Гамаюн – птица сиреневых небес

ГЛАВА 5. Ксандра. Чашка со слониками

– Стоп-стоп-стоп! Я не поняла. И зачем ты мне это рассказываешь?

Девочка скупо пересказала мне, чем она занималась в отсутствие родителей. Ничего особенного. Нормально. Я помню, как в моей юности семья тоже однажды свалила в деревню, и я к своему восторгу осталась одна в квартире.

…Лето. Жара. Мать оставила совсем мало денег, наказав на следующий день ехать к ним. Но редкий и потому необыкновенно ценный глоток свободы пьянил.

Деньги я потратила в первый же день, накупив на них разных фруктов на рынке, которые тут же и умяла. На оставшиеся крохи смогла купить только хлеб. В деревню ехать категорически не хотелось. А в квартире было пусто, можно было включить музыку и танцевать, не боясь, что кто-нибудь застукает в самый нелепый момент и отпустит уничижительный комментарий. На следующий день на мягких лапах подкрался голод и начал поскребывать коготком в желудке. После поисков в шкафах и в холодильнике я нашла: пакетики чая, сливочное масло и абрикосовое варенье. Через три дня я все-таки приехала на дачу, потому что диета из чая со сладкими бутербродами оказалась не такой заманчивой, как виделась вначале. Кстати, абрикосовое варенье не переношу на дух до сих пор…

Таня снова взглянула на меня испытывающе.

– Вы только сразу меня в дурку не гоните.

– Я же тебе сказала, что у меня не тот профиль. И сохранить в тайне все, что ты мне тут расскажешь, тоже обещаю.

Таня поежилась.

– Понимаете, Ксандра. Я когда на следующее утро… ну, днем, то есть, проснулась и пошла на кухню, то там снова эту гребаную чашку увидела.

– Где?

– Ну опять на столешнице этой гребаной.

– Подожди секундочку! И что в этом такого? Ну оставила чашку. Подумаешь!

– Да вы меня не слышите, что ли? – взрывается Таня.

Вот только хамить мне, девочка, не надо. Будь другая ситуация, я бы ей грубость, конечно, не простила, но подросток… Для них хамство и грубость – это броня. Сжимаю зубы.

– Можно спокойно объяснить, в чем дело?

– Да не было там этой чашки, не было! Понимаете?

– Нет, пока не уловила твою мысль до конца. Когда не было?

– Блин! Да говорю же вам! Я когда спать пошла, то эту чашку на столешнице увидела. Но я тогда совсем чумная была и не допетрила.

– Что?

– Да что не должна была там эта чашка дурацкая оказаться! Понимаете? Не должна была! Ира все чисто вымыла. Я еще утром, когда из кухни выходила, пятно от какао протерла. Так вот – столешница тогда была абсолютно голая, как задница у бабуина. Это маман такая у меня педантша. Все у нее по полочкам, по ящичкам разложено. На столешнице ничего не стоит и не лежит – не любит она этого. А я полусонная до этого не допетрила.

– То есть ты уверена, что чашку ни ты, ни домработница туда не ставили? Точно?

– Да точно, точно! Пусто там было! Я ела около компа. Не на кухне. А ночью эта чашка там оказалась.

– И куда ты ее дела?

– Кажется, в мойку поставила вместе со своей. Я же говорю: маман сдвинутая на аккуратности. Если оставить чашку на столе, то она сразу орать начинает. Я уже автоматически это делаю.

– Так, допустим. Это все?

– Да не все! – опять срывается в крик девочка.

Определенно надо будет ей пустырничка прописать. Скажу, что это травка отгоняет этих… ну, пусть будет … короче, потом придумаю.

– Я когда утром встала, – продолжила Таня, – и пришла на кухню, а там опять эта чашка стоит. Снова на столешнице. Как в прошлый раз.

Опаньки! Да, это тебе не тараканы к богатству или упавшая вилка к нежданной гостье. Тут чем-то посерьезней пахнет.

– Таня, давай успокойся. Хочешь, я тебе воды налью? Тебе с газом подойдет?

Кивает. В глазах страх. Руки сжимают ремешок сумки аж до побеления. Наливаю воды. Берет, а у самой руки так и трясутся. Смотрю на нее задумчиво. Или психопатка или…

– Прости за вопрос, а ты точно уверена, что чашки не было?

