- -
- 100%
- +
Джон Хайг просыпается в своей спальне и протягивает руку к звонку. Он долго звонит, пока, наконец, приходит слуга. У Джона Хайга зловещая морщинка на переносице. Но старый лакей бледен, руки у него трясутся и Хайг в тревоге привстает на кровати.
– Где газеты, Дик?
– Газет нет, – угрюмо отвечает слуга.
– Газет нет? Как нет? Отчего?
– Они не вышли. Забастовка.
– Забастовка? – переспрашивает Джон Хайг. – Гм, забастовка!.. Отчего так долго никто не отзывался на звонок?
– В доме никого нет, кроме меня. Все разбежались. Вчера ночью, сэр… Пришли из Профессионального союза домашней прислуги… Великая забастовка. Она меня не касается, сэр! Честное слово!
Джон Хайг торопится и не попадает в рукава халата. Он идет к умывальнику. Из крана вырывается свист. Воды нет.
– Почему нет воды?
– Великая забастовка, – уныло вторит слуга.
Сотни пропеллеров жужжат в темноте над огромным городом. Человек, затянутый в кожу, со стеклами на глазах, перегнулся через борт головного аэроплана. Париж там, внизу, в глубине восьмисот метров, погасил электричество и грозно ревет пушками, строчит пулеметами, щелкает винтовками в липкой черноте туманной ночи. Ничего не видно. Только над центром рубинится огромное зарево пожара. По темным каналам улиц ползут огненные червячки. Это передвигаются отряды, освещающие себе дорогу факелами.
Головной аэроплан сигнализирует светом. Воздушная эскадра жужжит гуще и спускается. Аэропланы реют над самым городом. Дирижабль в центре эскадры зажигает прожектор. Белый луч втыкается в пропасть над воздушной эскадрой, прокалывает темноту и вырывает из мрака куски улиц, площадей, шпили соборов и дворцов, мосты.
Командующий воздушной эскадрой Николай Баскаков следит из своей кабинки в головном аэроплане за движением луча. Его штаб из четырех человек сидит за картой Парижа, разогнанной на столе посреди кабины, и втыкает то тут, то там, красные и белые флажки.
Баскаков, не отрываясь от бинокля, диктует:
– Предместья – красные. Елисейские поля – белые. Вендомская площадь – белые. Площадь Пирамид – красные.
Подле аэроплана рвется шрапнель. Внизу установили зенитные орудия и бьют по воздушной эскадре. Но она уже нащупала расположение борющихся сторон. Центр окружен красными. Белые укрепились в центральных кварталах.
Опять сигнализирует головной аэроплан. Эскадра перестраивается среди вспышек рвущейся шрапнели и спускается еще ниже. Слышнее, ярче рев орудий. Каналы улиц приближаются. Они пересечены путаницей проволочных заграждений, взрыты, загромождены. Желтое облако ползет к рабочему предместью Сент-Антуан.
Баскаков отрывается от бинокля. Его лицо искривлено и бело.
– Мерзавцы! – воскликнул он. – Они действуют ядовитыми газами.
И приказывает дать сигнал о начале боя. Красная ракета рассыпается мелкими алыми звездочками. Это сигнал. С бортов аэропланов летят вниз бомбы. Грохот. Сотрясение воздуха. Огненные веера взметаются ввысь.
Две сотни аэропланов – точно одна гигантская птица. Сигнал. Все разом скользит вниз, как по воздушным ступеням. Остановив моторы, падают, чуть не задевая крыльями о шпили соборов и дворцов. Бросают дождь бомб. И опять взмет ввысь.
Двадцать пять аэропланов, обшитых броней, гибко изворачиваясь среди взрывов и воздушных воронок, строчат пулеметами из бронированных, куполообразных кабинок. Под одним воздушным броневиком – облачко белого дыма. Брызнули искры. Взрыв. Огромным огненным комом низвергается аэро-броневик в пропасть. Отделившись от него, падает маленькая темная фигура летчика.
