Перед закатом Земли (Мир-оранжерея)
- -
- 100%
- +
С ножами наготове они столпились вокруг Ю Койин, в месте, где поросль на спине странника была изъедена и примята, где на теле существа имелся круг шириной не менее длины человеческого тела. Лили-Йо опустилась на колени и попробовала круг своим ножом. Поверхность круга была невероятно твердой.
Ло Джинт опустился рядом с ней и приложил к кругу ухо. Изнутри не доносилось ни звука.
Они переглянулись.
Никто не подал им сигнала, потому что в сигнале не было нужды.
Вместе они присели вокруг круга, пронзили ножами его гладкую твердую поверхность. Странник снова пошевелился, и они замерли, затаившись. Неподалеку от них на теле странника вздулась новая почка, напряглась и лопнула, из разорвавшейся шелухи вниз покатилась личинка и упала на невидимую внизу почву. Этой личинке не повезло и она не смогла уйти далеко – ее сожрал острошип. Немного погодя люди снова начали трудиться над круглым наростом на теле странника.
Мало помалу нарост зашевелился. Наконец им удалось приподнять и оторвать круг. Под наростом им открылся узкий и темный проход, уходящий вертикально вниз.
– Я пойду первым, – проговорил Эппа Бонди.
Медленно и осторожно он опустился в лаз. Остальные пролезли следом. Над их головами небо стянулось до размеров синего круга, уменьшающегося по мере того, как двенадцать человек продвигались в глубь тоннеля. Как только последний из них опустился вниз, крышка-нарост была сдвинута на место. Лишь только очутившись на своем месте, нарост с мягким сосущим звуком снова принялся намертво закрепляться.
Сгрудившись неподалеку от входа, они некоторое время провели в неподвижности, ожидая и прислушиваясь, чувствуя как живая плоть тоннеля пульсирует вокруг них. Они сидели тесно прижавшись друг к другу, с ножами наготове, по возможности плотно сложив крылья, чувствуя, как колотятся у них в груди их человеческие сердца.
Они очутились на вражеской территории, в прямом и в переносном смысле. В лучшие времена странники волей случая иногда становились их союзниками; во всех остальных случаях они готовы были сожрать зазевавшегося человека, как и любую другую живую плоть. Однако этот тоннель был проделан в теле странника их полосатыми врагами, желто-черными тигромухами. Одно из последних семейств настоящих насекомых, по прихоти судьбы выживших, жизнестойких и упрямых, тигромухи инстинктивно избрали в качестве своей жертвы самое неприхотливое и живучее существо во всем мире.
Сумев опуститься на спину странника, тигромуха прогрызла в нем глубокий тоннель. Когда тоннель в теле странника достиг достаточной длины, она устроила в его конце родильную камеру, парализовав и омертвив ее живые стенки своим ядом, с тем чтобы плоть не срослась вновь. Здесь тигромуха отложила свои яйца, после чего вернулась обратно к свету. Как только яйца созреют, у выведшихся из них личинок всегда будет вдоволь свежего корма, чтобы тут расти и развиваться в полной безопасности.
После долгого периода ожидания, Эппа Бонди сделал знак, и группа двинулась по тоннелю дальше, спускаясь по крутому склону. От стен лилось слабое люминесцентное свечение, благодаря чему они могли различать дорогу. Густой и спертый, но все же пригодный для дыхания воздух наполнял их легкие с каждым вдохом. Медленно и очень осторожно они продвигались все дальше и дальше вперед – до тех пор, пока их уши не уловили где-то впереди звуки чужого движения.
Внезапно на них бросился движущийся объект.
– Осторожно! – выкрикнул Эппа Бонди.
Нечто, вынырнув из кромешной устрашающей тьмы, стремительно надвигалось на них.
Прежде чем люди успели что-то сообразить, тоннель расширился и они оказались в родильной камере. Вокруг была разбросана скорлупа яиц тигромух. Гигантские личинки, в страхе обернувшись к пришельцам, в ярости грозно щелкали острыми челюстями шириной не менее разведенных в стороны человеческих рук. Личинкам не было числа.
Одним единственным взмахом ножа Эппа Бонди рассек мягкое тело напавшей на него личинки, однако следующей личинке удалось начисто откусить ему голову. Вожак упал, но идущие за ним люди с оружием в руках вступили во тьме в бой над его телом. Неуклонно наступая, они умело уворачивались от острых щелкающих челюстей.
