Октавиан и Ливия. Венценосная любовь

Вилик не ведал, что после разговора с ним хозяйка забилась в постель, и долго, горько, неудержимо плакала. Не потому, что жаль было вилика или его бесстыдных женщин. Просто потому, что это было ее первое столкновение с жизнью, первое противостояние. Она справилась, но напряжение было слишком велико для беременной одинокой женщины.

Ребенок во чреве ее толкнулся раз, другой. Она прижала руку к животу, стремясь успокоить дитя. Ничуть не бывало. Резкий толчок, казалось, прервал дыхание, остановил сердце. Она задохнулась, рванулась с постели в страхе…

Через мгновение жизнь вернулась к ней. Но опасение осталось.

— Ты — мальчик? — спросила она того, неведомого, что жил в ней всего несколько месяцев, но истерзал ее невыносимо. Спросила тихо, едва слышно. — Конечно, о чем я спрашиваю, — ответила себе сама. Мальчик… Кто же еще может быть так требователен, так жесток со мной, если не мужчина. Все вы таковы…

Вскоре молодую женщину не узнать было. Многие матери, приводя ребенка в мир, пытаются за время, что осталось до счастливого мгновения, мир этот переделать. Украсить. Отмыть. Отчистить. Облагородить. Ливия превзошла в этом стремлении многих. Она была неукротима. Последняя песчинка с мозаичных полов была сметена, последняя паутинка на стенах безжалостно изгнана. На кухне метались по ее приказу повара и поварята, изобретая новые блюда, стремясь утолить ее возросшую потребность в еде какого-то особенного, необычного вкуса. Новый вилик сбился с ног, пытаясь исполнить каждый приказ будущей матери, желающей украсить цветами, вазами, гирляндами листьев и плетеной лозой каждый угол в доме и каждую тропинку вне дома. Все вздыхали с облегчением, когда Ливия наконец ощущала усталость. Большое плетеное кресло выносилось в сад, и молодая женщина успокаивалась в нем, замолкала. Давая вздохнуть и многочисленной челяди, которую изводила донельзя…

— Лично высеку каждого, кто произнесет вслух громкое слово… Избегайте топота и грохота, не ходите, не говорите, не смейтесь и не плачьте, пока она спит… Говорю вам, дайте покой моим старым костям, если не хотите, чтоб я выломал ваши, — грозился бедняга-вилик. — Не по годам, не по годам мне этот груз, вам я согласился служить, не себе, о чем и жалею…Устроившись в кресле, Ливия подтягивала к подбородку овечью шкуру, смежала веки. Начинала грезить…

Еще в детстве, в родном доме, она мечтала все о том же, и, став женщиной, не изменила предмету своих мечтаний. Только оттенки ее мечтаний поменялись. Когда-то она просто восхищалась Люцием Юнием Брутом[22]. В рядах его войска сражалась в мечтах, поражая мечом ненавистных приспешников Тарквиния[23]. Проявляла чудеса храбрости. Неслась в рядах конницы, шла мерным, грозным шагом вместе с легионом. Однажды стояла за спиной Брута в страшный для того день. Консул председательствовал в суде, именно в тот самый день, по воле богов…С тоской смотрит отец-судья на своих сыновей, привязанных к столбам на площади. Их вина, вернее, их измена, доказаны. И сами юноши не отрицают. Да, вместе с другими знатными молодыми людьми участвовали в заговоре на стороне царя Тарквиния. Да, злоумышляли против юной свободы Рима. Но цари — посланники богов на земле, и не дело людей их свержение, пусть даже эти люди возмечтали о свободе, лучшем из благ на земле….

Истинно римский дух живет в Люцие Юние Бруте. Как ни в ком другом.

Единственная надежда дома его перед ним, на площади, и они виновны. Надежда и в глазах их, устремленных на отца, надежда на отцовскую любовь и прощение. Любовь была всегда, с самого детства, а там, где любовь, там всегда вьет себе гнездо надежда. Но Брут отводит глаза от сыновей. Выбора нет. Для него никогда и не было этого выбора. Рим — или ничто. Рим замер за его спиной в ожидании. Ливия не может перевести дух, дыхание стеснено, дрожат руки. У нее — не у ее героя.— Ликторы[24], говорит Брут. — Исполняйте свои обязанности.