- -
- 100%
- +
На этом слове, как рассказчик, умеющий рассчитать эффект, он сделал паузу. Затем, с явным самодовольством, продолжал:
— Несмотря на мою довольно хилую наружность, я наделён необычной силой, редкой подвижностью мышц, чрезвычайной мощью хватки, и в тот момент странный жар удесятерил динамику моих физиологических способностей. Мои руки сами собой тянулись к шее этого человека, сами собой, уверяю вас, горячие и страшные. Я чувствовал в себе лёгкость, упругость, прилив нервных волн, что-то вроде сильного опьянения половым вожделением. Да, то, что я испытывал, я не могу лучше сравнить ни с чем иным. В тот миг, когда мои руки должны были сжаться, нерасторжимыми тисками, на этой жирной шее, человек проснулся... Он проснулся с ужасом во взгляде и пробормотал: «Что?.. что?.. что?..» И всё! Я видел, что он хочет ещё говорить, но не смог. Его круглый глаз заколебался, как маленький огонёк, колеблемый ветром. Затем он застыл на мне, неподвижно, в ужасе. Не говоря ни слова, не ища даже извинения или объяснения, которые успокоили бы человека, я снова сел напротив него и небрежно, с лёгкостью, которая до сих пор меня удивляет, развернул газету, которую, впрочем, не читал. С каждой минутой ужас в глазах человека усиливался, он постепенно перекашивался, и я видел, как его лицо покрывалось красными пятнами, затем багровело, затем застывало. До самого Парижа взгляд человека сохранял свою пугающую неподвижность. Когда поезд остановился, человек не вышел.
Рассказчик зажёг сигарету от пламени свечи и, выпустив клуб дыма, флегматично произнёс:
— Ещё бы!.. Он был мёртв!.. Я убил его кровоизлиянием в мозг.
Этот рассказ вызвал среди нас большое замешательство. Мы переглянулись с изумлением. Был ли этот странный молодой человек искренен? Хотел ли он нас мистифицировать? Мы ждали объяснения, комментария, кульбита. Но он замолчал. Серьёзный, сосредоточенный, он снова принялся курить и теперь, казалось, думал о чём-то другом. Разговор с этого момента продолжался беспорядочно, вяло, касаясь тысячи ненужных тем, вялым тоном.
Тогда один человек с измождённым лицом, сгорбленной спиной, тусклым взглядом, преждевременно совершенно седой, с трудом поднялся и дрожащим голосом сказал:
— Вы говорили обо всём, но не о женщинах, что поистине непостижимо в вопросе, где они имеют первостепенное значение.
— Что ж!.. поговорим о них, — одобрил знаменитый писатель, который оказался в своей любимой стихии, ибо в литературе слыл за того любопытного глупца, которого называют маститым феминистом. — В самом деле, пора, чтобы немного радости развеяло эти кошмары крови... Поговорим о женщине, друзья мои, ибо в ней и через неё мы забываем наши дикие инстинкты, учимся любить, возвышаемся до высшего представления об идеале и сострадании.
Человек с измождённым лицом издал смех, в котором ирония скрипела, как старая дверь на заржавленных петлях.
— Женщина — воспитательница сострадания! — воскликнул он. — Да, я знаю эту песню... Она широко используется в известной литературе и в курсах салонной философии... Но вся её история, и не только история, но её роль в природе и в жизни опровергают это сугубо романическое утверждение. Так почему же женщины бегут на кровавые зрелища с таким же исступлением, как на сладострастие? Почему на улице, в театре, на суде присяжных, у гильотины мы видим, как они вытягивают шеи, жадно открывают глаза на сцены пыток, испытывая вплоть до обморока ужасную радость смерти? Почему одно имя великого убийцы заставляет их трепетать до самых глубин плоти от сладостного ужаса? Все, или почти все, они грезили о Пранзини... Почему?
— Полноте! — воскликнул знаменитый писатель. — Проститутки...
