Эволюция терпит: заметки самонадеянного примата

Или история с социальными навыками. Молодые волки и маленькие шимпанзе учатся общению через наблюдение за старшими, через практику в кругу сверстников, через ошибки и обратную связь. А что у нас? У нас эти навыки часто считаются чем-то само собой разумеющимся. Нет предмета «как не стать изгоем в собственном классе» или «основы конструктивного спора без перехода на личности». Предполагается, что ребёнок освоит это сам — видимо, по учебнику, которого нет.

А знаменитый подростковый бунт? С точки зрения природы — это период, когда молодняк пробует границы, заявляет о себе и готовится к самостоятельной жизни. Стая к этому готова: волкам дают больше свободы, молодым слонам — больше ответственности. Человеческая школа в ответ на это обычно закручивает гайки, увеличивает объём домашки и вводит дополнительные экзамены. Как будто кто-то посмотрел на бушующий гормональный шторм и решил: «А давайте-ка добавим сюда ещё стресса, для гармонии».

Я вовсе не хочу сказать, что современная школа никуда не годится. Вовсе нет. Но глядя на миллионы лет природной педагогики, трудно отделаться от мысли, что мы изобрели колесо, но забыли посмотреть на дорогу.

Природа не ошибается с возрастом для первого урока. Она не заставляет волчонка зубрить то, что ему никогда не пригодится в охоте. Она не учит зяблика строить гнездо раньше, чем петь. Всё — в свой срок, под конкретную задачу.

И вот, глядя на тапира, который пятьдесят миллионов лет спокойно живёт по этой программе, хочется спросить у тех, кто принимает решения о судьбе наших школ: а вы вообще в курсе, что у мозга есть расписание? Что окна возможностей — не метафора, а физиология? Что язык проще всего учится тогда, когда ещё не начал ломаться голос, а социальная смелость лучше всего тренируется не лекциями, а практикой в стае?

Полагаю, эти вопросы по-прежнему остаются «за скобками». Где-то там же, где лежат невыученные песни зябликов и ненаписанные учебники по справедливому рычанию для молодых волков.

Но может быть, когда-нибудь какой-нибудь министр просвещения возьмёт и прочитает что-нибудь не только про образовательные стандарты, но и про импринтинг. И тогда в расписании появится предмет, который природа считает главным: умение быть человеком.

Мы начали с курятника и власти. Мы увидели, что иерархия — не приговор, а стартовая площадка. Что воспитание способно переписать даже самые жёсткие программы, заложенные в генах. Что волчонок, слонёнок, крысёнок и человеческий детёныш — все они в равной степени зависят от того, что вложат в них старшие.

Но воспитание — это только начало. Это фундамент, на котором строится всё остальное. А что, если мы копнём глубже? Что, если посмотрим не на то, как мы становимся теми, кто мы есть, а на то, как работает сам этот процесс — процесс мышления, общения, передачи знаний?

Что, если животные не просто учатся, а думают? Не просто общаются, а говорят? Не просто перенимают привычки, а создают культуру?

Вот тут-то и начинается самое интересное. Потому что, когда мы заглядываем в головы наших братьев меньших, мы обнаруживаем, что они не так уж и малы. И не так уж и меньше нас.

Об этом — в следующей главе.

Глава 3. Разум без правил: как природа изобрела интеллект десятки раз

Мне очень нравится наблюдать за осьминогом. Не потому, что он красивый — он, честно говоря, выглядит как мешок с щупальцами, случайно выпавший из инопланетного корабля. А потому, что он смотрит на меня, и я чувствую: он меня видит. Не просто реагирует на движение, а именно видит. Оценивает. Думает.

Это жутковатое чувство — быть объектом наблюдения для существа, у которого нет ни лица, ни позвоночника, ни даже нормального мозга в нашем понимании. Оно заставляет меня пересматривать всё, что я знал об интеллекте.

Мы, люди, уверены: интеллект — наша монополия. Ну, в крайнем случае, мы готовы допустить в этот элитный клуб ещё пару видов — шимпанзе, дельфинов, может быть, слонов. Но в глубине души мы убеждены: настоящий ум выглядит как человек в очках, решающий дифференциальные уравнения. Остальные — просто биоавтоматы. Забавные, местами сообразительные, но всё же не дотягивающие до звания «разумных».

