Сказание о Любви

Я понял также, что никаких двух миров нет. Что официально в нашей стране может быть только один мир: морально устойчивых и идеологически выдержанных, и что любой другой мир – наши враги, с которыми нужно вести непримиримую борьбу. И еще я понял, что есть люди и есть Идеологическая Система и что вне этой Системы люди – не Люди, а людишки, которых Система легко может стереть в порошок или закатать в асфальт. "Как узок кругозор штыка, но сущность очень глубока" (И. Брейдо). Что люди, находящиеся внутри Системы, являются заложниками этой Системы и не могут поступать по собственному произволу и не дай бог по своей совести. Что это еще такое – своя совесть?! Такой совести нет и быть не может! Партия – наша коллективная совесть!

И я совсем по-другому взглянул на людей, меня окружающих: на начальников и подчиненных, на работников деканата и студентов, на простых студентов и на студентов – членов общественных организаций и, следовательно, облеченных особенно большой властью. И что власть эта хоть и сладка, но может быть и обременительна. И что людям часто приходится играть две (а то и более) роли: роль простого, частного человека и роль человека общественного, облеченного властью и обязательствами. Так и студенты (а что студенты – не люди, и из другого теста?): они не хотят быть на задворках Системы, им тоже хочется сладкого пирога. Совесть – штука ненадежная, с нею чаще всего хлопотно, поэтому она не должна быть константой, в лучшем случае, ей дозволено быть относительной величиной, её, если нужно, можно и припрятать, и продать. "Настало время, и в любой момент возможно, ни о чем не беспокоясь, забыть про этот странный рудимент, – его когда-то называли совесть" (И. Брейдо). А Система надежна и незыблема, её не спрячешь и от неё не спрячешься. Во благо такой Системы можно и сподличать – Система все спишет.

Я постарался понять всех и войти в положение каждого. Вот идет заседание учебной комиссии, стоит обвиняемый бедолага, его нужно осудить, да не простым поднятием руки, а аргументированным доказательством его вины. Над каждым членом, как дамоклов меч, висит вопрос: "Ты зачем здесь сидишь?! Член ты или не Член?!" И волей-неволей приходится надевать доспехи и вставать на смертный бой за правое дело: "Вставай, проклятьем заклейменный!" Вот уж поистине: проклятьем заклейменный! Точнее не скажешь. В этой связи вспоминается яростный плакат В. В. Маяковского с воткнутым в тебя, как нож, пальцем: "Друг ты или враг, свой или чужой?!"

А взять наш деканат. Декан – М-н. Все в один голос пели мне в уши, какой он прекрасный человек, участник войны, орденоносец и что все студенты почитают его за отца родного. Да я разве против, я даже очень рад, хотя я его видел только на собраниях и то два или три раза, и он не дал мне ни единого повода испытать к нему сыновнее чувство. Он даже отчислил меня инкогнито. Но я ведь прекрасно понимаю, что таких, как я, двоечников у него – пруд пруди. И он просто не имеет физической возможности лицезреть каждого: хочет, но не может! А сколько у него других, более важных обязанностей: на ректорат ходи, на партсобрания ходи, об успеваемости и дисциплине там и там доложи, нотации и внушения там и там получи, тут еще и ЧП, которые тоже нередки. А куда деваться от КГБ, который берет за горло: кровь из носа – обеспечь стукачами. О том, что в каждой группе есть стукач, я узнал, когда эту удавку через два года попытался накинуть мне на шею другой наш декан. А о текущих делах деканата и говорить нечего. А вы говорите: "отец". Сплошная безотцовщина.

И все же я понял, что жить в стране, где владычествует Система, можно, оставаясь человеком и не теряя человеческого достоинства. Важно не иметь с Системой никаких дел и держаться подальше от ее структур. Я понимал, что это не просто, но верил, что люди в большинстве своем – нормальные и настроены на добро, об этом говорил и мой небольшой жизненный опыт. Что же касается "структур", то, не делая заявлений и деклараций, внутренне я перестал быть комсомольцем, а в партию решил не вступать ни под каким предлогом и ни при каких обстоятельствах. Но и прятаться в кусты и засовывать голову под крыло я не собирался – не приучен. Да и кто может запретить мне жить свободно, полной жизнью. Делай что должно, а там – будь, что будет. "Кабы не скрипки, кабы не всхлип виолончели, мы бы совсем оскотинились, мы б осволочели" (Л. Лосев).

