Конец света. Детка и Кракен

Глава 6

Спустя некоторое время мужчина начисто вымыт дезинфицирующим средством, побрит для защиты от вшей и еще какой-либо гадости, аккуратно перевязан и накормлен через зонд детским питанием. Я перетаскиваю его на чистые одноразовые простыни и укрываю прохладной стороной термоодеяла.

И наконец-то позволяю себе отдохнуть.

Я совершенно измучена, но на этот раз довольна собой. Запасы жидкостей для питья и коробка с молочной смесью придают мне толику сил и воодушевления. Пока все идет хорошо. Я молодец. А что будет дальше — посмотрим. Не могу сейчас думать о завтрашнем дне. Не хочу портить себе настроение.

Располагаюсь рядом с больным у стены, чтобы не упустить момент, когда наступит пора менять пакет с физраствором, и, обложившись банками с детской семью, вытягиваю гудящие ноги. Снова жую приторно-липкую, драгоценную массу и разглядываю незнакомца.

Теперь мужчиной его не назовешь. Он молод — мой ровесник, а может, даже младше меня. Старшеклассник? Студент? Это к добру или мне стоит расстроиться?

Пока не знаю.

Мне в глубине души хотелось, чтобы спасителем оказался кто-нибудь сильный и всемогущий, как супермен. Чтобы он не только вытащил меня из-под завалов, но, в идеале, смог бы весь этот кошмар остановить, повернул время вспять и вернул все и всех на свои места: маму, папу, тетю Свету с дядей Сережей, мою милую Майку и несостоявшуюся нормальную жизнь.

Наивно звучит? Да. Просто, находясь бесконечно долго в темном и опасном пространстве без малейшей возможности выбраться, только и остается что ждать и мечтать. Но я прекрасно понимаю, что это всего лишь мечты.

В реальных условиях у супермена гораздо больше возможностей оказаться бандитом, чем у обычного паренька-студента. Всем известно из фильмов и книг про постапокалипсис, что в основном выживают те, кто сильнее и опытней. Они же, к сожалению, и злее. Я снова вспоминаю про слухи о бандах — нет, мне, наверное, повезло. Очутившийся под моей опекой парень кажется другим.

Я рассматриваю его правильные черты и волшебные ресницы, которые без посторонней растительности на лице кажутся еще гуще и длиннее. У него прямые, чуть изломанные к вискам брови и ровный пропорциональный нос. Рот не широкий, но и не маленький, четко очерченный, с уголками, вздернутыми вверх, а немного выступающая верхняя губа необычно, сердечком, изогнута. Симпатичные, а главное — безопасные губы.

Под слоем грязи и крови у парня оказалась по-детски нежная кожа. Смуглая, а в местах, не защищенных одеждой или волосами с бородой, сильно загоревшая, но солнечных ожогов нет. Значит, он не так много времени проводил на открытом пространстве или знает, как себя уберечь. Ни одного волоска на груди. Ни одного грамма лишнего жира. Кожа плотно натянута на твердые жилистые, как у легкоатлета, мышцы.

Когда я мыла его, то не заметила ни пирсинга, ни следов инъекций. Он не наркоман. И татуировок, характерных для заключенных, тоже нет. Лишь под левой ключицей немного повыше повязки, наклеенной на шов, набит единственный аккуратный рисунок — крылья. Ангел? Падший? Нет, вряд ли. Самолет? Тоже не очень похоже. Это какой-то символ, только я не знаю какой. В татуировках я не сильна.

В целом незнакомец производит впечатление хорошего парня — из тех, кто ужинает с семьей, заботится о младшей сестренке и прилежно посещает занятия в университете.

Но в этот образ не вписываются хмурые морщинки между бровей, сбитые и опухшие пальцы и череп, весь состоящий из хищных углов: острые скулы, волевая нижняя челюсть и сжатые даже в беспамятстве зубы. Ну и, конечно, пулевые ранения. У хорошего парня их вообще быть не должно.

Пока воображение не начало рисовать всякие ужасные картины произошедшего с незнакомцем, я меняю пакет с физраствором на новый, прикручиваю колесико на системе, чтобы капало медленней, затем устраиваюсь у парня под боком и выключаю фонарь — мне стоит поспать.