Белый палец прожектора опять выхватывает из темноты куски Парижа: сверкает извив Сены, убегает назад в чугунное кружево мостов, зажигаются золотыми иглами шпили, пробегают площади, бульвары. Все в дыму, в вспышках огня, в движении масс, в нагромождении…
Баскаков весело и бодро распоряжается:
– Превосходно! Переставьте флажки! Красные прорвались в центр!
Сигнальный взмет ракеты. Эскадра поднимается, перестраивается и, снизившись, опять начинается бой.
Каждые полчаса его высочество насыпает на ноготь горку желтоватого порошка и втягивает его в свой августейший нос. Его высочество нюхает кокаин.
Но кокаин весь вышел, и его высочество впадает в бешенство. Его глаза – точно две никелевые монеты. Он ничего не понимает. Он кричит, брызгая слюной:
– Мерзавцы! Дайте мне кокаин! Я не могу жить без кокаина!
Потом он тупеет. Его бритое длинное лицо деревенеет. Впалый лоб покрывается потом. Его высочество вторит:
– Меня расстреляют. Увезите меня подальше. Я боюсь, боюсь!
Утром невдалеке от яхты пробегают два миноносца под красными вымпелами. У Джона Хайга, не отрывающегося от подзорной трубы, пробегают колкие жгучие иголки по спине: на плакате на носу переднего миноносца написано:
«СОВЕТСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯ ПРИАТЛАНТИЧЕСКИХ СТРАН».
Мистер Хайг молча смотрит на адъютанта его высочества, лорда Роберта Рой. Лошадиное лицо лорда Рой, как бумага. С трудом выдавливает из себя слова.
– Судна португальские. Значит, там тоже… И вдруг начинает кричать:
– Сорвите флаг! Американский флаг! Выкиньте красный флаг!
– Лучше никакого, – приказывает Джон Хайг.
Флаг сорван. Яхта идет без флага. Через часа два яхта останавливает парусную рыбачью шхуну. Седой рыбак. Лицо обожжено солнцем. Ярко блестят белые зубы и белки глаз. Он стоит на палубе яхты, расставив широко ноги, и выбрасывает гортанные непонятные комки звуков.
– Что? Что он говорит? – жадно спрашивает Джон Хайг. Офицер переводит, кривя рот в больную гримасу.
– В Португалии рабочее правительство, – вот что он говорит… В Испании тоже… Король в тюрьме… Собственность конфискована. Хорошие дела, нечего сказать!
Рыбак радостно осклабляется и быстро выбрасывает еще несколько гортанных звуков.
– Что он говорит? – опять спрашивает Джон Хайг, чувствуя, что у него сводит челюсть.
– Газета. У его сына на шхуне есть газета.
Джон Хайг втискивает в черную твердую ладонь рыбака бумажку в десять долларов.
– Газету! Живее!
Маленький серый листок рассказывает страшные вещи: Пожар. Всесветный пожар! Советы в Лондоне, Париже, Берлине, Вене, Риме… Вся Европа советизирована. Под заголовком газеты аншлаг:
«ДА ЗДРАВСТВУЕТ СОВЕТСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯ ЕВРОПЫ».
– Нет, нет, через Гибралтар не проскочить! – хрипло вскрикивает Джон Хайг и дергает седые клочья волос на своих висках.
Его высочество вышел из каюты на палубу.
– Скоты! Достаньте кокаин! Я умру без кокаина! – дико ревет он. – Одну понюшку! Только одну!
У Джона Хайга улетучилось все почтение к его высочеству.
– Уберите отсюда эту свол… Уберите его! – кричит он. Нигде в Европе нет места Джону Хайгу. Или Джон Хайг должен подчиниться? Нет! Нет! На восток!
– Нам не хватит угля, – возражает Томсон.
– Мы нагрузим уголь в каком-нибудь африканском порту.