P. S. Удивительно, что предтечей всех внешних неурядиц было соответствующее психологическое состояние – которое я назвал бы крушением иллюзий, – возникшее в то время, когда ничто не предвещало этих самых неурядиц. Об этом свидетельствует неотправленное письмо домочадцам от 9 декабря 1967 года, которое я обнаружил в архивах уже после написания настоящей книги.

Здравствуйте, мама, папа, Света, Люда и бабушка!

КАЮСЬ…. Странно: в мыслях я постоянно с вами, а писать не могу.

МЫСЛИ… (Ужасная штука. Они преследуют меня везде и всюду: дома, в институте, в трамвае, на улице. Я опутан ими, словно паутиной, с той разницей, что паутина – это сеть, система, выполняющая определенную функцию, а у меня – никакой системы: хаос и брожение.) и ЧУВСТВА… Сколько их… Все они так или иначе связаны с многострадальным студенчеством.

Студенчество… Многоликая, разношерстная масса. Сколько непонятных ассоциаций связано у несведущего с этим словом, сколько романтического, таинственного сокрыто для него в этом звуке, сколько поэзии, музыки и, конечно, "прометеева" огня.

Я должен разочаровать тебя, не познавший счастье и несчастье студенческой жизни.

Представь картину. Суббота. В общежитии танцы. Любители острых ощущений с нетерпением потирают руки в предчувствии хорошей охоты. И вот первые, режущие слух мажорные звуки джаз-оркестра кричат: "Охота началась!" На площадках между вторым и третьим, третьим и четвертым этажами пестрого люда – не протолкнешься. А сколько здесь "дичи!" Робко ожидая своей участи, стайкой расположились трепетные лани из пединститута. А вон, у лестницы, гордо красуются белокрылые лебеди из медицинского. То тут, то там мелькают загадочные тени птиц Феникс из финансово-экономического. В поисках жертвы бродят вольноопределяющиеся, не охваченные образовательными структурами хищницы: они не могут ждать милостей от природы. Охота, конечно, не всегда и не сразу удается, но настоящего охотника сие обстоятельство не смущает: чем горче корень, тем слаще плод.

Заглянем теперь в одну из комнат. Мы, кажется, попали в КЛВ (клуб любителей выпить). На столе бутылки – пустые и недопитые, – скромная закуска (килька, хлеб, колбаса), окурки. Беспорядочный звон гитары перемежается с изрыгаемыми магнитофоном звуками. Смех, пьяный гвалт, обрывки песен из репертуара "после пятого стакана". Мы, кажется, не туда попали. Идем дальше по коридору. Но что это? Нечто похожее на болото преградило нам путь. Смахиваем скупую слезу: "Ведь он чуть-чуть не дотянул, совсем немного…" Да, "до клозета дойти нелегко…"

Волна возмущения, негодования, должно быть, захлестнула тебя, мой не ведающий настоящей жизни друг: как? почему? кто они? что они? подонки? моральные уроды? Нет. Не то и не другое. Простые обыватели, укрывшие свои истинные лики за карнавальными масками. Они несутся, подхваченные стихийными процессами, стремительным потоком времени ("и не остановиться, и не сменить ноги"), сметая всё на своем пути ("перед нами всё цветет, за нами всё горит"). Рабы обстоятельств, сами того не ведая, они живут по формуле: "Один раз в жизни живешь, что можешь, от жизни берешь" и не задумываются над тем, какая миссия на них возложена, о долге перед родными и близкими, перед обществом, перед собой, наконец. Но трудно устоять перед всякого рода соблазнами, да и к чему: "Ведь девушек пылких и водки бутылку с собой на тот свет не возьмешь". Отсюда – недалекие планы, узость интересов, скромные запросы: получить специальность, квартиру, жениться… Их девиз: "Как-нибудь". Они закончат институт и, несомненно, будут приносить пользу, но не в силу внутренних побуждений, а в силу необходимости.

