоном из куриной грудки, холодец из петуха, гречневая каша с куриной «котлеткой» во всю тарелку, салат из свежей редиски со сметаной, ароматный яблочный пирог и пузатая прозрачная чашка с белым чаем, который, по мнению Ираиды Львовны, нормализует гормональный обмен и способствуют снижению веса. «Ведь ты не хочешь похудеть?» – подначивала она сына.

Это был запрещенный прием. Похудеть Аркадий Маркович хотел уже лет пятнадцать, но у него ничего не получалось. Двигался он мало, ел много, наследственность имел соответствующую – и мать, и покойный отец габаритами обладали отнюдь не балетными. Периодически он, конечно, брался за себя: пил новомодные капсулы, ходил на иглоукалывание, принимал слабительные средства, глотал вызывающие чувство насыщения таблетки, истязал себя диетами, даже одно время носил на мочке уха специальную клипсу. Но акции эти были кратковременными, и вскоре все возвращалось на круги своя.

– Мам, я же просил тебя не наваливать мне столько, – поморщился Аркадий, глядя на стол. – Из-за тебя я скоро стану похож на Винни-Пуха.

– Да чтоб наши недруги так жили, как тут навалено! Я же специально тебе все облегченное готовлю: бульончик, холодчик, котлетка – все же из птицы. Где тут холестерин? И пирог вон – не с мясом, а с яблоками. Ты ж на весь день усвистишь…

– Да, после Голопуза я – сразу в мастерскую. Хочу закончить «Весенние блики». Если вдохновение будет, поработаю ночью.

– Ну вот, – хлопнула она ладонями по столешнице, – стало быть, это – твой суточный рацион. Если бы ты не психовал, я бы привезла тебе в мастерскую теплых вареничков со сметанкой… Да и прибраться там уже нужно…

– Мам, хватит об этом! – повысил голос Аркадий. – Сто раз уже говорено: когда я пишу, отвлекать меня нельзя.

– Да что ты там пишешь, – скривилась Ираида Львовна, ковыряя чайной ложечкой яблочное нутро пирога, – одни сучки и сморчки! Ну, кто из вменяемых людей в наше гнусное время покупает пейзажи? Ты ничего не смыслишь в конъектуре рынка.

– Мам, прекрати…

– Не прекращу! Был бы жив отец, он бы тебе, балбесу, объяснил, что писать надо абстракцию. Она сейчас в каждом офисе, в каждом предбаннике висит. Чем непонятнее сюжет, тем дороже картина, а ты все елки-палки да речки-вонючки изображаешь. Вся дача ими уже забита.

Аркадий раздраженно засопел. Почти все его однокашники по Суриковке давно колотили звонкую монету: Вадька Авдеев выставлялся в Париже и Праге, Вовка Каценберг – в Греции и Китае. Их работы находятся в частных коллекциях Германии, Японии, Канады, Швеции, США, Мексики. Венька Муравкин уже лет шесть как участник аукционов в Дрюо, Дюране и Николсоне, член Международной федерации художников при ЮНЕСКО. Полотна Пашки Борисоглебского украшают стены жилищ принца Монако, представителей деловой и политической элиты России, звезд кино и шоу-бизнеса. Пресса его давно величает выдающимся мастером отечественной живописной школы. А чего достиг на этом поприще он, Аркадий? Да ничего! Он не просто застрял на нуле – он возвелся в степень N минус единица. Правильно говорит мать: «На хлеб зарабатывают руками. На масло – головой. На икру – идеями». Он завис на первой стадии, как муха в глицерине. И это обидно. Ни славы, ни денег.

Певзнер наквасил горчицей кусок холодца, механически оправил его в рот, запил харч ненавистным масляным чаем и даже не поморщился. Мысли его были весьма далеки от утренней трапезы. Он раздумывал над причинами своего хронического невезения.

В профессиональном плане ему не фартит. В личной жизни тоже – ни жены, ни ребенка, ни котенка. Крепким здоровьем похвастаться не может. Внешностью тоже бог обидел. Что бы там мать ни говорила, он же не совсем слепой. Когда-то у него была завидная шевелюра, но от нее уже ничего не осталось – облез, как старая кроличья шапка.

– Что-то ты, сына, неважно выглядишь, – подбросила «дровец в топку» Ираида Львовна. – Стал похож на свою паспортную фотографию. Давай-ка мы съездим с тобой на море. Ты позагораешь, попишешь, впечатлений наберешься.