– Радио-телеграф быстрее нашей яхты, – упорно возражает Томсон. – Радио в руках красных. Значит…
– Значит, значит… Да, да, он прав, эта рыжая скотина! Радио разносит яд революции по всему миру.
Лорд Рой дрожащими руками протягивает Джону Хайгу газету.
– Читайте.
– Но я ничего не понимаю на этом собачьем языке. Лорд Рой переводит.
– Иокогама осаждена японскими революционными партизанами. Русская красная армия высадила десант…
– Не надо больше, не надо, – зажимает уши Джон Хайг. Лорд Рой упрямо переводит:
– Английская революционная эскадра направляется в Египет и Индию. В Австралии вспыхнула…
Джон Хайг вырывает газету из рук лорда Рой и в бешенстве топчет ее:
– К черту! К черту!
Пена желтоватой цепочкой сбегает с уголков его губ.
– К черту! – кричит он срывающимся голосом.
И вдруг поднимает газету, разглаживает ее, протягивает ее лорду Рой.
– Канада. Про Канаду тут ничего нет?
– О Канаде нет ничего, – отвечает лорд Рой.
– В Канаду, слышите, Томсон! И прикажите поднять красный флаг.
Томсон хмуро ворчит. В конце концов, чего ради он ввязался в эту историю? Ведь он не миллиардер и не принц… Ну, последний рейс, так и быть!
Из каюты его высочества доносится рев:
– Маленькую понюшку! Крошку кокаину, скоты!
Угля больше нет. Машина на яхте молчит. Винты замерли. Яхту медленно несет морское течение. Куда?
Яхту несет на север. Может быть ее вынесет за полярный круг? Может быть, к Гренландии несет океан яхту? Может быть…
Его высочество впал в идиотизм. Он, молча, лежит в каюте и неподвижно смотрит своими никелевыми зрачками в потолок. Он больше не просит кокаина. Он не просит ничего.
Миллиардер Джон Хайг, король стали, плачет. Нет, не плачет. Синие губы растянуты месяцем. Улыбаются. А из глаз падают мелкие бисерные слезинки. Падают на лацкан сюртука.
Миллиардер Джон Хайг беднее последнего нищего. Даже своей жизнью он не распоряжается. Эдвард Хорн победил Джона Хайга. Миллионы Хорнов взяли верх во всем мире. В мире Хорнов миллиардеру Джону Хайгу нет места…
Яхту несет. Молчат машины, умолкли винты. Красный флаг мертво повис на флагштоке.
…Точно гигантские руки рванули в обе стороны обшивку яхты и разорвали ее. Серо-желтое клубистое облако. Брызжут вверх обломки.
Вчера ночью революционная минная флотилия расставила минные заграждения у берегов Америки. Яхта наскочила на плавучую мину.
Мистер Хайг несколько раз ударяет руками по воде. Что-то тянет его вниз. Тело мистера Хайга тяжелеет и опускается глубже, глубже. Вода со звоном смыкается над его головою. Вода шумит в его ушах. Вода врывается в рот, в нос.
Мистер Хайг задыхается. В последнюю минуту он раскрывает глаза. В зеленой мути он видит перед собою огромную гробницу… Мистер Хайг теряет сознание.
Вышки радио-телеграфных станций ловят дрожание эфира.
…Верховный Революционный Совет……Совет Европейской Федерации……Верховный… Совет… предлагает……Всемирный Конгресс Советов……Верховный Совет… Совет… Совет……предлагает… образовать… Всемирные Соединенные Штаты Советских Республик…
…Конгресс Советов… Европы… Америки… Азии…
Часть вторая
I. Пробуждение
В первой четверти двадцать второго столетия солнце так же горячо, как двести лет тому назад. Солнце так же скользит огненный шаром по опрокинутой голубой чаше неба и так же золотит землю… Землю? Земли, голой земли, так мало, ее почти нет нигде на земном шаре. Улицы, скверы, площади, опять улицы – бесконечный, бескрайний всемирный город. К первой четверти 22-го столетия все города мира слились и один город. Через океаны, по насыпанным искусственным островам, протянули материки друг другу навстречу свои улицы: Америка – Европе и Азии, Азия – Австралии, Австралия – Африке. В гигантских кессонах, опущенных в океаны, работали полтора столетия, насыпали цепи островов, охвативших поясами земной шар, выстроили ряды улиц от края до края океана и связали отростками городов материк с материком.