— Да нет же, — возразил человек с измождённым лицом, — знатные дамы и мещанки... Всё одно. У женщин нет моральных категорий, есть только социальные категории. Они — женщины. Из народа, из высшей и мелкой буржуазии, и даже из более высоких слоёв общества женщины бросаются в эти отвратительные морги, в эти мерзкие музеи преступления, каковыми являются фельетоны «Пти журналь»... Почему? Да потому что великие убийцы всегда были страшными любовниками. Их порождающая сила соответствует их преступной силе... Они любят, как убивают! Убийство рождается из любви, и любовь достигает своей высшей интенсивности через убийство. Это то же физиологическое возбуждение... те же удушающие жесты, те же укусы... и часто те же слова в одинаковых спазмах.
Он говорил с усилием, с видом страдающим... и по мере того как он говорил, глаза его становились всё тусклее, морщины на лице углублялись.
— Женщина — изливает идеал и сострадание! — продолжал он. — Но самые чудовищные преступления почти всегда — дело рук женщины. Это она их замышляет, комбинирует, готовит, направляет. Если она не исполняет их собственной, часто слишком слабой рукой, то по их свирепости, беспощадности видно её моральное присутствие, её мысль, её пол. «Ищите женщину!» — говорит мудрый криминалист...
— Вы клевещете на неё! — запротестовал знаменитый писатель, не скрыв жеста негодования. — То, что вы выдаёте за обобщения, — редчайшие исключения... Дегенерация, невроз, неврастения... конечно! женщина не более, чем мужчина, невосприимчива к душевным болезням... хотя у неё эти болезни принимают очаровательную и трогательную форму, которая заставляет нас лучше понять тонкость её изысканной чувствительности. Нет, сударь, вы впадаете в плачевную ошибку, и я осмелюсь сказать — преступную... Что нужно восхищать в женщине — это, напротив, глубокий смысл, глубокую любовь к жизни, которая, как я уже говорил, находит окончательное выражение в сострадании.
— Литература!.. сударь, литература!.. и худшая из всех.
— Пессимизм, сударь!.. кощунство!.. глупость!
— Мне кажется, вы оба ошибаетесь, — вмешался врач. — Женщины гораздо более утончённы и сложны, чем вы думаете. Как несравненные виртуозы, как высшие художницы страдания, каковыми они являются, они предпочитают зрелище страдания зрелищу смерти, слёзы — крови. И это нечто восхитительно двусмысленное, где каждый находит свою выгоду, ибо каждый может сделать совершенно разные выводы, превозносить сострадание женщины или проклинать её жестокость, по одинаково неопровержимым причинам, в зависимости от того, предрасположены ли мы в данный момент быть ей благодарными или ненавидеть её. И потом, к чему все эти бесплодные споры? Раз уж в вечной битве полов мы всегда побеждены, и ничего тут не поделаешь... и все мы, женоненавистники или феминисты, ещё не нашли для своего удовольствия и продолжения рода более совершенного инструмента, чем женщина?
Но человек с измождённым лицом делал жесты энергичного отрицания.
— Выслушайте меня, — сказал он. — Случаи жизни — а что это была за жизнь! — поставили меня лицом к лицу не с женщиной... а с Женщиной. Я видел её, свободной от всех ухищрений, от всего лицемерия, которым цивилизация покрывает, как убором лжи, её истинную душу. Я видел её преданной одной лишь прихоти или, если хотите, одной лишь власти её инстинктов, в среде, где ничто, правда, не могло их сдерживать, а всё, напротив, сговаривалось их разжигать. Ничто не скрывало её от меня: ни законы, ни мораль, ни религиозные предрассудки, ни общественные условности. Я видел её в её правде, в её изначальной наготе, среди садов и пыток, крови и цветов! Когда она предстала передо мной, я пал на самое дно человеческого унижения — по крайней мере, я так думал. Тогда перед её любящими глазами, перед её сострадательными устами я вскрикнул от надежды и поверил... да, я поверил, что через неё буду спасён. И вот, это было ужасно! Женщина открыла мне преступления, которых я не знал, мраки, в которые я ещё не спускался. Посмотрите на мои мёртвые глаза, на мой рот, который уже не умеет говорить, на мои руки, которые дрожат... и это только от того, что я её видел! Но я не могу проклинать её, как не проклинаю огонь, пожирающий города и леса, воду, топящую корабли, тигра, уносящего в пасти, в глубине джунглей, кровавую добычу. В женщине есть космическая сила стихии, неодолимая сила разрушения, как у природы. Она сама по себе — вся природа! Будучи лоном жизни, она тем самым является лоном смерти... ибо из смерти вечно возрождается жизнь... а уничтожить смерть — значит убить жизнь в её единственном источнике плодородия.