Уже засыпая, вдруг понимаю, что ко мне приходила не смерть. Напротив, то была жизнь, мое спасение. И хриплое дыхание, и шорохи, и даже вспышки света в темноте — это был парень с фонарем, что спешил мне на помощь. И, впервые за долгое время улыбаясь, я мгновенно проваливаюсь в сон.

Каждый раз после сна мне немного лучше. Банки со смесью пустеют, а у меня постепенно прибавляется сил. Печально, что соразмерно энергии возрастает моя способность чувствовать и соображать.

Пока я лежала в бреду, находясь между жизнью и смертью, мне стали почти безразличны и одиночество, и закладывающая уши тишина, и гнетущая тяжесть разрушенных стен. Но теперь чувства вернулись. В голове постоянно крутятся мысли, и приятными их не назовешь. Да и раненый парень мою учесть никак не облегчает. Я все жду, когда он пойдет на поправку и мы сможем отсюда выбраться. Но время идет, а ничего не меняется.

Просыпаясь, я первым делом здороваюсь с близкими, а вторым — прислушиваюсь к его дыханию и кладу руку ему на грудь, проверяя сердцебиение и температуру, и только после этого включаю свет и встаю.

Сегодня я радуюсь — каким-то непостижимым образом парню удалось справиться с сепсисом. Но в себя он по-прежнему не приходит, и это выбивает почву из-под ног. Вроде бы я теперь не одна, и в то же время рядом словно никого и нет. Возвращаются страхи о моем сумасшествии, и этот парень кажется галлюцинацией.

Мне стала постоянно сниться свобода: как я выбираюсь из руин и вижу солнце — пусть даже под ним нельзя находиться, — вижу небо, чувствую, как свежий ветерок обдувает лицо. Меня радостно встречают соседи и коллеги, уже не надеявшиеся найти меня живой, и я больше действительно не одна. После каждого такого сна я просыпаюсь опустошенная, в слезах, потому что в реальности ничего не меняется.

Все! Не могу больше терпеть и дожидаться, когда незнакомец очнется! Нужно выяснить, наконец, где этот выход!

Говорю себе, что посмотреть — не значит нарушить обещание. И тут же соглашаюсь с собой.

Убедившись, что раненый ни в чем не нуждается, хватаю фонарь и направляюсь за стену. У меня еще кружится голова, меня качает от слабости, но физические нагрузки даются уже немного легче.

След в бетонной пыли за прошедшее время стал менее заметным. Мне приходится буквально ползти по завалам, чтобы не сбиться с него. Здесь все незнакомо и поэтому страшно. Я боюсь шагнуть не туда и сломать ногу или провалиться под обломки — кто меня тогда спасет? Здесь полно стекол, поэтому нахожу обрывки тряпок и заматываю руки и колени поверх брюк. Я беспрерывно вожу туда-сюда фонарем — мне мерещится, что во мраке за пятном его света кто-то за мной наблюдает. Крысы? Пока я ни одной не встретила и убеждаю себя, что им гораздо логичней обитать на продуктовом складе. Фух, как же все-таки хорошо, что я не там! На всякий случай стараюсь поменьше шуметь и даже дышать тише, чтобы не привлекать внимания, но меня ничто не может остановить.

След обрывается у груды обломков. В недоумении моргаю — никакого выхода нет! — но становлюсь на четвереньки и упрямо ползу, изучая каждую щель.

И почти сразу замечаю под обломками горизонтальный лаз. Гудение мух здесь слышится громче. Из лаза сильно сквозит. И вонь… Из него так сильно воняет, что разъедает глаза. Это совсем не тот ветерок, что мне снился. Канализация, что ли?

И пусть!

Ложусь на живот и, отмахиваясь от мух, направляю луч фонаря в лаз. Так и есть: по виду он похож на рухнувшую вентиляционную шахту или канализацию. И так сплюснут, что, немного протиснувшись вперед, я уже не могу поднять голову и почти утыкаюсь лицом в пол.

