НИИЦЭН

Ночью стало холодно — не так, как на улице, здесь было теплее от людей, но по-другому: холод шёл снизу, от пола, через солому, через мешки, и от досок, и всё, к чему прижималось тело, было холодным, и согревалось только то место, где сидели вплотную друг к другу; и в этом холоде Джиргала проснулась и захотела пить, и сказала это сначала матери, потом, когда мать сказала «потом», сказала опять, потом стала повторять, и это было не капризом, а тем ровным детским повторением, которое не прекращается, потому что ребёнок не понимает, как «потом» может быть ответом на «пить».

Воды не было; воду обещали на станции, и мать взяла её на руки и стала укачивать, хотя вагон и так качал, и через некоторое время Джиргала замолчала, но не заснула, а лежала с открытыми глазами и смотрела вверх, в темноту, где ничего не было, и руки у неё были голые, потому что варежки остались дома — она сняла их ещё вечером двадцать седьмого, играя, и никто не вспомнил, и мать в те двадцать минут не вспомнила тоже, потому что искала документы.

Мерген подвинулся ближе.

Он поднёс левую руку ко рту, взял зубами край рукавицы и стянул её — не сразу, потянув два раза, — и надел Джиргале на правую руку. Рукавица была большая, взрослая, и налезла ей почти до локтя.