Смотрит на меня сердито, как солдат на вошь.

– Да я даже Ире позвонила, чтобы уточнить. Тоже сначала подумала, что это баг такой.

– И Ира?…

Качает головой. М-да, ситуация.

– И утром снова там стояла?

Кивает.

– А что за чашка такая?

– Да обычная, – пожимает плечами. – Я ее много лет не видела. Кажется, я из нее раньше пила, когда совсем маленькая была. Еще до школы. Она такая потешная, со слониками. Но край отколотый. Ее потом убрали куда-то, и я про нее забыла. Даже не думала, что маман сохранит.

– А чашку, извини, ты куда поставила?

– Убрала на самый верх шкафа. Спрятала.

– Ну хорошо, с чашкой мне понятно, – устало жмурю глаза, которые уже начали уставать, и передвигаю светильник, чтобы не светил прямо в лицо. – А кроме чашки что еще с тобой странного произошло в последнее время?

Таня передергивает плечами.

– Да много еще чего было. Вы ж не думаете, что я из-за кружки этой приперлась.

– Ну так расскажи.

– Во-первых, ко мне в последние дни как будто непруха привязалась.

– Поподробней, пожалуйста.

– Да чего там говорить! – опять начинает раздражаться Таня. – Говорю же – непруха! Деньги в магазине потеряла. С велосипеда слетела так, что еле по частям себя собрала. Телефон зазвонил. Я вдруг изо всех сил на передний тормоз нажала, а на задний нет. Вот с велосипеда ласточкой и полетела.

И Таня, задрав длинный рукав рубашки, демонстрирует содранный локоть.

– Во как! Это я об асфальт шандарахнулась. Рукой и головой. Летела красиво.

– Что еще?

– Потом чуть под колеса не попала, когда по зебре переходила. Водитель сказал, что машину вдруг повело, и он не справился, через переход понесло его. Если бы я его в последний момент не увидела и не свайпнула резко в сторону, не факт, что сейчас с вами бы говорила.

Если честно, несмотря на то, что девочка была реально напугана и растеряна, ничего особенно волнующего я не услышала. Чашка… Странно, но тоже бывает. Или показалось ей. Часами лупилась в свои игры, вот и крыша поехала. А неприятности, они с каждым случаются. И полосы невезения никто не отменял.

– А еще что-нибудь было особенное?

Кажется, в моем голосе Тане слышится то ли недоверие, то ли ненавидимое всеми детьми превосходство взрослого, потому что она вдруг хватает сумку и вскакивает с места.

– Зря я к вам пришла.

Девочка лихорадочно копается в сумке, находит смятые две тысячи рублей и бросает на стол.

– Вот вам! За беспокойство. До свидания!

ГЛАВА 6. Ксандра. Две силы

Я так опешила, что не сразу успела вскочить с места, и догнала Таню только у двери.

– Да стой же ты!

Я хватаю ее за плечо, и вдруг меня пронзает ток такой силы, что я даже ойкаю и отдергиваю руку.

– Погоди, говорю!

Девочка поворачивает ко мне гордо вздыбленный подбородок, и я вижу, что у нее в глазах стоят слезы, а губы дрожат.

– Погоди, Таня, ну что ты вскочила, ты же еще не все мне рассказала. Я чувствую. Погоди, сядь и расскажи обо всем подробно.

Девочка колеблется, но я осторожно обнимаю ее рукой за плечо, веду назад, как упрямого бычка, и чуть ли не силой усаживаю в кресло.

– Все, все, давай не будем пороть горячку. Рассказывай все до конца, и не надо думать, что я тебе не верю или смеюсь над тобой.

Девочка сидит и явно решает, стоит ли ей и дальше раскрывать мне душу или поискать кого-нибудь посимпатичней.

– А можно еще воды? – наконец выдавливает она из себя.

– Может, тебе чая?

– Нет, лучше воды.

Ну воды, так воды. Любые капризы за ваш счет. Две тысячи я, понятное дело, уже в шкатулку спрятать успела. А что? Очень даже пригодятся. Мне б еще квартплату в этом месяце осилить. И так уже задолженность за четыре месяца. Или вы думаете, что я деньги лопатами тут гребу? А от девочки не убудет. У нее с Мамоной явно гораздо более близкие отношения, чем у меня. Взаимная любовь, можно сказать. А у меня неразделенная. Так что угощайся, моя милая, я б тебе не только воды или чая, но еще и кофе налила бы. Вон у меня в укромном уголке кофе-машина стоит.