Сквозняк подхватывает потревоженную пыль и забивает ею глаза. Я ничего больше не могу разглядеть. Со всех сторон слышу скрип и шуршание осыпающегося песка. По спине скребет что-то острое. Обломки бетона? Арматура? Чувствую, как меня обдает волной холодного пота. Ладони становятся влажными, и я крепче сжимаю фонарь, чтобы не упустить его и случайно не разбить. Сердце стучит, отдаваясь пульсацией в горле. Кажется, что кислорода с каждым вдохом становится меньше и сквозняк не приносит ни малейшего облегчения. В нем только мухи, пыль и вонь. Я здесь будто погребенная заживо...

Замираю с гулко бьющимся в горле сердцем. Лоб покрывает противная, липкая испарина. А вдруг я потревожу какой-то обломок и вся эта конструкция, что находится сверху, рухнет? Тогда меня на самом деле похоронит под руинами. Неужели парень полз здесь? Раненый? В это с трудом верится. Может, проход завалило уже после того, как он через него пробрался? Или это вообще не тот выход? А что, если я ошиблась и застряну? Что делать тогда?

Но вариантов у меня не так много. Вернее, их нет вовсе. Этот лаз — единственный проход, похоже. И после всего, что я тут пережила, очень трудно отказаться попытки выбраться на свободу.

Стараясь не давать волю панике, отталкиваюсь ногами и осторожно, потихоньку, по миллиметру, продвигаюсь чуть глубже. Потом еще чуть-чуть. И еще. И еще. И больше ни о чем другом не думаю — только ползу: вытягиваю вперед руки, ставлю фонарь, отталкиваясь ногами, подтягиваю на дрожащих локтях тело, беру фонарь, вытягиваю руки…

Неожиданно слышу треск ткани. Что-то дергает за плечо. Испуганно замираю и прислушиваюсь к ощущениям — в меня воткнулся какой-нибудь острый обломок? Но потом понимаю, что зацепилась кармашком с беджем за выступ.

«Мам? Пап? Майка?»

Я стремительно прихожу в себя.

— Только… не броса… меня… зде…

— Не брошу!

Боже, что я творю? Совсем потеряла голову? А незнакомец? Я уже готова нарушить обещание?

У парня нет температуры, и он явно выздоравливает, но все еще нуждается во мне. Бросив, я точно обреку его на смерть. Взять с собой? Каким образом? Ну и как мне уйти? Как потом жить, зная, что по моей вине погиб человек? Ведь только забота о пациентах держала меня на плаву с тех, пор как погибли родители. С тех пор, как погибли все…

И что, если это действительно не тот выход?

С какой стороны ни посмотри, парень мне нужен — он должен показать правильный выход, помочь выбраться, рассказать, что ждет наверху. Огнестрельные ранения незнакомца — откуда они? От кого он скрывался в руинах больницы? Скорее всего, наверху не так безопасно, как мне представлялось во снах, и никакие соседи с коллегами не ждут у выхода: что им делать в руинах? Про это я тоже не подумала, когда безрассудно ринулась в лаз. И еще много-много всяких «но» и «если».

Давясь слезами, с кашей из мыслей в голове, я потихоньку ползу назад. Куртка медицинского костюма задирается, обломки скребут по обнаженной коже. Пластиковый чехол больно упирается в подбородок, но у меня нет возможности одернуть куртку.

«Мамочка, папа, тетя Света и дядя Сережа, моя душа, Майка, простите... Я все поняла и больше вас не разочарую»

Испытывая вину, я ухаживаю за парнем с удвоенной, нет — с утроенной силой. Веду беседы, каждый раз обещая, что все обязательно будет хорошо, и мы вместе уберемся из этого жуткого места: я помогу ему, а он — мне. Проходя мимо, стараюсь коснуться и почувствовать тепло его кожи, надежней укрыть или поправить упаковку подгузников, служившую ему подушкой. Мне впору вешать медаль «Лучшая сиделка апокалипсиса». Но кто ее будет мне вешать? И толку в ней?

Иногда я просто сижу поблизости, обхватив руками колени, и раскачиваюсь в такт невеселым мыслям, стиснув челюсти в отчаянном желании завыть. Теперь я живу только ради парня, понимая, каким значимым для меня становится его бесчувственное тело.