Конечно, до героев романа, берущих от жизни всё и не дающих ничего, причем делающих это сознательно, им далеко. Мне приходилось уже слышать: "От жизни надо брать всё!" Может показаться, что эта формула похожа на первую, но в неё вложен иной смысл, она содержит хищническое начало. Она исповедуется сытым обывателем, хозяином жизни. Волчара, съев одну овцу, постарается съесть другую; волчишка же, спасающийся от погони, либо пробежит мимо соблазнительного лакомства, либо проглотит его на бегу.

Повторим наше путешествие в один из рядовых дней. Удивительные перемены: пол в коридоре чисто вымыт, болото осушено, в комнатах светло и уютно, постели аккуратно заправлены, на столе чистая белая скатерть. Да и обитатели их – самые обычные люди, каждый занят (или не занят) своим делом.

12 декабря, час ночи. Прочел свою писанину и, признаться, стало жутковато. Но не писать об этом, значит, вообще не писать.

На мой взгляд, страшнее другая категория довольных собой и жизнью студентиков. О ней красноречиво говорит следующий эпизод. В общежитии – отчетно-перевыборное собрание. Уже – 8, а в "Красном уголке" – никого. Хожу по комнатам, умоляю: "Ребята, милости прошу – на собрание. Ведь от нас же зависит, как будет организована жизнь в общежитии". На этот глас вопиющего в пустыне ответствует недовольное шуршание верблюжьей колючки: "Я живу тихо-мирно, качусь себе куда ветер дует, никого не трогаю; и вы меня не трогайте".

Дух недомогания, усталости, граничащей с безразличием, равнодушием царит в общежитии. В такой атмосфере искре не суждено возгореться в пламя – сказывается нехватка кислорода в воздухе. А ведь свежий воздух можно пить взахлеб, стоит только оглянуться вокруг и найти источники его. А лучше поглубже нырнуть в себя и спросить, чего же жаждет исстрадавшаяся душа?

Есть и цельные натуры, способные и неспособные, с фанатизмом, выраженным в разной степени. Первые, способные, чаще всего погружаются в ученическую рутину и с утра до вечера настырно и неутомимо грызут гранит науки, прилежно и старательно (не отсюда ли "старатели?") моют золотоносный песок, предвкушая будущие дивиденды. Другие – из кожи лезут, дабы удержаться, дотянуть до шестого курса.

Пришла пора познакомить тебя, мой взыскательный друг, с родственными мне по духу людьми. Это мятущиеся души, отшельники, беспокойные сердца. При первой возможности они уходят от "суеты городов и потоков машин" в леса. Что может сравниться с красотой зимнего леса! Величественные сосны в зимних шапках, морозная тишина (тебе приходилось слушать морозную тишину?), а вместо пушкинской зимней скучной дороги из-под ног весело убегает озорная, манящая в даль лыжня. Каким ничтожным кажется всё низкое, мелкое рядом с величием этой сокровищницы духовных богатств, русской природы. А разве можно спокойно пройти мимо картины: избушка, затерявшаяся в лесу, в печке весело потрескивают дрова, мелодично поет гитара, тихо звучит туристская песня. Какое счастье сидеть у этой печки в кругу близких тебе по настрою лирических струн ребят и без конца глядеть на задорно прыгающие языки пламени!