– Ну давай, давай, рассказывай, – мягко подталкиваю я Таню к дальнейшим излияниям, подождав, пока стакан опустеет.

– Я только два случая вам расскажу, – еле слышно начинает девочка. – А там уж сами решайте, что мне делать.

– Хорошо, хорошо, я тебя внимательно слушаю.

– Короче… слушайте. Сейчас полная жесть будет, – и на меня смотрит.

Ой, моя милая, мало ты жести в жизни видела. Если бы ты, как я, в восемнадцать лет из дома ушла, тогда бы тебе эта жесть драгметаллом показалась. Киваю ей головой: давай, мол, стреляй изо всех орудий.

– Короче, собралась я в магазин пойти. Из квартиры вышла, лифт нажала и по карманам шарю – ключи ищу, чтоб дверь закрыть. Нету. Ругнулась, пошла назад искать их. Благо, квартира не защелкивается. Слышу – лифт приехал, остановился, постоял и вниз поехал. А мне куда без ключей? Я их смотрю везде в коридоре. Нигде нет. Обычно-то я их или под зеркало кладу или в кармане куртки держу. Сейчас лето, поэтому под зеркало кладу. А то куртки разные, и меняю часто. Короче, пока металась по квартире, слышу – бум! Грохот страшный, потом крики. Я дверь открыла, вышла на лестничную площадку. Народ из квартир повалил, вниз бежит, кричат что-то. Короче, лифт упал. – Таня побледнела, посмотрела на меня широко раскрытыми от страха глазами и докончила уже шепотом, – А в нем люди были. Пара пожилая. Оба насмерть. Они у нас на восьмом этаже жили.

Вот ведь блин! Я ж читала об этом происшествии буквально вчера. Мутная история. Меняли все лифты в старых домах. Но в том доме лифт неожиданно рухнул в шахту вместе с находящимися в нем людьми. Производитель клянется, что лифт был новый и исправный. Гарантия на сам лифт и на работы по установке есть. Отчего упал – никто понять не может. Журналист в одной из статей высказывал предположение, что виной всему была самовольная укладка плитки на пол. Это, мол, могло привести к излишней нагрузке. Но так или нет, кто ж знает? Теперь не один год суды будут идти, виноватого, а вернее, стрелочника искать будут. Но каково совпадение, а?

– Понимаете, я тогда в шоке была, – продолжает Таня. – Из МЧС приехали, полиция, «Скорая», телевидение. Всем приказали по квартирам расходиться. Я в полном обалдении вернулась и в коридорчике на пол присела. Вы понимаете? Ведь если бы я ключи не посеяла, я бы в том лифте оказалась.

Действительно, совпадение достаточно неприятное. Не знаю, как девчушка это пережила, но я бы на месте Тани еще бы день себя успокоительными отпаивала, а потом в церковь метнулась бы и все свечки на корню скупила.

– Но это еще не все, – глаза девочки болезненно сверкают в полутьме. – Вы понимаете, Ксандра, я посидела-посидела в коридоре, потом смотрю, а ключи-то на полочке под зеркалом лежат. Прямо перед глазами.

Черт! Вот ведь черт! То чашки, то ключи блуждающие. Есть, есть микроскопический шанс, что все это вздор, но…

– Это все? – невольно вырывается у меня с надеждой.

– Не все, – Таня поджимает губы, опускает глаза и теребит ручку сумки. – Я вам сейчас самый последний случай расскажу. Он со мной вчера произошел. Я после этого и стала искать… Ну, вам позвонила.

Понятно. Мой номер был последним в ее списке борцов с подступающим хаосом и безумием. Все остальные коллеги были надежно обеспечены хлебом насущным и связываться с малахольной малолеткой не захотели. Я тоже не сразу склонилась разумом к тому, чтобы встретиться с девочкой. Помню, как она лопотала по телефону что-то невразумительное, плакала, ругалась и настаивала на немедленном приеме. Это Таня сегодня маленько поуспокоилась, а вчера меня терзали смутные подозрения, что ее кукуха уже в Шереметьево посадочный талон получает. И интуиция настоятельно советовала мне отойти в сторону и прикинуться ветошью. Но… Эх, если бы не мое безденежье и мертвый сезон… А также же доброе сердце, будь оно неладно. Ну да ладно, все, что ни делается, к лучшему.