Нельзя ни к кому и ни к чему привязываться… — вспоминаю и морщусь. Ну когда же он очнется?

Порой мне кажется, что парень не приходит в себя, потому что давно умер. Вдруг моя психика не выдержала, и я продолжаю заботиться о трупе, отказываюсь выбираться отсюда в одиночку и приношу себя в жертву непонятно чему?

От этих мыслей волосы шевелятся на голове. Я бросаюсь к больному и долго и тщательно проверяю его дыхание и пульс, а потом также долго рыдаю, свернувшись калачиком рядом.

Чтобы не думать — хотя это и мало помогает, ведь я предоставлена сама себе, — я загружаю себя делами. Застилаю пространство, где мы обитаем, свежим картоном, организую мусорный угол: его у нас сильно прибавилось. Мне посчастливилось отыскать еще одну коробку с детскими смесями, и я устраиваю место, в котором хранится питание. Разделяю растворы, чтобы вести им учет — отдельно для питья и для лечения.

Рядом с «постелью» больного у меня аптечный склад, в котором все раскладываю в определенном порядке, чтобы нужные препараты всегда были под рукой.

Обнаруживаю несколько коробок с флаконами десятипроцентной глюкозы — теперь у нас есть десерт.

В одну из вылазок за стену я неожиданно нахожу вещи незнакомца: спрятанный в щель между плитами у самого выхода увесистый рюкзак и черную кожаную куртку — невозможно вонючую, затвердевшую от крови и дырявую от пуль. На всякий случай заглядываю в карманы — нет ли в них документов с группой крови? Вдруг моя подойдет? Там пусто. Рюкзак проверяю вскользь, только на предмет оружия и тех же документов: мне бы не хотелось, чтобы в моих вещах рылись, потому и сама так не поступаю. Но тоже ничего не нахожу — одни свертки и упаковки. Закончив, приношу вещи в «пещеру» и аккуратно складываю — пусть ждут пробуждение своего хозяина.

Еще я часто моюсь. Даже обрезаю волосы, чтобы тратить на голову меньше санитайзера, потому что лучше уж его едкий запах, чем обычная вонь. Зачем-то, только чтобы себя чем-то занять, брею ноги и подмышки. Стираю в дезрастворе трусы и теперь сберегаю их относительную чистоту, вкладывая в них вместо прокладок одноразовые маски.

И ем, ем, ем молочную смесь, чтобы вернуть себе силы.

А потом…

Потом в фонаре незнакомца вдруг садится батарейка.

Свет гаснет.

Все возвращается к началу: темнота, тишина, одиночество, вонь.

Ухаживать за тяжелым больным, когда живешь на ощупь, как крот, очень непросто. С одной стороны — хорошо, что я не теряла времени зря и, чтобы не думать, занималась обустройством пространства, а с другой — темнота есть темнота.

Вернулся счет шагов вдоль стены. Вернулась усталость. Но не та усталость, что бывает, когда хорошо потрудился, а та, когда отчаяние достигает определенного предела и превращается в бессилие и апатию, в которых я потихоньку тону, снова мало-помалу теряя надежду.

Оказалось, что прежние плохие, как я полагала, времена, на самом деле были хорошими. Мне словно приоткрыли окошко, показав, как все может быть, а потом вдруг захлопнули, вернув в жуткий, кромешный мрак.

Только теперь на моих руках раненый человек.

У меня нет возможности загружать себя делами, поэтому все время, когда не забочусь о пациенте, я просто сижу, смотрю в темноту и ем молочную смесь.

Сижу, смотрю, ем…

Сижу, смотрю, ем…

Это все, что мне остается.

А с недавней поры и того меньше — я не заметила, как мой голод вышел из-под контроля, и из двух коробок с детским питанием остались всего три банки. Приходится запретить себе к ним прикасаться и беречь для пациента.

Я больше не ем.

Сижу, смотрю…

Иногда пью глюкозу.

Иногда разговариваю с призраками с фотографии.

Иногда с незнакомцем, который снова кажется галлюцинацией.

И все время думаю о том, как найти в темноте лаз на свободу, если парень умрет.