— И что это доказывает?.. — сказал врач, пожимая плечами.
Он просто ответил:
— Это ничего не доказывает... Разве для того, чтобы быть болью или радостью, вещам нужно доказательство? Их нужно чувствовать.
Затем, с робостью и — о сила человеческого самолюбия! — с явным самодовольством, человек с измождённым лицом вынул из кармана свёрток бумаги и осторожно развернул его.
— Я написал, — сказал он, — рассказ об этой части моей жизни... Долго колебался, публиковать ли его, и до сих пор колеблюсь. Я хотел бы прочитать его вам, вам, кто мужчины и не боится проникать в самые тёмные бездны человеческих тайн... Пусть же вы сможете выдержать его кровавый ужас! Называется это — «Сад мук».
Наш хозяин попросил новые сигары и новое питьё.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
В МИССИИ
Прежде чем поведать об одной из самых жутких страниц моего дальневосточного путешествия, стоит, пожалуй, коротко объяснить, как я вообще туда попал. Это уже относится к новейшей истории.
Если кто-то удивится, почему я так упорно прячу своё имя в этом правдивом и горьком рассказе, — вот мой ответ. Имя не важно. Это имя человека, который причинил много зла другим и себе — себе даже больше. Он пережил столько потрясений, опускался на самое дно людских желаний и теперь ищет новую душу в одиночестве и безвестности. Пусть земля ему будет пухом — и его грехам тоже.
I
Двенадцать лет назад, не зная, куда податься, из-за череды провалов оказавшись перед выбором: удавиться или сигануть в Сену, — я выставил свою кандидатуру на парламентских выборах. Последнее средство. В департаменте, где я, кстати, никого не знал и никогда не бывал.
Правда, мою кандидатуру негласно поддерживал кабинет министров. Они тоже не знали, куда меня деть, и таким остроумным способом надеялись раз и навсегда отделаться от моих ежедневных, неотвязных просьб.
По этому случаю у меня состоялась с министром — моим другом и бывшим однокашником — встреча, торжественная и вместе с тем дружеская.
— Видишь, как мы к тебе добры? — сказал этот всемогущий друг. — Едва вытащили из лап правосудия — и это нам в копеечку встало, — как уже собираемся сделать тебя депутатом.
— Меня ведь ещё не избрали, — проворчал я.
— Несомненно! Но у тебя есть все шансы. Умный, обаятельный, расточительный, славный малый, когда захочешь. У тебя есть высший дар — нравиться. Женолюбы, дорогой мой, всегда любимцы толпы. Я за тебя ручаюсь. Надо только правильно понять ситуацию. Впрочем, она очень проста.
И он наставлял меня:
— Запомни: никакой политики! Не спорь, не горячись. В твоём округе есть только один вопрос — свёкла. Остальное — ерунда, это уже к префекту. Ты — чисто сельскохозяйственный кандидат. Даже больше — свекловичный. Усек? Что бы ни случилось, стой на этой платформе насмерть. Ты хоть немного разбираешься в свёкле?
— Честно говоря, нет, — ответил я. — Знаю только, что из неё делают сахар и спирт.