Голова личинки была твердой как камень, но тело позади этой головы было мягким и беззащитным. Личинки сражались отчаянно, но не имели представления о том, как сражаться. Люди нападали сплоченной группой, наносили точные разящие удары, отступали и уворачивались, потом удары повторялись вновь. Больше потерь среди людей не было. Прижавшись спиной к стене, люди резали и кололи, отсекая головы, вспарывая вздутые животы. Бойня продолжалась безостановочно, движимая не ненавистью, но и не останавливаемая милосердием, и так длилось до тех пор, пока одиннадцать человек не оказались по колено в месиве личиночных тел. Личинки продолжали нападать, бесполезно щелкать челюстями и умирать. С довольным рычанием, Харрис заколол последнюю личинку.
Испытывая смертельную усталость, люди заползли обратно в темный тоннель, где выждали, пока не стечет и подсохнет жижа – после чего первый этап плана был успешно завершен.
Странник пошевелился в своей постели из мягких злаков. Смутные едва различимые импульсы пронизали его существо. Завершилось то, что должно было быть завершено. Приближалась пора того, что еще предстояло совершить. То, что должно было свершиться, успешно свершилось, а тому, чему еще предстояло произойти, наступала пора. Извергнув облако кислорода, странник поднялся над поверхностью.
Двигаясь поначалу медленно, перебирая лапами, он принялся ползти вверх по своей нити, выбравшись наконец в разветвленную сеть того района, где воздух становился особенно разреженным. Здесь странник, как обычно, и как случалось всегда в течение бесконечного этого полудня, делал остановку. Казалось, что эта задержка бессмысленна, ибо ее нельзя было объяснить ничем. Воздух стал ничем, в то время как тепло было всем, тепло и жар, пробивающийся и неуклонно манящий, и нежно припекающий, и приятно облекающий тело своим покрывалом, опускающимся с невероятных высот.
Из прядильных желез странника начала извергаться свежая нить. Набирая скорость и разгоняясь в своем движении, растительное существо принялось уносить свое могучее тело от тех мест, где летали отвратительные тигромухи. Впереди него, в невероятной дали, висел полукруг света, белесый, голубой с зеленым, навстречу к которому сейчас имело смысл поторопиться.
Для юного странника теперь это место было единственным приютом его одиночества, частично ярко-светящимся и наполовину затемненным смыслом его существования, лишенным каких-либо объяснений и при этом неудержимо манящим. По мере продвижения лишь совершай равномерные повороты, чтобы солнце прожаривало в равной степени со всех сторон… и ничего не будет беспокоить здесь…
…За исключением небольшой группки людей, скрывшихся глубоко в теле и преследующих свою собственную, сложную и далекую от понимания примитивными чувствами странника цель. Ничего не зная об этом, существо несло людей в толще своей спины к далекому миру, коий когда-то – невероятное количество несчетных веков назад – целиком находился под владычеством этого пришедшего теперь в упадок вида животных.
Глава седьмая
Необъятный Лес почти полностью охватила тишина, хозяйка и владычица этих мест.
Тишина казалась настолько же тяжкой и массивной, как и бескрайняя зеленая лиственная масса, покрывающая собой все пространство на дневной стороне планеты. Тишина сгущалась в течение миллионов и миллионов лет, спрессовываясь слоями по мере того, как сияние солнца в небесах, завершающего первую фазу своего умирания, набирало силу. Нельзя было сказать, что эта невероятной глубины тишина олицетворяла собой полное отсутствие жизни. Жизнь повсюду бурлила могучим ключом, жизнь жадная до существования и стойкая. Однако резкий скачок солнечной радиации привел к вымиранию большинства животного мира, в результате чего триумф и победа растительных форм оказались несколько подпорченными. Везде во всем мире тысячи и тысячи разнообразных растительных форм теперь правили свой бал. А у растений нет голосов.
Новое племя, вождем которого стала Той, медленно и осторожно передвигалось среди массы малых ветвей, почти не нарушая величественную тишину. Пока они не стали спускаться с Вершин в сумеречные срединные слои, оставшись там, где царила смена света и тени пятнающих поочередно их зеленую кожу. Постоянно в напряжении ожидая появления опасности, племя продвигалось вперед со всей возможной осмотрительностью. Вперед их вел страх, задавая и направление и цель, при том что сознательно они не ощущали своей цели. Передвижение создавало для них иллюзорное ощущение безопасности, в котором они сильно нуждались и потому они не останавливались ни на миг.