Аркадий молчал, ему не хотелось ничего – ни моря, ни солнца, ни впечатлений. Только покоя.

– Не надо инсценировать раздумья, – повысила голос мадам Певзнер. – Мама плохого не предложит. Если ты переживаешь за эти проклятые денежные знаки, то ничего себе даже не думай – у меня есть заначка на черный день.

– Так то ведь на черный…

На челе Ираиды Львовны появилась горестная складка.

– Ой, сына, он уже наступил. Средь бела дня, практически на глазах соседей, чтоб им икалось и не глоталось, из квартиры известного искусствоведа выносят коллекцию уникального холодного оружия, картины, антикварные вазы, столовое серебро, севрский фарфор, французские миниатюры, кожаные плащи, шубу из баргузинского соболя, видеокамеру, новенький ноутбук, драгоценности на… сумасшедшие деньги. Одно только ожерелье гранатовое, подарок свекрови моей, Ривы Абрамовны, чего стоит… Семейная ж реликвия, чтоб им уже руки поотсыхали по самое горло… И хоть бы кто остановил этот беспредел!

Она потянулась ножом к яблочному пирогу и, оттяпав шмат величиной с утюг, положила его на блюдо перед Аркадием. Тот благополучно уверетенил «подклад», продолжая думать о своем.

– Аркаш, переходи на портреты! – прозвучало у него над самым ухом. – Вон Эдька Марцан, чтоб ему в сортире утопиться, плюнул на свои прославленные натюрморты и шарашит фейсы рублевских жен и любовниц. Теперь у них с мамой не жизнь, а чистый цимес! Небольшая акварелька с одним рылом – двести евро, с тремя – уже четыреста. Портрет маслом формата А1— тысяча семьсот. На две образины – почти три, на три – три с половиной. В валюте, сына! Так чем мы хуже?

– Я подумаю, – пробубнил Певзнер набитым ртом. – Я сейчас в голове другой вопрос обнаружил: если вещи окажутся, действительно, нашими, может, нужно порядкоблюстителя как-то отблагодарить?

Ираида Львовна аж поперхнулась.

– Что значит «если»? В представленном добре ты просто обязан опознать наше имущество. Должны ж мы хоть что-то компенсировать! А Голопуз перетопчется и без вознаграждения. Один умный российский император на приказе об увеличении зарплаты городовым начертал: «Я б этой свинье вообще не платил, ибо сама себе пропитаться всегда найдет». Тема закрыта.

Аркадий с трудом вылез из-за стола, натянул на себя связанный матерью свитер, с кряхтением обул начищенные ею ботинки, повесил на плечо купленную родительницей сумку и выплыл из квартиры на лестничную площадку. Ираида Львовна метнулась следом и стояла рядом, пока за сыном не приехал лифт. Затем побежала на балкон, чтобы полюбоваться на проход Арика через двор.

Перед кабинетом Голопуза Певзнеру довелось просидеть около часа. В узком коридоре народу было не протолкнуться. Все время кто-то сновал туда-сюда, хлопали двери, бегали девушки с бумагами, люди в форме доставляли на допрос разномастных отморозков, те пугали полицейских своими адвокатами, обзывали их нелюдями. Последние в долгу не оставались, демонстрируя буянам элементы несоблюдения их конституционных свобод.

У Певзнера закружилась голова. Наклонившись вниз, он стал растирать уже слегка осеребрившиеся виски и вдруг услышал:

– Певзя, ты или не ты?

Подняв глаза вверх, Аркадий увидел склонившегося над ним Дениса Горобченко, бывшего однокашника по изостудии. Они не виделись уже лет пятнадцать, а, может, и все двадцать.

– Ну и жабры ты отъел, родимый, – скалился тот, пытаясь обнять Певзнера. – Сам-то где сейчас малюешь? А здесь что делаешь?

– Да хату мою обнесли. Явился на опознание вещей. Уже час тут кукую.

Горобченко ухватил его за рукав и поволок к одетому в «намордник» окну.

– Ты не поверишь, я тоже – «терпила», – почти радостно сообщил он Певзнеру. – Обчистили меня, как липку. Рассказываю: пришел я в ночной клуб, познакомился там с барышней. Выпили мы с ней по два коктейля… Больше ничего не помню – потерял сознание. В себя пришел уже в реанимации, без часов швейцарских, без печатки и главное – без портмоне. Эскулапы сказали, что я еще хорошо отделался – организм крепкий. Мне такой дряни сыпанули, что мог и ласты склеить. Вот так в нашем с тобой возрасте знакомиться с девушками.