— Браво! Этого довольно, — одобрил министр с уверенным и сердечным начальственным видом. — Действуй смело. Обещай баснословные урожаи, бесплатные химические удобрения, железные дороги, каналы — всё для перевозки этого патриотического овоща. Снижай налоги, сули премии крестьянам, вводи грабительские пошлины на конкурентов — всё, что хочешь. В этой области у тебя полная свобода. Я помогу. Но не давай себя втягивать в личные или политические споры — они могут тебя погубить и заодно подорвать репутацию Республики. Ибо, между нами, старина, — я тебя ни в чём не упрекаю, я только констатирую, — у тебя довольно неловкое прошлое.
Мне было не до смеха. Уязвлённый этим замечанием, показавшимся мне излишним и обидным, я живо возразил, глядя прямо в глаза другу, чтобы он прочитал в них, сколько холодных угроз я там накопил:
— Ты мог бы сказать точнее: «У нас есть прошлое…» Мне кажется, твоё, дорогой товарищ, ничуть не лучше моего.
— О, я! — произнёс министр с видом превосходства и беззаботного благодушия. — Это другое дело. Я… мой милый… я прикрыт. Францией!
И, возвращаясь к моим выборам, добавил:
— Итак, подведу итог. Свёкла, опять свёкла, всегда свёкла — вот твоя программа. Смотри не отступай.
Затем он незаметно всучил мне кое-какие деньги и пожелал удачи.
Этой программе, начертанной моим могущественным другом, я следовал неуклонно — и зря. Меня не избрали. Подавляющее большинство, полученное моим противником, я приписываю, помимо некоторых нечестных махинаций, тому, что этот чёртов человек был ещё невежественнее меня и отличался более отъявленной подлостью.
Заметим к слову: нынче откровенная подлость сходит за все таланты. Чем мерзее человек, тем охотнее ему приписывают и ум, и честь.
Мой противник, ныне одно из самых бесспорных светил политики, воровал многократно. И его превосходство проистекало из того, что он не только не скрывал этого, но и хвастался с самым возмутительным цинизмом.
«Я воровал… я воровал…» — вопил он на деревенских улицах, на городских площадях, вдоль дорог, в полях.
«Я воровал… я воровал…» — возвещал он в предвыборных обращениях, в стенгазетах и конфиденциальных циркулярах.
А в кабачках, взобравшись на бочки, его агенты, перепачканные вином и раскрасневшиеся, повторяли, трубили эти магические слова:
«Он воровал… он воровал…»
Поражённые, трудовые массы городов и доблестные сельские жители приветствовали этого смелого человека с исступлением, которое росло день ото дня в прямой зависимости от исступления его признаний.
Как мог я бороться с таким соперником, имеющим такие послужные списки, я, у которого на совести были лишь мелкие юношеские шалости (и я стыдливо это скрывал): домашние кражи, вымогательства у любовниц, шулерство, шантаж, анонимные письма, доносы и подлоги? О наивность невежественной юности!
Я чуть было не был избит однажды вечером на публичном собрании разъярёнными избирателями. За то, что в ответ на скандальные заявления моего противника я отстаивал, наряду с превосходством свёклы, право на добродетель, мораль и честность и провозгласил необходимость очистить Республику от личного мусора, который её бесчестит. На меня набросились, схватили за горло, передавали с кулака на кулак, приподнимая и швыряя, как тюк. К счастью, я отделался всего лишь флюсом на щеке, тремя ушибленными рёбрами и шестью выбитыми зубами.
Вот и всё, что я приобрёл в этом злополучном приключении, куда меня столь неудачно завело покровительство министра, называвшего себя моим другом.
Я был взбешён. И имел на это полное право — в самый разгар битвы правительство меня бросило, оставило без поддержки, с одной лишь свёклой как талисманом, чтобы сговориться и поладить с моим противником.
Префект, сначала весьма смиренный, вскоре стал крайне дерзким; затем он отказывал мне в сведениях, полезных для моей кампании; наконец, он почти закрыл передо мной дверь. Сам министр больше не отвечал на мои письма, ни в чём мне не уступал, а преданные газеты направляли против меня глухие выпады, неприятные намёки, облачённые в вежливую и цветистую прозу. До открытой борьбы не доходило, но всем было ясно, что меня бросают на произвол судьбы. Ах! Думаю, никогда ещё столько желчи не вмещалось в душу человека.