Появившийся в ветвях белесый язык заставил их замереть.
Медленно рывками спустившись вдоль ствола и укрываясь в его тени, язык свесился слева от них. Беззвучно он продолжал свое проникновение вниз, от Вершин, откуда держал путь, к темноте далекой Почвы, поразительно правильно-цилиндрический, похожий на змею, явно плотный по составу и совершенно голый и блестящий. На глазах у пораженных людей племени, кончик языка скользнул сквозь листву ко мраку внизу.
– Птица-липучка! – возбужденно шепнула Той остальным. Хоть ее лидерство носило еще неуверенный характер, большинство детей – по сути, все, кроме Грина – теперь столпились возле нее, ища защиты, и после того, как язык двинулся дальше, не обращая на них внимания, тревожно продолжали оглядываться по сторонам и высматривая опасность среди листвы леса.
– Она страшная? – спросила Фей. Фей было всего пять, она была самой маленькой в племени.
– Мы убьем ее, – отозвался Вэгги, мальчик.
Отважно, он подпрыгнул вверх и схватился за растущий над его головой сук, так что его душа загремела.
– Я знаю как убить птицу-липучку и убью ее!
– Я убью птицу, – твердо ответила Той, сильной волей восстанавливая свою позицию вождя племени. Она вышла вперед, на ходу разматывая укрепленную на поясе веревку из тонкой и гибкой лианы.
Остальные с тревогой и испугом следили за действиями Той, не до конца еще уверенные в ее мастерстве. Большинство уже имело вполне взрослый вид, пусть еще и юный – их плечи были широки, на руках бугрились мышцы, длинные пальцы были цепкими. Среди них было трое мужчин – что было щедрым подарком судьбы: сметливый Грин, самоуверенный Вэгги и молчаливый Поас. Из всей троицы самым старшим был Грин. Именно он теперь вышел вперед.
– Я тоже знаю, как убить птицу-липучку, – сказал от Той, провожая глазами длинную трубочку белесого языка, извивающийся кончик которого все еще можно было заметить внизу среди ветвей.
– Я пойду с тобой, Той, и прикрою тебя и помогу тебе. Тебе будет трудно одной.
Обернувшись к Грину, Той улыбнулась ему, потому что он был очень красив и потому что в один прекрасный день она обязательно спариться с ним. Потом она нахмурилась, потому что это она была вождем племени.
– Грин, ты теперь наш мужчина. Прикасаться к тебе запрещено табу, за исключением сезона спаривания. Я поймаю птицу в ловушку. После этого мы все поднимемся к Вершинам, вместе убьем птицу и съедим ее. Устроим великий пир и отпразднуем то, что нашим вождем теперь стала я.
Их глаза встретились и они взглянули друг на друга с вызовом. Точно так же, как Той еще не освоилась со своей новой ролью полновластного вождя, так же не освоил, не вжился и не понял Грин (и это понимание было самой тяжелой стороной всего дела) свою роль вечного бунтовщика. Он не был согласен с планом Той, но сделал над собой усилие, подавив в себе стремление спорить и возражать. Он отступил назад, присоединившись к остальным, нервно теребя висящую на поясе душу, этот маленький примитивный образ самого себя, вырезанный из твердого дерева и придающий уверенность в трудную минуту.
– Делай как хочешь, – пробормотал он, но к тому времени Той уже повернулась, чтобы идти наверх.
Птица-липучка сидела на самых верхних ветвях. Будучи по сути своей растением, птица не отличалась сообразительностью и вниманием и обладала лишь зачаточной рудиментарной нервной системой. То, чего недоставало у нее в этом отношении, компенсировалось с другой стороны размерами тела и невероятной живучестью.
Представляя собой по сути дела крылатое семя, птица-липучка никогда не складывала своих крыльев. Эти вечно распахнутые плоскости отличались малой подвижностью, однако их размах в несколько сотен метров, а кроме того покрывающие их миллионы чувствительных чешуек-рецепторов, превращали птицу-растение в мастера планирования и парения, позволяя ей тонко подмечать и использовать все малейшие изменения в направлении и силе теплых ветровых потоков, дующих в оранжерейном мире обычно с неизменной интенсивностью.