– Понятно, – великодушно прощаю я Тане ее сомнения относительно моей квалификации. – Так что вчера случилось?

– Полная хрень, – буркает девочка. – Шла себе вчера домой и никого не трогала. Уже к подъезду подходила, как вдруг звонок по телефону. И сразу в трубке орут: «Стой, Таня! Немедленно остановись! Стой!» Я, конечно, от испуга на месте, как вкопанная, застыла. Стала оглядываться, кто это тут мной командует. И вдруг… – губы девочки задрожали, – бутылка. Прямо мне под ноги упала. Как бомба разорвалась. Даже осколками забросало. Один в джинсы впился. А если бы я еще шаг сделала, то… – девочка прижимает руку к губам.

– Чья-то шутка? – неуверенно предполагаю я.

– Я тоже так подумала, – кивает головой Таня. – Посмотрела вверх, но этот урод уже окно закрыл, конечно. Так что фиг его знает, откуда бросали. Это у нас уже не в первый раз такое. В прошлом году какая-то дура подгузники из окна выбрасывала. Нет, ну вы представляете, что в голове надо иметь, чтобы такое проделывать? На собрании жильцов даже хотели камеры поставить, чтобы смотреть, откуда ноги растут. Но так все в песок и ушло.

Согласно киваю головой. Очень знакомая ситуация. Даже непонятно, как это происходит, но почти в каждом доме есть такая свинотища, которая портит всем жизнь. В материнском доме все время канализация забивалась. Общая, на выходе из дома. Вонь такая в подъезде стояла, что ужас. Подвал вообще в поля фильтрации с помесью коровника превратился. Сантехники устали чистить трубы в подвале и материли жильцов так, что все местные таксеры съезжались и выстраивались в ряд с ручкой и тетрадкой в клеточку. Для расширения кругозора, так сказать, и углубления образования. Короче, вся беда была от двух дур. Из которых одна прокладки, а другая наполнитель для кошачьего туалета в унитаз выбрасывала. Не знаю, как там у матери сейчас в доме. К счастью, мне уже ни холодно, ни жарко.

Когда я ушла из семьи и переехала в Москву, то стала снимать комнату. Даже не комнату, а койко-место. Хозяйка пяти разным людям квартиру сдавала. До МКАДа двадцать минут на маршрутке. До центра города часа полтора-два. Но я радовалась низкой цене и хоть какой-то крыше над головой. Сначала радовалась. А потом, как говорится, здравствуйте. Нет, те, что со мной снимали, все нормальные люди были. Без проблем. А вот у соседки над нами явно был сортир в голове. Она, знаете, что делала? Сор и мешки от пылесоса в окно вытряхивала. Придешь домой, а в комнате все грязью засыпано. Одно спасало – окно не открывать. Но на подлодке же тоже жить не фонтан. Я даже ходила к этой женщине, по-хорошему просила. А в ответ столько про себя нового услышала, что мне этих знаний до конца жизни хватит при бережном расходовании. И без толку ходила, главное. Как выбрасывала, так и выбрасывает. Вот честное слово, до сих пор руки трясутся, как вспомню. Веселые ребята, которые со мной снимали, но которым повезло жить в другой комнате, советовали пойти и ей под дверь этого… самого… наложить. Но как меня ни колбасило, воспитание не позволило опуститься до вендетты питекантропов.

Нет, ну вот почему всех этих чудаков на букву «м» в одном месте не собирают? Переселили бы их в одно гетто, и пусть они бы в этом паноптикуме друг другу на голову какали. А так получается, что целый дом нормальных людей от одного страдает…

– Ну бутылка, понятно, откуда взялась, – говорю я вслух. – Бросил кто-то. Один нехороший человек, по которому статья Уголовного кодекса плачет. Но звонил-то тебе кто?

– В этот-то и дело, – разводит руками девочка. – Я была в таком ступоре, что ничего сообразить не могла. Но когда в квартиру поднялась, до меня дошло, почему мне номер телефона знакомым показался.

– Так чей же номер?

– Это наш домашний номер. Мне из квартиры звонили.