Изящные домики-усадьбы в 2–3 этажа, утонувшие в цветах и зелени, домики из папье-маше, уплотненного до твердости железа, обшитые алюминием. Дома слили свои плоские крыши, перекинутыми воздушными кружевными мостами в гигантскую, бесконечную террасу, обсаженную ровными рядами деревьев, с зелеными лужайками, с фонтанами, с павильонами. Кой-где высятся громады университетов и общественных зданий, сверкающие золотом и лазурью своих куполов и шпилей.
А внизу – тротуары и мостовые из папье-маше – вся земля зашита в плотную непроницаемую броню.
Но во всемирном городе, в бронированных улицах, так же легко дышат, как когда-то в лесах. В бесчисленных химических заводах вырабатывается озон. Он струится по сети труб на улицах и насыщает воздух.
На широкой площади – огромное круглое здание с голубым прозрачным куполом. Университет. По ступеням в широко распахнутые двери льется народ. В легких одеждах из светлой ткани. Мужчины и женщины одеты одинаково. Головы без волос, лица – бриты: сильно развитой череп, ярко выразительные лица; подвижные, бойкие глаза радостны и налиты энергией. У женщин лица тоньше, формы тела округлее, стройнее, мягче.
К куполу причаливают воздушные машины. Они бесшумны. Ни моторов, ни крыльев. Это воздушные корабли с поршнями. Особые аппараты поглощают шум поршней. Сгущенная внутри-атомная энергия приводит в движение небольшой двигатель. Корабль юрко-проворно и быстро скользит по воздуху. Прилетевшие на кораблях спускаются в зал на лифтах.
Огромный круглый зал охвачен подковами скамей и пюпитров. В центре возвышение, и на нем, на помостах, стоят две огромные гробницы. У длинного стола, перед гробницами, сидят несколько пожилых человек. В зале совершенно тихо. Около десяти тысяч человек в зале – и ни звука.
Звонкий удар колокола. Шелест движения десяти тысяч человек. Все прикладывают к вискам две крошечные чашечки, которые присасываются к коже. Присоединяют провода, идущие от чашечек к штепселям, укрепленным в пюпитрах. От штепселей провода убегают вверх, к куполу, к системе цилиндров. Этот прибор – чашечки, провода, цилиндры – представляет собой идеограф, передающий человеческую мысль, идеи, душевные переживания. Идеально чувствительная пластинка в чашечке идеографа отражает малейшее колебание нервного вещества в мозгу и переносит эти колебания толчками к слушателю, вызывая у него те же идеи, мысли и представления.
Встает старик Стерн. Он мысленно произносит:
– Друзья! Я начинаю свою лекцию.
Идеограф переносит его мысль в сознание десяти тысяч слушателей. Больше того: от купола университета бежит вниз и дальше по подземной трубе кабель. В каждом доме всемирного города находится аппарат идеограф. Десятки тысяч людей в разных концах мира присоединяют к кабелю идеограф и слушают лекцию Стерна.
И в тысячах тысяч голов одновременно вспыхивает идея:
– Он начинает лекцию.
Стерн мысленно возвращается на полстолетия назад. И в сознании тысяч и тысяч людей возникает мысль:
– Пятьдесят лет тому назад…
– Пятьдесят лет тому назад, – чеканит мысль Стерн, – при установке кессона, у северо-восточных берегов Америки, были найдены эти две гробницы. Они застряли в подводных камнях, обросли водорослями и морскими слизняками. Гробницы были извлечены из океана.