Вернувшись в Париж, твёрдо решив устроить скандал, рискуя всем, я потребовал объяснений от министра. Моё поведение сразу же сделало его уступчивым и податливым.
— Дорогой мой, — сказал он, — я сожалею о том, что случилось. Честное слово! Ты видишь меня в глубочайшей печали. Но что я мог поделать? Я не один в кабинете, и…
— Я знаю только тебя! — прервал я его с яростью, опрокинув стопку бумаг, лежавшую на столе под рукой. — Другие меня не касаются. Другие — не моё дело. Есть только ты. Ты меня предал. Это подло!
— Но, чёрт возьми! Послушай же меня, в самом деле! — взмолился министр. — И не горячись так, не узнав…
— Я знаю только одно, и этого довольно. Ты посмеялся надо мной. Нет, нет! Всё будет не так, как ты думаешь. Теперь мой черёд.
Я расхаживал по кабинету, изрыгая угрозы, пиная стулья.
— Ах! ах! ты посмеялся надо мной! Так мы же сейчас повеселимся… Страна узнает наконец, что такое министр. Рискуя отравить страну, я покажу ей, распахну настежь душу министра. Идиот! Ты что, не понял, что я держу тебя, твоё состояние, твои тайны, твой портфель! Ах, моё прошлое тебе мешает? Оно оскорбляет твою стыдливость и стыдливость Марианны? Ну что ж, подожди! Завтра, да, завтра всё узнают.
Я задыхался от гнева. Министр попытался меня успокоить, взял под руку, мягко потянул к креслу, из которого я только что вскочил.
— Да замолчи же ты! — сказал он, придавая голосу умоляющие интонации. — Выслушай меня, прошу тебя! Сядь, ради бога! Чёртов человек, ничего не желающий слышать! Вот что произошло.
Очень быстро, отрывистыми, сбивчивыми, дрожащими фразами он затараторил:
— Мы не знали твоего противника. В борьбе он проявил себя как очень сильный человек… как настоящий государственный деятель! Ты знаешь, как ограничен состав потенциальных министров. Хотя всегда возвращаются одни и те же, нам время от времени нужно показывать палате и стране новое лицо. А их нет. Ты знаешь таких? Ну вот, мы подумали, что твой противник может быть как раз таким лицом. У него есть все качества, подходящие для временного министра, министра кризисного… В конце концов, раз он был продажным и сговорчивым, сразу же, понимаешь? Мне жаль тебя, признаюсь… Но интересы страны — прежде всего…
— Не говори глупостей. Мы не в палате. Речь не об интересах страны, на которые тебе наплевать, как и мне. Речь обо мне. А я, благодаря тебе, оказался на улице. Вчера вечером кассир моего игорного притона нагло отказал мне в ста су. Мои кредиторы, рассчитывавшие на успех, взбешённые моим провалом, травят меня как зайца. Меня продадут с молотка. Сегодня мне даже не на что пообедать. И ты наивно полагаешь, что всё может так и остаться? Ты что, совсем поглупел… как член твоего большинства?
Министр улыбался. Он фамильярно похлопал меня по колену и сказал:
— Я вполне готов — но ты не даёшь мне говорить — я вполне готов предложить тебе компенсацию…
— Ком-пен-са-цию!
— Компенсацию, пусть так!
— Полную?
— Полную! Приходи через несколько дней. Я, вероятно, смогу тебе её предложить. А пока вот сто луидоров. Это всё, что у меня осталось из секретных фондов.
Он добавил любезно, с сердечной весёлостью:
— Полдюжины таких молодцов, как ты, — и бюджета не станет!
Эта щедрость, на которую я не смел и рассчитывать, мгновенно успокоила мои нервы. Я сунул в карман — правда, ещё ворча, ибо не хотел показывать себя обезоруженным или довольным — два билета, которые, улыбаясь, протягивал мне друг… и удалился с достоинством.
Следующие три дня я провёл в самой низкой распутной жизни.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.