Последние слова Таня добавляет шепотом и выжидающе таращится на меня. Ну приехали. Или приплыли. Что не меняет сути того, что залетели мы… в нехорошее место. Господи, Ксюха, тут не надо быть провидицей в этом… как его… шестом поколении, чтобы понять, что все очень и очень запущено. Тут даже третий глаз не нужен для ориентации в пространстве, задница и та ощущает большую жизненную каверзу.

– Тань, а дома точно никого не было? – спрашиваю чуть ли не жалобно, понимая, что ответ не обнадежит.

– Я никого не застала, – качает головой девочка. – Квартира была на сигнализации. Пароль знают только родители, бабушка и я.

– А бабушка не могла?..

– Нет, я ей сразу же позвонила. Она точно дома была.

– А голос в трубке чей был?

– Женский, – уверенно отвечает Таня. – И мне даже чуточку показалось, что я его узнала. Но не уверена. Разве за секунду сообразишь? А потом бутылка эта…

Ну вот что это? Мистификация? Реальное покушение на убийство? Но как? Упавшим лифтом? Полный бред. А чашка? Ключи? Я чувствую, что у меня начинают кипеть мозги.

– Тань, все это очень странно, и я с ходу ничего тебе не скажу. Во всем этом разобраться надо. Желательно спокойно.

– Но вы мне верите?

– Верю, верю, – говорю, уговаривая в этом то ли ее, то ли себя.

Таня чуть слышно выдыхает. Бедная девочка, еще бы: одной на себе все это тянуть. Тут точно свихнешься.

– А что мне делать-то теперь?

Хороший вопрос. Надеюсь, она не ожидает от меня прямо сейчас резких и решительных действий. Нет, правда, вот что она хочет, чтобы я сделала? Наказала распоясавшегося домового, пообещав ему дармовой вай-фай отключить? Или загадочного абонента из телефона путем трения, как джина, вызвала? Или сказала ей, проникновенно глядя в глаза: «Это элементарно, дорогая!» – и выложила имя убийцы песком на тарелочке с голубой каемочкой? Э нет, моя милая, даже Шерлок Холмс выезжал на место преступления. С фамильной лупой и с придатком в виде хромого армейского лекаря. А я тут вообще только примуса починяю. Благородное дело сыска не моя стезя.

– Сядь ко мне поближе, – говорю, – и руки мне свои дай.

Открывает широко глаза, но слушается. Чуть-чуть закатывает рукава.

– Это откуда у тебя?

На руке следы какие-то, давно зажившие, но до сих пор хорошо видные.

– Это с детства, – смущается. – Обожглась, когда маленькая была. Я не очень хорошо помню, но родители сказали. Даже в больнице тогда лежала. Больницу помню: было больно, страшно, и мама все не приходила.

– Понятно. Руки мне дай.

Вот единственное, что действительно у меня получается, так это ауру прочитывать. Особенно через тактильные ощущения.

Таня доверчиво протягивает мне свои руки. Кладу на стол и накрываю ее ладони своими. Закрываю глаза.

Я снова чуть не вскрикиваю и не отдергиваю руки, когда чужая сила обжигает меня. Энергия переливается через край, две стихии, как волны, бьются друг о друга. Одна теплая, легкая, и от нее кончики пальцев щекотно покалывает. Другая темная, вязкая, как расплавленный асфальт, но ледяная. От нее суставы тут же начинает сводить болью. Непреклонная, неторопливая. Такая действует медленно, но верно, засасывая в свой омут все живое. И энергия самой девочки: едва уловимая, сжавшаяся в жалкий клубок беззащитным воробушком, попавшим в эпицентр кровавого боя.

Отпускаю руки Тани, тяжело дышу, шевелю занемевшими кистями, прячу их под стол и потираю руки, стараясь вернуть им гибкость и подвижность.

– Что вы увидели?

Глаза распахнуты, как дверь в надежду. Молчу и собираюсь с мыслями. Рассказать все? А вдруг психанет?

– Танечка, понимаешь…

Блин, ну ведь совсем ребенок еще, кто же ее так? Девочка что-то считывает по моему лицу, потому что суровеет, и ее лицо становится старше и тверже. Она откидывается назад и прижимает к животу сумку, как будто надеясь этим защититься от кого-то. В глазах снова всплывают страх и боль, которые как будто только ждали этого момента, чтобы снова овладеть девочкой.