– Кто не знает истории открытия и извлечения этих знаменитых гробниц! – мысленно прерывают слушатели Стерна.
– Все знают об этих гробницах, – отпечатлевается в уме лектора.
Стерн не останавливается больше на этом, тем более, что времени осталось мало:
– Вам известно, что в гробницах находятся в анабиотическом сне два древних человека – мужчина и женщина. Их сон длился двести лет. Ровно через десять минут вскроются крышки гробниц. Вам известно, что газ замечательного ученого Морана опасен. Наденьте противогазные маски.
Шелест. Все надевают принесенные с собой маски. Удары колокола отсчитывают минуты:
– Бом! Бом! Бом!
Звонкий треск. Над гробницами взлетает облако пыли. Голубой газ, пронизывающий холодом до костей, наполняет зал. Но зал слишком велик, и мороз мгновенно спадает. Десятки электрических вентиляторов тотчас же выгоняют газ наружу.
– Маски можно снять, – мысленно диктует Стерн. – Слушайте!
Президиум встает с мест. Взбирается по лесенкам внутрь гробниц.
В умах тысяч и тысяч идеограф рисует картину: на дне гробниц две фигуры в красной шелковой ткани. Президиум рвет шелк. Белеется нагое тело. У левого бока, у сердца обоих людей, часовой механизм с лезвием, занесенным над каучуковой трубкой, проникающей в артерию. По трубке из бидона, стоящего в углу гробницы, бежит оживляющая жидкость. Лезвие медленно опускается на каучуковую трубку…
Во все концы мира идеограф несет отражения этой картины и переливает впечатление тех, кто на дне гробниц наблюдает ее, в головы, стиснутые чашечками идеографа.
Стерн прикладывает к сердцу фигур слуховую трубку и диктует:
– Слушайте! Слушайте!
Тысячи тысяч человек ощущают отраженные идеографом слабые, робкие толчки двух пробуждающихся сердец. Тук-тук-тук – стучится воскресающая жизнь. Тук-тук – слышат ее биение в разных концах мира. Шум воздуха, врывающегося в оживающие легкие.
– Слушайте!
Тупой стук. Лезвие обрезало трубки. Рычажок закрыл ранки.
Стерн прикладывает к вискам Викентьева и Моран чашечки идеографа:
– Слушайте! Слушайте!
– Но они мыслят на своем языке. Как же мы поймем? – несется со всех сторон к Стерну.
Стерн укоризненно качает головой:
– Разве вы забыли все, чему вы учились? Что такое мысль? Это, во-первых, химический процесс – преобразование нервного вещества. Это, во-вторых, физическое явление – перерождение клеточек мозга, колебание молекул, атомов, электронов. Слова – это облачка, надстройка над всеми этими процессами. Значит, идеограф, передающий все эти колебания и изменения и вызывающий соответствующие явления в вашем мозгу, срывает оковы языка с мысли. Идеограф передает мысль на языке движения. Итак…
Стерн обрывает свою маленькую лекцию:
– Слушайте! Слушайте, о чем думают, что чувствуют пробуждающиеся от двухвекового сна!
Викентьева несет куда-то вверх, потом в сторону, качает, зыблет. И вдруг остановилось. Звон в ушах. Голова наливается звоном. Тело точно не свое, деревянное, омертвевшее. Потом теплее, теплее, как будто кто-то тепло дышит на голову, на плечи, на грудь, на живот.
Ах, какая жгучая боль у сердца! Отчего? Да, да! Профессор Моран. Белый операционный стол… Сладко-терпкий запах хлороформа. Не надо! Викентьев хочет жить! Не надо анабиоза!
Светлые пятна плывут в глазах. Что-то горячее вливается в тело, проникает во все его поры…
Дрожание закрытых век Викентьева. Из-под ресниц блестит светлая полоска белков, потом вычерчиваются зрачки, мутные, тусклые, без мысли.