Усевшись на ветвях Вершин, птица-липучка выпускала из специальной сумки свой язык, целью которого становился поиск питательных веществ, в основной массе таящихся в срединных слоях Леса и в его Почве. В то время как язык занимался сбором пропитания, из кончиков крыльев птица-липучка высеивала семена.
Извиваясь среди бесчисленных ветвей Леса, язык птицы-липучки, снабженный многочисленными чувствительными рецепторами, старательно избегал всяких встречных опасностей, таящихся в этом сумеречном регионе. Умело и ловко он избежал встречи с ядовитыми лишайниками и хищными грибами. В конце концов язык достиг Почвы, жирной и тучной, полной перегноя и питательных веществ. Оказавшись на Почве, язык принялся старательно в нее внедряться. Потом начал поглощать пищу.
– Можно начинать! – прошептала Той. Чувствуя себя в роли полноценного лидера, ведущего за собой остальных, она испытывала невероятный подъем. – Всем молчать!
Она привязала свою веревку к ножу. Затем она завязала вокруг толстого белесого языка птицы-липучки прочный узел, после чего вонзила нож в ствол дерева, таким образом завершив приготовления. По прошествии некоторого времени язык под узлом распух от скопившейся там высосанной снизу из Почвы пищи, от чего узел стал еще более крепким. Птица-липучка, еще не осознающая этого, больше никуда не могла улететь, оказавшись в ловушке, устроенной для нее человеком.
– Ты хорошо все придумала! – восхищенно воскликнула Поли. Поли была ближайшей подругой Той и повторяла за ней все, что только подмечала.
– Быстрее, взбирайтесь на Вершины! – крикнула Той. – Мы должны убить птицу сейчас, пока она не может вырваться.
Все начали взбираться по близлежащему стволу, чтобы быстрее добраться до птицы-липучки – все, за исключением Грина. Вовсе не будучи упрямцем по природе, он знал гораздо более легкие пути для того чтобы взбираться вверх и опускаться вниз. Повторив то, чему он научился у старших своего племени, у Лили-Йо и мужчины Харриса, он свистнул углом рта, сложив по-особому губы.
– Давай, Грин! – позвал его Поас.
В ответ Грин отрицательно покачал головой. Видя это, Поас пожал плечами и принялся карабкаться по ветвям вслед за остальными.
По команде Грина, ловко лавируя среди листвы, вниз к нему спланировал глупыш. Его лопасти кружились, на кончике каждой спицы летательного зонтика висело причудливой формы семя.
Взобравшись на глупыша, Грин уселся на его стержне и просвистел инструкции. Повинуясь приказу, глупыш мягко поднял Грина вверх, так что он оказался на Вершинах примерно в одно время с остальными, бодрый и свежий, в то время как все другие задыхались от усталости.
– Тебе не следовало этого делать, – гневно обратилась к нему Той. – Ты подверг себя опасности.
– Но никто меня не съел, – весело отозвался Грин. Однако внезапный холодок пробежал по его спине, так как он знал, что Той была права. Взбираться по ветвям дерева было тяжело, но гораздо более безопасно, чем лететь по воздуху на глупыше. Подниматься по воздуху мимо ветвей и среди листвы, где скрывались злобные создания, которые в любое мгновение могли напасть и молниеносно утащить свою жертву в свое лиственное логово, было смертельно рискованно, хотя и требовало меньше труда. Как бы там ни было, сию минуту он находился в безопасности. И скоро он докажет остальным, на что способен, и продемонстрирует свой ум.
Цилиндрический белесый язык птицы-липучки продолжал пульсировать неподалеку от них. Сама птица сидела на ветвях прямо у них над головами, вовсю тараща свои огромные бессмысленные глаза и высматривая подбирающихся врагов. У птицы-липучки не было головы. Между широко раскинутыми в стороны крыльями висел тяжелый мешок ее тела, с множественными початочными выростами глаз в передней части и наростами семенных початков на животе; прямо между грубыми лапами имелся наибольший вырост, из которого свешивался язык-присоска. Разделив свои силы, Той вместе с остальными членами племени напали на огромную птицу-липучку одновременно с разных сторон.