– Все так плохо? – пытается шутить она, но шутка падает на пол тяжелым стуком ружейной дроби.

– Таня, на тебя навели проклятие смерти, – не выдержав, признаюсь я и сжимаю руки.

Если честно, я такое в первый раз встречаю. Но хоть никогда раньше и не сталкивалась, ошибки быть не может. Слишком отчетливый след. Слишком сильное ощущение. Слишком ледяно стало в душе, когда почувствовала этот черный ветер, стремящийся только к одному – погасить слабо горящий огонек жизни.

– И что же мне делать? – Таня как будто даже ни на секунду не усомнилась в моих словах. Как будто шла и знала, что именно таким будет приговор.

Гляжу с болью на это юное лицо, обращенное ко мне с дикой надеждой на спасение. Жить. Во что бы то ни стало. Жить. Дышать. Держаться за эту проклятую землю всеми силами, всеми руками и ногами. Чувствовать. Любить. Страдать. Жить.

– Таня, мы во всем разберемся.

– Вы хотите денег? Сколько?

– Брось, – бросаю сердитый взгляд. – При чем тут деньги? Если бы это была просто обычная порча или что-нибудь в этом роде, тогда… Но тут посерьезнее. И одна я не справлюсь.

– А с кем?

– Не беспокойся. У меня есть друзья. Они помогут.

Смотрит так, как будто хочет душу во мне прожечь.

– Я вам не верю! Вы ничего не сможете сделать!

– Таня!

Вдруг срывается с места, и дверь за ней захлопывается. А я остаюсь сидеть одна в этой комнате, сразу же ставшей неуютной.

ГЛАВА 7. Марина. Воспоминания

Когда Марина смотрела на дочь, она видела в ней много дочерей. Они наслаивались друг на друга, как кольца на срезе древнего дерева, как подсвеченные солнцем листья на ветке, сквозь которые видны контуры других. И все они были где-то в ее глубине, спрятанные надежно временем и зримые только глазам матери…

…Марина помнила это. Стоило лишь ей затемнить глаза рукой, как она снова видела это, нет, не видела, но ощущала. Снова ощущала, как Танюшка пила молоко, высасывая его мощными рывками. Как дочь хотела жить, а Марина давала ей эту жизнь, и их связь – дающего и принимающего – ничем было не разорвать. Она была так крепка – эта нить, сотканная из белого сладкого нектара любви и нежности.

Глаза дочери закрыты, придавленные тонкими-тонкими веками, запутавшимися в сотне сиреневых венок. Как крылья бабочки, такие же огромные и прекрасные. Она пила, а дом хрупко покачивался в тишине, и Марина чувствовала, что земля медленно-медленно кружится в космосе. Но малышке было не страшно, потому что мать охраняла ее, удерживая от невесомости маленькое беззащитное тело.

Или вечер. Бьющие в стекла шумы улицы, ставшие сразу такими чужими и гулкими. Марина убирается в ванной, развешивает мокрое полотенце на сушке, а потом идет посидеть с Танюшкой и проводить маленького странника в неведомую страну снов. Священный ритуал, отменить который способно только пожирающее пламя всемирного катаклизма. Танюшка возится в кроватке.

– Мама, я кентавр.

– Кентавр?

– Ну, это который наполовину лошадка, а наполовину человек. Посмотри… – со смехом откидывает одеяло. – Я наполовину в пижаме, а наполовину голенькая.

– Ты скорее наполовину балда, а наполовину бестолковина. Короче, балдавр.

– Нет, – со смехом, – мама, пи-пи-пи, я мышавр. Нет, котявр. Мяу, мяу.

– Я думала, ты хомякавр.

– Хомякавром я вчера была. А сейчас я маленький котявр. Погладь меня по спинке. Мур-мур-мур…

– Спи, котяврик. А я тебе песенку спою.

– Тогда ту, про звезду, можно?

– Можно.

Тебе все можно, малыш. Марина обнимает дочь одной рукой, а другой гладит – выводит мягкие успокаивающие знаки на руке и на спинке. Охранительные руны, которые пишут на коже малышей все матери мира. Спать. Спать. Спи, малышка, спи! Пусть магия любви не даст тебе сбиться с пути на таинственной дороге, а ночь благосклонно склонит к тебе все звезды и осветит далекий одинокий путь.