Над Викентьевым наклонились две лысые головы с черными чашечками на висках.
– Как вы себя чувствуете? – мысленно спрашивает Стерн.
– Как они себя чувствуют? – спрашивают по идеографу тысячи и тысячи людей.
И, отраженный идеографом, вопрос возникает одновременно в уме Викентьева и Евгении Моран:
– Как я себя чувствую?
Как они себя чувствуют? Звон в голове не перестает. Слабость. Хочется есть, ужасно хочется есть.
Викентьев подымается на локтях и, напрягая все силы, садится. Стерн и его товарищ поддерживают его. В другой гробнице приподнимают Евгению Моран. На них набрасывают легкотканную одежду.
Ведут по лесенке вниз, на эстраду. Вот они, вот они, люди старины! Волосатые существа с грубыми, топорными линиями лица. Вот они!
Тысячи глаз впились в Викентьева и Евгению Моран. Тысячи голов вспоминают историю этой эпохи.
В то время, когда они жили, гении трудились над изобретением орудий для истребления людей. В их время были отвратительные бойни. В их время было рабство. Миллиарды людей не имели права на сытость, на радость, на жизнь. Горсточка людей владела их трудом, их богатствами, их мыслями, их жизнью. Это правда? Вы, очевидцы, современники – расскажите нам.
У Викентьева и Евгении Моран бьются в голове тысячи мыслей… отраженных идеографом:
– …Волосы… У нас волосы… Мы люди старины…
– …Люди убивали людей… Бойни… Машины для убийства…. Ужас!
– …Кучка людей… грабила труд миллиардов других людей… Проституция… голод…
Поток мыслей! Голова болит от мыслей. Зачем этот голубой зал? Кто эти странные люди с проводами у голов? И несется со всех сторон по идеографу ответ:
– Мы люди двадцать второго столетия, граждане всемирной коммуны.
Викентьев и Евгения Моран почти теряют сознание от усталости и потрясения. Стерн отнимает чашечки идеографа от их висков. Сразу гаснет в их головах фейерверк мыслей. И только одна радостная мысль бьется в них:
– Мы живы! Живы!
Евгению и Викентьева усаживают в радиомобиль – экстаус, напоминающий автомобиль, но приводимый в движение внутриатомной энергией радия. На радиомобиле нет шофера. Стерн нажимает кнопку на стенке радиомобиля, и машина бесшумно скользит по мостовой.
Ночь. На небе россыпь огней, как двести лет тому назад. Но на улицах ясный день, странный день – серебристо-голубой. Откуда этот свет? Светятся мостовые, тротуары, стены домов. Они покрыты светящимся веществом. Радиомобили несутся по светящейся улице, полной звуков музыки, доносящейся с террас, с крыш домов.
Викентьев поражен. Как эти экипажи сами, без шоферов, лавируют по улицам и в стремительном беге не сталкиваются друг с другом?
– Профессор, – обращается он к Стерну, – как управляются эти машины?
Стерн не понимает его языка. Он надевает на головы Викентьева и Евгении идеографы, и те осознают мысленное обращение к ним Стерна.
– Это прибор для сообщения мыслей. В чем дело? Викентьев повторяет свой вопрос.
– Прежде всего, у нас нет профессоров, – отвечает Стерн.
– Ни профессоров, ни ученых, ни других специальностей. Благодаря системе нашего общества и технике, у нас нет разделения труда.
– Но разве всякий умеет читать лекции? – возражает Евгения.
– Всякий гражданин Мирового Города, достигший зрелости. Сегодня я читал лекцию. Вчера я работал у экскаватора. Завтра я намерен работать на химическом заводе. Мы меняем род деятельности по свободному выбору, по влечению.
Викентьев перебивает Стерна. Его интересует движение радиомобиля.
– Радиомобиль приводится в движение разрядами радия, – объясняет Стерн.