Природа, узнав об этом, скорее всего, рассмеялась бы. Она никогда не читала наших учебников и не подписывалась под единственным стандартом ума. Она экспериментировала с интеллектом десятки раз — и каждый раз получала нечто, что работает не хуже нашего, а иногда и лучше. Просто работает иначе.

Мозг, который видит звук. Мозг, распределённый по конечностям. Мозг, который помнит десять тысяч тайников и ни разу не ошибается адресом. Всё это — не «недочеловеческий» разум, а параллельные версии интеллекта, отточенные миллионами лет эволюции под конкретные задачи.

Давайте познакомимся поближе с этим нейробиологическим зверинцем. И я уверен: наши представления о том, что значит «быть умным», изрядно пошатнутся.

Начнём с самого очевидного — с размера.

Если бы интеллект измерялся килограммами, абсолютным чемпионом планеты был бы кашалот. Его мозг весит около восьми килограммов — в шесть раз больше человеческого. Для сравнения: это примерно, как хороший арбуз или две кирпичные кладки, только состоящие из нервной ткани. Слон — пять килограммов. Дельфин-афалина — полтора-два. А мы со своими жалкими 1,3 кг где-то в середине турнирной таблицы.

Почему же кашалоты до сих пор не открыли квантовую механику и не написали «Войну и мир»?

Ответ не в том, что они «глупее». Ответ в том, что их мозг занят другими задачами. Кашалот живёт в мире кромешной тьмы — на глубине в сотни метров, куда солнечный свет не проникает. Зрение там бесполезно, а вот звук — идеальный источник информации. Он охотится, ориентируется и общается с помощью эхолокации: издаёт щелчки, которые отражаются от предметов и возвращаются, рисуя трёхмерную звуковую карту океана. Его мозг — гигантский акустический процессор, способный уловить эхо от сородича за десятки километров. Колоссальные объёмы нервной ткани уходят именно на обработку этих сигналов, а не на сочинение сонетов.

Если бы мы оказались внутри сознания кашалота, мы, вероятно, «увидели» бы мир как симфонию эха — и это была бы симфония, по сложности не уступающая любой симфонии Моцарта. Просто её не дано услышать человеческим ухом.

Чтобы сравнивать мозги честно, учёные придумали коэффициент энцефализации (EQ) — отношение реальной массы мозга к той, которая предсказывается для животного данного размера. У человека EQ рекордный — около 7,5. У дельфина-афалины — примерно 5. У шимпанзе — 2,5. У слона — 1,9. У собаки — 1,2. У кошки — 1,0. А у кашалота, при всём его восьмикилограммовом великолепии, EQ довольно скромный — около 0,6. То есть его мозг велик, но ровно настолько, насколько это необходимо для управления огромным телом и обработки звуковой информации.

Но и EQ — не истина в последней инстанции. Есть виды, у которых этот показатель сравнительно невысок, а интеллектуальные способности поражают воображение. Вороны и сороки — обладатели крошечного мозга весом в несколько граммов, но по решению некоторых задач они не уступают шимпанзе. А попугаи жако и вовсе демонстрируют когнитивные навыки на уровне трёх-четырёхлетнего ребёнка. Природа как будто говорит нам: «Ребята, вы слишком зациклились на размере. Дело не в нём».

И действительно: если бы размер решал всё, слоны давно бы управляли планетой, а мы бы работали у них в зоопарках — смотрителями.

Каждый мозг — это строитель. Он возводит модель реальности, используя доступные стройматериалы — сигналы от органов чувств. Мы, люди, привыкли к своей стройплощадке: зрение, слух, обоняние, осязание, вкус. Пять каналов. Вполне достаточно, чтобы ориентироваться в саванне, где наш вид когда-то сформировался.

Но другие существа строят свои реальности из иных материалов.