Помню, как потеряла в темноте шприц, и боюсь повторить ошибку, поэтому лишь изредка, когда становится совсем невмоготу, достаю его из кармана и прижимаю к щеке, ощущая, как холодный пластик нагревается от тепла моей кожи.

Я — хозяйка своей судьбы!

Я, а не этот проклятый конец света!

Я хозяйка!

Хозяйка? Я-то? Смешно!

Раньше я действительно так считала, но теперь мне все чаще кажется, что это большое заблуждение. Никто не властен над судьбой. Все рано или поздно заканчивается или отбирается: свет фонаря, молочная смесь, близкие люди и даже жизнь. Думать, что ты управляешь судьбой, — иллюзия. Для тех, у кого еще хватает энергии и азарта для того, чтобы ввязаться в игру, в которой невозможно победить…

Все чаще и чаще я напоминаю себе родителей Майки — земля им пухом. Но не в начале, когда она только пропала, а ближе к концу, перед их смертью.

Майкин дом рушился и со страшным скрежетом и грохотом уходил в растрескавшуюся землю. Я с родителями, соседи, какие-то сочувствующие прохожие бегали вокруг, крича от ужаса и бессилия, а тетя Света с дядей Сережей просто стояли в окне и молча смотрели на нас, пока дом не заволокло пылью, и он не исчез.

Они. Просто. Стояли.

Они. Просто. Смотрели.

Такими я их и запомнила — живые мертвецы, безучастные ко всему. И всегда буду помнить. Тогда я их понять не могла, а сейчас понимаю. Они вышли из этой бестолковой игры. Сами.

Но разве я так могу?

В такие моменты я прислушиваюсь к дыханию парня. Он все еще жив. А значит и я жива тоже. Потому что я медсестра.

Тогда я вздыхаю и убираю шприц обратно в карман. Пусть лежит.

— Эй, ты жива там? — врывается в мои мысли слабый хриплый голос.

Глава 7

Я так часто представляла пробуждение незнакомца, столько раз слышала его голос у себя в голове, что мне не верится, что все происходит на самом деле.

— Ты давай не прикидывайся. Я слышу, как ты дышишь. Где мой фонарь?

До меня доносятся шорохи движения и шуршание картона. Они вдруг прерываются стоном и ругательствами.

— Вот дерьмо… Да включи ты уже свет! Темно, как в жопе! — повышает он голос и тут же заходится в приступе надсадного кашля.

Вздрагиваю и инстинктивно в попытке помочь подаюсь вперед, но все еще не встаю. Одно из двух: или я снова в игре, или точно в этот раз помешалась. Я больше склоняюсь ко второму, потому что раненый парень — мой «хороший студент», который ужинал с семьей и заботился о младшей сестренке — просто не мог оказаться таким грубияном.

— Он потух, — отвечаю ему. Теперь я разговариваю с собственной галлюцинацией. Отлично. Дальше что?

— В смысле — потух? Сел, что ли? Ты что, не выключала фонарь? — Парень прокашливается, тяжело и неровно дыша, но ему хватает сил возмущаться.

Хороший признак — с профессиональным удовлетворением отмечаю я.

— Тупица, ты же посадила аккумуляторы! У тебя новые есть? Черт, а это что за фигня? Что ты в меня навтыкала?!

Слышу характерные звуки подавляемой тошноты и понимаю, что он вырвал зонд для кормления. Хорошо, что я уже удалила дренаж из его плевральной полости, иначе даже страшно подумать, что случилось бы, если бы парень и его вырвал.

— Ох, ну и херня…

Я делаю глубокий вдох, затем медленный выдох. На ощупь нахожу флакон с глюкозой, срываю с него крышку и вкладываю парню в руку — пусть запьет. Интересно, почему мой мозг сформировал для галлюцинации именно такую манеру общения? Ту, что раздражает меня в пациентах больше всего. Отголоски воспоминаний о работе? Или это наконец включился инстинкт самосохранения и пытается вытащить меня из пучины апатии? Типа клин клином вышибает.