– Но каким образом он регулирует свое движение?
– Вы видите впереди радиомобиля счетную поверхность из выпуклых стекол. Это глаза радиомобиля.
– Глаза? – изумленно восклицает Викентьев и Евгения.
– Да, глаза, – невозмутимо отвечает Стерн. – У радиомобиля двести таких глаз. Каждый глаз отражает встречные предметы. Теперь наблюдайте: навстречу нам мчится радиомобиль.
Стерн открывает крышку радиатора. Вторая крышка – стеклянная. Радиатор внутри разделен на несколько десятков отделений, в которых находится бугристая молочно-желтая масса.
– Это светочувствительная масса, – объясняет Стерн. – Вы видите, в одном из отделений отразился встречный радиомобиль.
– Масса в ящичке вспыхнула, – восклицает Викентьев.
– Она выделяет какой-то газ.
– Да, под влиянием света, в массе происходит химическая реакция. Выделяющийся упругий газ большой плотности входит в эту трубочку, в отделения, толкает поршень, который приводит в движение рычаг руля… Но мы приехали.
Стерн нажимает кнопку. Радиомобиль останавливается у подъезда. Широкие ступени ведут в вестибюль, сверкающий золотистым спетом, льющимся со стен и с лепного потолка. Пол устлан коврами. Свет золотит ряды пальм у стен. Далеко где-то сплетаются тихие, тонкие звоны музыки.
– Это ваш дом? – спрашивает Евгения.
– Мой? Зачем? – усмехается Стерн. – У нас нет ничего своего. Это дом Мировой Коммуны. Я здесь живу.
– Какое роскошное здание! – восхищена Евгения.
– У нас все дома такие… Ну, войдите в лифт.
Нажим кнопки. Лифт несется вверх, отзванивая этажи. Площадка третьего этажа.
В комнатах тот же золотой свет, та же далекая, тихая музыка. Яркие пятна картин на стенах. Выпуклости художественной лепки на потолке. Ноги мягко ступают по играющим краскам на пушистых коврах. Переплелись красочные линии по шелку мебели, портьер и гардин. Всюду цветы, цветы. Тонкий запах.
– Эти комнаты предоставляются вам. Эта – вам, а та – вам, – указывает Стерн. – Если вам не нравится это освещение, то…
Он подводит их к небольшому ящику в стене. В ящичке полукруг стеклышек всех оттенков. Стрелка указывает на золотистое стеклышко.
Поворот стрелки. Комнату заливает теплый рубиновый свет. Еще поворот – лиловый, серебристый, фиолетовый… Опять золотой.
– Каждый гражданин может выбирать по своему вкусу мебель, украшения комнат. Надо сообщить только по идеографу в коммунальное бюро своего дома…
– Но это все не дается же даром, – замечает, потрясенный впечатлениями, Викентьев. – Надо же быть чем-нибудь полезным обществу. К чему мы пригодны в этом новом мире?
– Вы можете свободно распоряжаться собою, – отвечает Стерн. – Выбирайте любой род деятельности.
– Но если мы ничего не сумеем делать? – спрашивает Евгения.
– Сумеете.
– А если не захотим?
– Захотите, – загадочно улыбается Стерн. – Никто вас не будет заставлять, но вы захотите сами работать…
Викентьева и Евгению мучают голод и сон. Стерн кивает головой:
– Да, да, я знаю. Ведь, благодаря идеографу, вы не можете скрыть ничего. У нас нет тайн и нет лжи.
– Да, мы хотим есть и спать.
– Есть и спать! Устарелые понятия. Я не дам вам ни есть, ни спать, но вы будете сыты и бодры.
Он открывает дверь в соседнюю комнату. В ней почти нет мебели. Две ванны, накрытые стеклянными колпаками; никелированные краны; душ, металлические цилиндры.
– Сейчас вы будете сыты и бодры, – повторяет Стерн.
– Разденьтесь и садитесь в эту ванну.