Летучая мышь и дельфин живут в мире, сотканном из эха. Их мозг посылает звуковые сигналы и анализирует их отражение с такой точностью, что «видит» предметы не хуже, чем мы глазами. Дельфин способен различить два одинаковых металлических шара, отличающихся по диаметру на считанные миллиметры — исключительно по звуку, отражённому от них. Для него мир — пространство, наполненное «звуковыми скульптурами»: у каждой рыбы, каждого камня, каждого подводного течения есть свой акустический образ. Мы с нашими глазами даже представить не можем, насколько богата такая картина.

Акула и утконос используют электричество. У акулы на морде — особые желеобразные каналы, ампулы Лоренцини, которые улавливают малейшие электрические поля, создаваемые мышцами живых существ. Акула «видит» электрический силуэт камбалы, зарывшейся в песок. Она находит добычу по биотокам, даже если та неподвижна и идеально замаскирована.

Утконос — шуточный персонаж, собранный природой словно из запасных частей. Он охотится в мутной воде с закрытыми глазами и заткнутыми ушами. Его «клюв» — сверхчувствительный электрорецептор, сканирующий дно в поисках креветок и червей. Для утконоса реальность — электрическая карта подводного мира.

Перелётные птицы ориентируются по магнитному полю Земли. У них в глазах есть особый белок — криптохром, который под воздействием магнитного поля меняет свою форму, и мозг интерпретирует это как визуальный образ. Грубо говоря, птица буквально «видит» силовые линии. Ей не нужен компас — он встроен прямо в сетчатку. Почтовый голубь, возвращающийся домой за сотни километров, не совершает подвига — он просто следует за картинкой, которую мы никогда не увидим.

Эти примеры подводят к выводу, от которого немного кружится голова: объективной реальности не существует. Есть лишь модели, построенные мозгом на основе доступных сенсорных данных. Мы все живём в разных мирах, и каждый из них по-своему реален. Просто наш — лишь один из многих.

Один из самых впечатляющих трюков, который умеет проделывать мозг, — это пространственная память. Навигация в трёхмерном мире требует колоссальных вычислительных ресурсов, и природа создала для этого специальный инструмент — гиппокамп. Эта небольшая парная структура в глубине мозга работает как внутренний GPS: строит когнитивные карты местности, запоминает ориентиры и прокладывает маршруты. И у некоторых животных этот инструмент отточен до совершенства, которое нам и не снилось.

Серая белка каждую осень закапывает несколько тысяч орехов. Не в одну кучу, а в тысячи отдельных тайников, разбросанных по территории в несколько гектаров. Месяцы спустя, под снегом, она находит почти каждый. Это не просто хорошая память — это пространственная база данных, которая постоянно обновляется. Белка помнит не только где она спрятала орех, но и что именно спрятала, и не разграбил ли тайник конкурент. Лабораторные эксперименты подтверждают: белки используют геометрию пространства и ориентиры, чтобы запоминать местоположение кладовок. Их гиппокамп в сезон заготовок буквально увеличивается в размерах — нейроны активно размножаются, чтобы справиться с нагрузкой.

Любопытно, что у людей этот же механизм работает точно так же. Знаменитое исследование лондонских таксистов показало: у водителей, годами колесящих по лабиринтам британской столицы, гиппокамп значительно крупнее, чем у обычных людей. Чем дольше стаж — тем больше гиппокамп. Мозг таксиста в буквальном смысле перестраивается под навигационные задачи, как мозг белки — под ореховые.

Слоны выводят пространственную память на ещё более грандиозный уровень. Матриарх слоновьего стада помнит расположение водопоев на территории, которая может составлять сотни квадратных километров. Она ведёт семью к воде, которую последний раз видела десять лет назад, во время прошлой засухи. Без карты, без GPS-навигатора, без единой пометки на местности — только гиппокамп и многолетний опыт. Когда матриарха убивают, стадо теряет не просто «начальницу», а живую энциклопедию выживания.

Полярная крачка ежегодно мигрирует от Арктики до Антарктики и обратно, преодолевая до семидесяти тысяч километров. Её мозг размером с грецкий орех умудряется при этом объединять данные от магнитного поля, звёздного неба, солнца и даже поляризованного света. Это навигационная система, которая не требует обновления прошивки и работает без подзарядки всю жизнь.