– Певзнер здесь? – прервал его тираду Голопуз, высунувший в коридор свою лохматую голову.

– Здесь! – отозвался тот и, не простившись с Денисом, ринулся на опознание.

Вещи оказались чужими, и до антиквариата им было так же далеко, как подмосткам сельского клуба до сцены Большого театра. Зря только время потеряно. Признать этот хлам своим означало бы отказаться от, достаточно дорогого, кровного, если оно будет когда-то найдено.

Прощаясь со следователем, Аркадий обратил внимание на картины, висевшие в его кабинете. Даже не картины, а постеры в дешевых пластмассовых рамках. Причудливые каляки-маляки, грубые цветовые пятна, ломаные линии. Абстракция, итить… Опять матушка оказалась права. Если даже в полицейском околотке такое вешают, чего ждать от офисов предпринимателей? Нужно и впрямь менять профиль. Эпоха березок безвозвратно канула в Лету.

В мастерскую Певзнер попал только к трем часам. Переоделся, стал у мольберта и вдруг понял, что закончить «Блики» уже не сможет. Он работал над ними больше месяца, но удовлетворения от результата все не было. Лет десять назад достаточно было наложить грунт, и картина размером сорок на шестьдесят была готова за день. Это был период, когда его шарахало от реализма в авангард и обратно. Тем не менее, результаты были. Были выставки, признание со стороны маститых собратьев по кисти, многочисленные публикации в прессе. Его хвалили за живость таланта, уникальное сочетание традиционных техник и инновационных методик, необычайно свободную манеру кисти. Журнал «Художник» писал тогда: «Произведения Аркадия Певзнера наполнены яркими красками и впечатлениями от проделанных им путешествий. Жадно впитывая атмосферу каждого из них, художник переносит нас в пучину пережитых им событий, искусно отражая яркое и интригующее мгновение времени».

А сейчас он вымучивает каждый мазок, а изображение не оживает. «Блики» не излучают энергии, так… сплошные световые пятна на озерной глади. Выписался он, что ли? Матушка называет это состояние творческим кризисом и предлагает ему всколыхнуться. И если она настоит на своем, он поедет с ней на море, куда денется.

За всю жизнь по-крупному он ослушался родительницу всего один раз, когда впервые женился. Правда, сделал это по-воровски. Пока Ираида Львовна восстанавливала здоровье в санатории, он умудрился получить в паспорте вожделенный синяк, дать свою фамилию молодой жене и поселить ее в родительской квартире. Закончился бунт, как и следовало ожидать, печально. Матушка сделала все возможное, чтобы избавиться от нежеланной родственницы и, как обычно, победила. Он же на всю жизнь запомнил: все акции, не завизированные Ираидой Львовной, обречены на провал.

Если бы его, Аркадия, сейчас спросили, как он относится к родительнице, он бы ответил так же, как и еврей из анекдота: «Как к нашей власти: немножко боюсь, немножко люблю, немножко хочу другую».

Впрочем, нет. На самом деле, он сильно любит мать, сильно ее боится и сильно хочет избавиться от ее диктата. Но, будучи человеком неглупым, прекрасно понимает: последнее невозможно. Уже, хотя бы потому, что обойтись без услуг, советов и поддержки Ираиды Львовны он не в состоянии. К тому же, она всегда оказывается права, даже в мелочах. Предлагала ведь привезти ему в мастерскую обед. Отказался. Теперь придется вызывать курьера из МакДональдса – аппетит разыгрался не на шутку. Говорила, что прибраться здесь нужно – так и в самом деле, пылищи везде полно, а он этим дышит. Стекла мутные, пол заеложенный, подрамники в углу паутиной покрылись, даже почтовый ящик на двери забит до отказа. Позвонить ей, что ли? Хотя нет, шороху будет выше крыши. Опять же, моду возьмет сюда шастать, не отвадишь. А ведь мастерская – не просто рабочее помещение. Это – его убежище, нора, зона свободы, куда он сбегает глотнуть кислорода.

После своего первого развода он на полном серьезе собирался перебраться сюда жить, но отсутствие душевой точки и навыков самообслуживания не позволило ему воплотить в жизнь это дерзкое намерение. Зато Аркадий добился права иногда ночевать в мастерской. Но однажды и оно было грубо попрано.