– Убьем ее! – воинственно кричала Той. – Быстрее, бейте и колите ее ножами! Торопитесь, пока она не опомнилась!
Они попрыгали на спину птицы из засады на самых высоких ветвях, вскрикивая от восторга так пронзительно, что услышь это Лили-Йо, она наверняка бы задала им трепку.
Тело птицы-липучки напряглось, ее крылья затрепетали от страха. Восемь человек – все, за исключением Грина – спрыгнули на покрытую перьевой листвой спину птицы, глубоко вонзив в нее ножи, с тем чтобы как можно скорее поразить рудиментарную нервную систему существа. Оказалось, что среди лиственного оперения птицы-липучки кроется новая опасность. Разбуженная от своей дремы, из-под перьев птицы выбралась тигромуха и оказалась нос к носу с Поасом.
Представ перед врагом почти такого же, как он сам, размера, мальчик вскрикнул от ужаса и отпрянул. На Земле этих дней, сонно пробирающейся сквозь преддверие заката своего существования, выжило, пускай и в ужасно мутированном виде, только несколько семейств нерастительных живых существ, и тигромухи были среди них самыми опасными.
Вэгги бросился на помощь своему другу. Слишком поздно! Споткнувшись, Поас упал на спину: бросившись вперед, тигромуха навалилась на него. Ее защищенное круговыми хитиновыми дугами брюшко выгнулось, в воздухе блеснуло острейшее жало, мгновенно вонзившееся в беззащитный живот Поаса. Крепко схватив свою парализованную жертву лапами, громко жужжа крыльями, муха поднялась в воздух и устремилась прочь. В бессилии Вэгги метнул вслед мухе нож.
На обсуждение этой трагедии не было потрачено ни единого мгновения.
Как только растительный эквивалент боли достиг нервных центров птицы-липучки, она рванулась вверх, пытаясь взлететь. Все, что удерживало птицу, был тугой узел Той, да и тот в любой миг грозил развязаться.
Скорчившись за листвой неподалеку от птицы, Грин услышал крик Поаса и понял, что произошло что-то страшное. Он увидел, как мохнатое тело растительного крылатого начало биться, как заскрипели, вздымаясь в своих суставах, его крылья, бесполезно загребающие воздух. Сверху на него посыпались ветки и сучки, захрустели, ломаясь, толстые ветви, полетела листва. Сук, на котором сидел он, опасно закачался.
Сознание Грина затопила паника. Все, о чем он мог теперь думать, это то, что птица-липучка может улететь и что для того, чтобы этого не случилось, ее необходимо как можно скорее убить. Совершив непоправимую ошибку, он с силой вонзил нож в язык птицы, привязанный к стволу дерева и извивающийся, тщетно силясь вырваться.
Он бил язык ножом снова и снова. В белесом живом шланге появилась прореха, откуда прямо на Грина хлынула земля и перегной, поднятые от самой Почвы и предназначенные для питания птицы. Прореха расширилась и птица-липучка над головой Грина конвульсивно забила крыльями.
Похолодев от страха, Грин понял, что он наделал. Подпрыгнув вверх, он схватился за один из початочных выростов дергающейся птицы и повис на нем. Нет ничего хуже того, чтобы остаться одному в гуще Леса – где он мог блуждать половину своей жизни без всякой надежды встретить другое племя людей.
Птица-липучка в отчаянии рвалась, пытаясь освободиться. Рывки птицы увеличили прореху в языке, начало которой положил Грин, потом прореха с треском разошлась и язык оборвался. Освободившись наконец, птица-липучка поднялась в воздух.
Вне себя от смертельного ужаса, цепляясь за лиственное оперение птицы, Грин взобрался на ее широкую спину, где сидели, тесно прижавшись друг к другу, семь его соплеменников. Он присоединился к ним без единого слова.
Птица-липучка взмыла в ослепительное небо. В небесах сверкало солнце, медленно наращивающее свою силу в ожидании последнего дня, когда наступит пора обратиться в сверхновую и сжечь тем самым и себя и свои планеты. Внизу под животом птицы-липучки, парящей в воздухе наподобие семечка платана, которое она по большому счету и напоминала, расстилалось бесконечное море зелени, поднимающееся и вздымающееся безостановочно вверх, подобно кипящему молоку, в сторону источника своей жизненной силы.
Первой голос подала Той.