Долгое время считалось, что сложное социальное поведение — исключительная привилегия приматов. Но исследования последних десятилетий показали: умение просчитывать чужие намерения, хитрить, заключать союзы и даже возмущаться несправедливостью распространено в животном мире гораздо шире.

Врановые — настоящие интеллектуалы в перьях. Вороны, сороки и сойки не только используют орудия, но и демонстрируют зачатки того, что психологи называют «теорией разума» — способности понимать, что у другого существа есть свои мысли, желания и знания, отличные от твоих собственных.

Ворона, прячущая еду, внимательно следит, не наблюдает ли за ней сородич. Если да — она перепрячет добычу, как только «зритель» отвлечётся. Более того, она способна предсказать поведение сородича, который видел, как она прятала еду, — и принять меры заранее. Это уже не инстинкт, а социальная стратегия, требующая моделирования чужого сознания.

Приматы идут ещё дальше. Открытие зеркальных нейронов — клеток, которые активируются и когда обезьяна совершает действие, и когда наблюдает его у другой особи, — стало научной сенсацией. Мы уже говорили о них в первой главе, но здесь важно другое: эти нейроны — основа не только эмпатии, но и социального интеллекта.

Самый показательный эксперимент — тест на чувство справедливости у капуцинов. Мы уже встречали его в первой главе, поэтому напомню коротко: одна обезьяна получает огурец за камешек, другая — виноград. Когда первая видит несправедливость, она возмущённо швыряет огурец обратно. Мозг капуцина оценивает не только абсолютную выгоду, но и относительную — сравнивает свою награду с наградой соседа. Знакомо, не правда ли?

И напоследок — самое странное. Осьминог.

Существо, эволюционно удалённое от нас настолько, что наш общий предок жил более полумиллиарда лет назад. Если разум дельфина или вороны — альтернативная версия интеллекта, то разум осьминога — вообще другая операционная система.

Значительная часть его нейронов находится не в голове. Они распределены по щупальцам, которые обладают высокой степенью автономии. Каждое щупальце может самостоятельно исследовать предмет, огибать препятствия, даже решать простые задачи — без прямого контроля центрального мозга. Представьте: ваша левая рука, наткнувшись на что-то интересное, сама решает, как с этим поступить. А теперь представьте, что таких рук восемь. Это не единый «центр управления», а распределённая сеть, где интеллект размазан по всему телу.

При этом центральный мозг осьминога тоже впечатляет. Осьминоги узнают людей, с которыми сталкивались раньше, и могут испытывать к ним симпатию или антипатию. Они открывают банки с едой, запоминают маршруты в лабиринтах и способны к сложному игровому поведению. Один знаменитый случай: осьминог в аквариуме по ночам перебирался в соседний резервуар, поедал там рыбу и возвращался, аккуратно закрывая за собой крышку. Сотрудники долго не могли понять, куда исчезает рыба, пока не установили камеры.

И самое поразительное: весь этот интеллект — строго индивидуальный. Осьминоги не передают знания потомству. Самка умирает, охраняя кладку, и вылупившиеся детёныши начинают жизнь с чистого листа, вынужденные заново изобретать все трюки. Каждый осьминог — гений-самоучка, проживающий свою короткую (обычно один-два года) но невероятно насыщенную жизнь.

Осьминог заставляет нас пересмотреть саму идею сознания. Если интеллект может быть распределённым, если «я» может быть размазано по восьми конечностям, что тогда значит «быть собой»? Возможно, это самый важный вопрос, который осьминог задаёт человечеству — просто тем, что существует.

Природа не создавала «единственно правильный» мозг. Она не сидела за кульманом с чертежом идеального интеллекта. Вместо этого она экспериментировала — с разными архитектурами, разными сенсорными входами, разными способами обработки информации. И каждый эксперимент оказался успешным в своей среде.

Человеческий мозг — не венец творения, а лишь одна из многих удачных моделей. Наша сила — в уникально развитой коре больших полушарий, в способности к абстрактному мышлению и речи. Но мы проигрываем птицам в навигации, акулам — в электрочувствительности, осьминогам — в децентрализации и регенерации. И в этом нет ничего обидного. Это просто факт: разум многолик.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.