Вот я и посвятил тебя, приятель, в тайны студенческой жизни. А таинственный ларец, оказывается, просто открывался. Правда, схема деления студентов на категории весьма упрощена и грубовата. Нужно учесть, что категории эти диффундируют друг в друга, переплетаются, резко выраженных границ между ними нет…

Итак, я ощутил себя вольной птицей и стал готовиться к дальнему перелету. Перелет этот предложил мой боевой друг и соратник по туристской рати Саша Жевнов. Это был самый мужественный, благородный и неравнодушный человек, которого я когда-либо знал. Высокий, жилистый, упругий, слегка заикающийся в минуты душевного напряжения и раскованный, с застенчивой улыбкой в кругу друзей, он был человеком высокой пробы. Великолепный фотограф, практически – профессионал, для турпоходов, согласитесь, редкая находка. Сашу отчислили за то, что он, защищая незнакомую девушку, попал в милицию. Все, включая пострадавшую, разбежались, а Саша бегать от кого бы то ни было считал ниже своего достоинства. В деканате разбираться не стали: визит в милицию не по своей воле однозначно карается отчислением. Я предлагал помощь (Симонов М. П., Витя Мизгер), но Саша наотрез отказался: "Доказывать, что не верблюд, – не хочу и не буду! Точка!" А ведь он был без пяти минут инженер, ему оставалось только защитить диплом в начале февраля. Саша, будучи родом из Сарапула и зная кое-что о лесоразработках и лесосплаве на Каме, предложил двинуть наши молодые силы в места не столь отдаленные, в места романтические.

К нам примкнул тоже боец из нашей туристской группы Володя Шулев, студент моего курса, взявший академический отпуск. По темпераменту Володя был чистейшей воды флегматик, таких суперфлегматиков я больше никогда не встречал. Среднего роста, симпатичный – редкая девушка пройдет мимо, не обратив на него внимания, – абсолютно невозмутимый и ровный во всех жизненных проявлениях (голос, мимика, походка, жесты), как гладь озера в абсолютный штиль. Лишнего слова не скажет, но, если спросишь, коротко и доброжелательно ответит, при этом в уголках губ появится едва заметная улыбка. Не помню, чтобы он сам о чем-нибудь расспрашивал, как будто сам давно все знал. Глаза теплые, умные, наблюдательные, всегда направлены навстречу собеседнику. Весь его облик как нельзя лучше объясняет и оправдывает слова: "обаяние", – "органика".

До намеченного срока отправления оставалось буквально два-три дня, когда в дверь моей комнаты № 309 тихо постучали. Я открыл дверь и увидел на пороге… – отца. Я был ошарашен и растерян, масса вопросов молнией пронеслась в голове: как? откуда? почему здесь? как узнал? Тем не менее я был искренне рад… Мы обнялись, и я почувствовал тепло родного человека и, как это ни странно, отцовскую опору. А я-то думал, что уже взрослый и ни в какой опоре не нуждаюсь. Я не услышал от отца ни слова упрека и осуждения, даже намека на это. Он ни о чем не расспрашивал (как я был благодарен ему за это!). Сказал, что как только получил извещение из деканата, сразу же сел на поезд и с вокзала – прямо в деканат. Сказал, что декан пообещал восстановить меня на третий курс. Я попытался возразить, что, мол, этот институт мне не подходит, и я решил поступать на механико-математический факультет Казанского университета; а пока мы с друзьями решили поехать на заработки. У отца на глаза навернулись слезы. Я никогда не видел папу плачущим и тут только понял, какое горе причинил самому близкому человеку, с пронзительной остротой почувствовал, как он любит меня, как привык гордиться мной и возлагать на меня надежды. Не раздумывая, дал отцу твердое слово восстановиться. И будто гора свалилась с наших плеч.

На следующий день я с легким сердцем посадил папу на поезд. А еще через день и нам надо было подаваться в дальние края, манящие своей неизвестностью.

Никого не виню,

что порой легче тело содрать, чем пальто.

Всё гниет на корню.

Я не ведаю, что я и кто.

Я, как жгут, растянул окончания рук, я тянулся к звезде.

Мне везде было плохо и больно. Везде.

От себя не уйти.

Что-то колет в груди.

И качаются тени.

На стене. И закат не похож на рассвет.

Я, войдя в этот мир, оказался в чужом сновиденье.

Пробуждения нет. Пробуждения нет.

(Б. Рыжий)