— Это был зонд для кормления. Не стоило самому его удалять. Я бы вам помогла, — стараюсь быть терпеливой. — А фонарь… Я же не могла в темноте доставать пулю из вашей спины и…

— Мои волосы?! — вопит он, не дослушав. — Моя борода?! Я лысый?!

— Это все ради гигиены…

— Идиотка! Мигом зажгла чертов свет!

— Как… зажечь? — не понимаю я и мысленно обращаюсь внутрь себя.

Может, у меня на подкорке что-то хранится, какая-то информация, которую я знаю, но не могу уловить? И сейчас устами галлюцинации мой мозг предлагает какой-то выход? Только какой? Нет, это вряд ли. Если бы существовала возможность включить свет, я бы уже давно ею воспользовалась.

— У тебя слабоумие, девушка? Ты прям конкретно подвисаешь, не замечала?

Чувствую его разочарование, но не понимаю — обижаться или нет? На выдуманные собой же оскорбления обижаются? Нет, чепуха какая-то! Этот голос в темноте, эта рука, в которую я вложила флакон глюкозы, шуршание термоодеяла — абсолютно реальны. Они означают, что раненый парень очнулся. Я справилась, хотя это и казалось невозможным! А еще они означают, что время освобождения из подземелья стремительно приближается. Я дождалась!

Решаю не обращать внимания на грубость. Торопливо привожу себя в порядок, будто парень может меня видеть: приглаживаю волосы и заправляю пряди за уши, одергиваю одежду, мельком прикасаясь к фотографии.

«Мамочка, папа, тетя Света и дядя Сережа, моя душа, Майка, у меня получилось! Я скоро увижу небо…»

— Эй, ты слышишь меня? Там, в рюкзаке, лежал сверток, в свертке свечи. Где они? Тоже сожгла?

Замираю и ошарашено молчу. И хорошо, что сейчас парень не может меня видеть.

— Постой-ка… Ты не открывала его?

В моей голове царит хаос. Мысли о скорой свободе отступают на второй план, потому что получалось, я все это время я сидела в темноте и сходила с ума, когда на расстоянии двух шагов от меня были свечи?

Ммм…

И что? Я бы все равно не полезла в чужой рюкзак. Это же обычные правила приличия. Не трогай, если не твое.

— Конечно нет, как я могла? Все ваши вещи в полной сохранности. Вы не волнуйтесь, пожалуйста, вам сейчас нельзя так волноваться.

— О нет, какая же ты тупица… — обреченно выдыхает больной с хриплым стоном. — Доставай!

Я на это только пожимаю плечами.

Пока вожусь с замками рюкзака и роюсь в его недрах, пытаясь отыскать сверток со свечами посреди других свертков, плотных и гладких вакуумных упаковок с чем-то, парень молча ждет. Кроме его тяжелого, как после хорошей тренировки, дыхания, я не слышу других звуков.

«Он потратил все силы на выплеск эмоций», — догадываюсь и качаю в темноте головой. А вот не стоило мне грубить. Но все равно немного переживаю за его состояние.

— Да вываливай уже все на пол, идиотка. Долго ты еще будешь возиться?

Закатываю глаза — раненого, видимо, ничто не остановит — и высыпаю на пол содержимое его рюкзака. И сразу же нахожу свечи и пару скрепленных между собой зажигалок на шнурке.

Дрожащий огонек свечи наполняет пространство мягким теплым светом. Не успеваю привыкнуть к нему, как вздрагиваю от нового вопля:

— Памперс! Ты нацепила на меня долбанный памперс?! Как на какого-то деда?!

Голос звенит от ярости, и мне кажется, что парень ударит меня. Я закрываю глаза и, прежде чем обернуться, в уме считаю до пяти. Медицинская этика превыше всего.

— Так было нужно. — Я непреклонна.

Мы встречаемся взглядами. Смотрю, как злые морщинки на лбу незнакомца разглаживаются и брови растерянно взлетают вверх. Знаю, что ничто не делает мужчину настолько уязвимым, как сочетание памперса и надевшей его девушки. Я видела такое много раз и сейчас прячу улыбку, чтобы не смущать парня еще больше.

— Ты и свои волосы обстригла? — спрашивает он уже совсем другим тоном. — Очень зря…