Ранним утром по дороге с рынка Ираида Львовна явилась в мастерскую, дабы «напоить сынульку свежим молочком и накормить еще теплыми ватрушками». Открыла дверь своим ключом и обмерла: на узком, продавленном диване, рядом с ее Ариком, спала голая девица, «забросив на мальчика свое жирафье копыто». В голову матери ударила кровь. С воплем: «Вон – на Тверскую, шалава!» она за волосы выволокла «захватчицу» из помещения, выбросив следом и ее «обноски».

На Аркадия было жалко смотреть. Забившись в угол дивана, он повторял виновато: «Мам, Катька не с Тверской, это – натурщица моя, чессс слово!»

– Это одно и то же. Просто путаны сразу называют цену, – строго ответила родительница и, как ни в чем ни бывало, продолжила, – а я тебе молочишка свеженького принесла. Попей, мой хороший, поди красками вчера надышался».

С тех пор Аркадий сделал зарубку на память: ключ от «убежища» должен быть только у него, иначе это не убежище, а толковище. Он поменял дверной замок и неусыпно бдил, чтобы повода попасть в мастерскую у матери больше не возникало.

Вот и сейчас он отогнал предательскую мыслишку о вызове Ираиды Львовны, и сам отправился в кладовку за тряпкой. Чихая и чертыхаясь, Певзнер неумело развез пыль по горизонтальным поверхностям, перемел кучу мусора из правого угла в левый, залил водой разноцветное пятно на полу. При этом так устал и запыхался, словно в каменоломне весь день проработал – давал себя знать избыточный вес. Права была его вторая жена, говорившая: «Пузо бьется о колени, Это, Арик, все – от лени».

Он тогда расценил ее критику как грубое проявление антисемитизма. Вскоре, правда, и сам заметил, что его походка напоминает движения гусеничного трактора, но к тому времени жены у него уже не было. Марина сделала аборт и вернулась к родителям в Пензу.

Отдышавшись, Аркадий позвонил в службу доставки МакДональдса и заказал: два двойных чизбургера, биф а-ля Рус с беконом, порцию картофеля по-деревенски, морковные палочки, салат «Цезарь», две бутылки «Фанты», три пирожка с ежевикой и карамельно-шоколадное мороженое с хрустящим наполнителем. Хотел добавить еще парочку рыбных сандвичей, но вспомнил, что с понедельника он на диете и взял себя в руки.

В ожидании заказа Певзнер тупо слонялся по мастерской. Сначала подошел к мольберту и прямо на водной глади «Весенних бликов» красной краской написал большой китайский иероглиф. Потом отправился к мутному, засиженному мухами окну и, распахнув его, изобразил на стекле голую девицу рубенсовских габаритов.

Смахивающий в своем рабочем комбинезоне на Карлсона, Аркадий попыхтел к забитому почтовому ящику. Он ногтем отковырнул створку, и к его ногам упали газета «Художник России», несколько рекламных буклетов, информационный бюллетень новой художественной галереи, приглашение на какой-то вернисаж и письмо в плотном розовом конверте со стилизованной сургучной печатью. Осторожно, чтоб не повредить последнюю, Аркадий вскрыл конверт и обнаружил там нарядное, тисненое серебром приглашение, которое гласило:

«Французская художественная галерея «L’INSPIRATION», представляющая перспективных художников из стран Восточной Европы, приглашает господина Певзнера А. М. принять участие в «Славянском арт-фестивале» (SLAVianski Art Festival), который пройдет с 16 по 17 июля текущего года на Лазурном берегу Франции в городе Ницце.

Представляя художников из стран Восточной Европы, мы содействуем развитию связей между Россией и Францией, устанавливаем тесные партнерские взаимоотношения между сторонами с целью пропаганды современного искусства, имеющего славянские корни в Европе и других странах мира. Расходы по оформлению визы, проживанию, питанию и культурной программе организаторы фестиваля берут на себя. Если вы примете наше приглашение, сообщите о своем решении по одному из нижепомещенных телефонов.

С дружеским приветом, председатель оргкомитета Поль Шляпникофф».

Издав протяжный клич триумфатора, Аркадий дернул вниз ручку воображаемого паровозного гудка. Спустя несколько секунд Певзнер уже набирал номер, указанный в приглашении.