– Убьем птицу! – крикнула она племени, поднявшись на колени и вскинув в воздух нож. – Убьем ее как можно скорее! Разрубим ее на куски. Убьем ее, иначе нам никогда больше не суждено будет вернуться в джунгли.
Солнце сияло бронзой на ее коже и она казалась прекрасной. Первым ударил Грин, увлеченный ее призывом. Вэгги и Мэй трудились сообща, проделывая в спине птицы большую дыру, чтобы добраться до ее глубинной мякоти, вырезая из ее тела целые огромные куски. Клочья растительной плоти птицы-липучки летели вниз к Лесу и хищники подхватывали их в воздухе, прежде чем те успевали достигнуть деревьев.
Довольно долгое время птица-липучка ничем не проявляла признаков беспокойства и летела вперед словно ни в чем ни бывало. Прежде чем птица хоть как-то забеспокоилась, люди начали выбиваться из сил. Но даже примитивная нервная система имеет предел чувствительности и выносливости; когда спина птицы-липучки была сплошь залита соком, текущим из многочисленных ран на ее теле, мерные взмахи ее широких крыльев наконец сбились и гигантское крылатое тело качнулось вниз.
– Той! Той! Ожившие тени, гляди что впереди! – крикнула Дрифф.
Вскинув руку, она указала туда, на широкую сверкающую гладь, в сторону которой падала птица.
Ни один из них до сих пор, конечно же, никогда не видел моря; интуиция и наследственная память о возможных опасностях, которыми была богата родная планета, подсказали им, что они движутся к великой беде.
Навстречу им поднялась и раскинулась вширь прибрежная полоса – где происходила самая, может быть, беспощадная и смертоносная борьба за выживание: в том месте, где существа моря встречались с порождениями суши.
Цепляясь за лиственное оперение птицы, Грин пробрался туда, где лежали рядом Той и Поили. Понимая, что вина за то, в каком положении они оказались, в основном лежит на нем, он искал способа оказаться полезным.
– Мы можем свистнуть глупышам и они опустят нас вниз, – предложил он. – Глупыши отнесут нас домой, в безопасное место.
– Отличная идея, Грин, – ободряюще отозвалась Поили, но во взгляде Той не было одобрения.
– Попытайся позвать глупыша, если у тебя получится, Грин, – сказала она.
Он действительно попытался свистнуть, отчаянно искривив для этого лицо, но сам не услышал своего свиста. Несущийся мимо него ветер унес свист прочь. Кроме того, они находились слишком высоко и семена свистунов сюда не залетали. Нахмурившись, Грин замолчал, отвернувшись от остальных, и принялся глядеть в ту сторону, куда они стремительно неслись.
– Я думала, что из этого может выйти какой-нибудь толк, – сказала Той Поили.
«Она дура», подумал про себя Грин, и решил не слушать этот разговор.
Птица-липучка начала снижаться медленней; растительное крылатое попало в восходящий теплый поток и теперь парило в нем, почти не шевеля крыльями. Слабые и запоздалые попытки повернуть в глубь материка привели к тому, что направление полета птицы определилось вдоль прибрежной полосы, в результате чего людям представилась удобная возможность как следует рассмотреть то, что ожидало их внизу в этих местах.
Здесь царило высочайше и сложнейше организованное умерщвление одних живых существ другими, битва противостоящих сторон без видимого конца и края, продолжающаяся в течение вот уже многих бессчетных миллионов лет. Хотя, возможно, одна из сторон все же одерживала победу, поскольку суша внизу была сплошь завалена сухими мертвыми стволами деревьев, среди которых наблюдалось еще больше молодой разнообразной поросли, которая безустанно продвигалась вперед и в стороны, поглощая все на своем пути, от опушки баньяновой чащи до самых океанских волн. Все, чему не удавалось вовремя войти в рост, было обречено на голодную смерть, ибо врага первым делом необходимо было опередить в росте. Растительность захватывала собой весь континент, насколько это позволял терминатор, разделяющий планету на дневную и ночную половины; здесь застыло время безостановочного состязания, и поскольку разнообразие и объем растительности были велики, завершения этому состязанию совершенно не предвиделось; единственное, что невозможно было завоевать и подмять под себя, было море. Перед непрестанным прибоем останавливались и отступали назад в бессилии даже самые могучие и изощренные в междоусобной борьбе растения.