Маски Таркфорджа

Глава 3

Глава 2

Его Высочество принц Эдвард приложил к носу белоснежный платок и вдохнул привычный аромат лавандовой воды. Какофония запахов бара «Зубастая передача» ошарашивала, сбивала с ног своим напором: слишком резко пах табак, слишком едко — растворитель. Дешёвый спирт и просроченная смазка, пот и ржавчина. А ещё гул, бесконечный гул толпы, словно он оказался в рое работающих пчёл.

— Лайонелл, куда вы меня притащили? — Эдвард закашлялся, смахнул выступившую слезу.

Его спутник в дорогом твидовом костюме улыбался, кивая то одному, то другому посетителю.

— Ну, Эдвард, вы же хотели увидеть пролетариат во всём его цвете? — Лайонелл снял котелок. — Вот, все отдыхают. Рабочие, клерки.

— Да, но это… — принцу не хватало слов, чтобы описать тот сбивающий с ног дух.

— Хм, сэр, представьте, что вы прыгаете в холодную воду. Ледяную. Раз, тело замирает, а потом становится горячо. И это несмотря на мороз.

Эдвард оглядел зал — свободных мест не было. И всё же… Лайонелл, привлекая внимание, поднял руку. Тотчас к ним направилась миниатюрная железнорождённая в расшитом переднике, похожая на элегантную механическую куклу. Она шла, а посетители перед ней, будто по волшебству, расступались.

— Кэтти, хозяйка бара, — вполголоса сообщил Эдварду Лайонелл.

— Мистер Боне, — Кэтти улыбнулась. — Добрый вечер. Кто ваш спутник?

— Мисс Кэтти, позвольте представить. Мистер Эд.

— Мистер Эд? — Кэтти удивлённо подняла металлическую бровь. — Что ж, пусть будет так. Столик, господа?

— Да, но так, чтобы нас не беспокоили.

Кэтти кивнула и повела гостей внутрь зала, туда же, где раньше сидели картёжники. Будто по мановению там появился ещё один импровизированный стол — Винтик, покрикивая на посетителей, чтобы те дали пройти, пронёс его над толпой. Кэтти шла беспрепятственно, Эдвард шёл за ней, едва уворачиваясь от случайных толчков и тычков посетителей.

— Мистер Боне, мистер Эд, прошу вас, сюда! — Она обвела зал рукой. — Сегодня у нас аншлаг. Но вы не волнуйтесь, если что Винтик здесь, да и я рядом.

Боне снял пальто, котелок, пиджак и нагрузил одеждой официанта, превратив его в нечто подобие вешалки. Потом ослабил галстук, расстегнул накрахмаленный воротничок и сел за стол. Затем закатал рукава, достал карманные часы, вытащил из внутреннего кармана купюру в десять таркмарок и передал официантке.

— Кэтти…

— Спасибо, сэр, — улыбнулась она и посмотрела на Эдварда.

— Эд? Вы потерялись? — Боне ободряюще усмехнулся и добавил: — ну же.

Принц наморщил нос, отчего усы и бакенбарды ощетинились рыжей щёткой, дотронулся до ящика-табурета носком начищенной до зеркального блеска туфли и произнёс:

— Лайонелл, вы уверены?

— Да-да! С непривычки кажется странным, но всё нормально. Успокойся. И да, можешь не волноваться — карманники здесь… не в фаворе.

Лайонелл кивнул в сторону барной стойки. Там, под самым потолком, среди металлических крючков с пивными кружками, висела стальная киянка. Мелом над ней аккуратно было выведено «24».

Эдвард пожал плечами, расстегнул фибулу в виде дубового листа, снял пелерину и отдал её Винтику. Цилиндр, лайковые перчатки и трость отправились следом. Секунду спустя он остался в чёрном фраке, накрахмаленной сорочке и галстуке-бабочке. Лайонелл смерил его взглядом.

— Эд? Вы заблудились?

— Знаете что! — Эдвард вспыхнул. — Вы сказали, что отведёте меня в чудное место. Кажется, вы говорили — «Зубастик». Я думал, это будет новый театр или опера. Я оделся соответственно, — он решительно сел на ящик. — Или так! Или я уезжаю!

Лайонелл обречённо посмотрел на Кэтти. Она кивнула и, уже обращаясь к Эдварду, произнесла:

— Мистер Эд, сэр?

— Ну что ещё?

— Взнос за бой, сэр.

— Что? Я ещё ничего не бил. И не собираюсь.

— Прошу прощения, сэр. Но когда бьют посуду, трудно забрать деньги.

— Мистер Боне покроет все расходы!

— Эд. Я не могу. В «Зубастике» за битую посуду платят до драки. Взнос за бой — здесь каждый платит за себя. Если не можете, то вы неплатёжеспособный. В кредит здесь не обслуживают.

— Сколько?

— Таркмарка, но я советую не меньше пяти. У мисс Кэтти много родственников, а ещё она любит чулки. Да, Кэтти?

— Так точно, мистер Боне.

Эдвард удивлённо посмотрел на Кэтти — виднеющиеся из-под платья ножки и руки автоматона украшала растительная вязь, нанесённая серебряной тушью.

— О-о-о! Прошу прощения, мисс, — Эдвард полез во внутренний карман, достал бумажник, вынул двадцать пять таркмарок и передал хозяйке. — Мельче нет. Сдачи не надо.

— Спасибо. Господа, я сейчас принесу специальное меню. Будете аперитив? Или сразу пиво?

— Мне, как обычно, «Нефтяное пятно», — сделал заказ Боне. — Или у вас появился новый портер?

— Нет, сэр. Одно «Нефтяное пятно». А вам?

— М-м-м… можно мне что-нибудь привычное… органическое… светлое…

— Светлый Гинес пойдёт? Хотя я советую посмотреть на крафтовые сорта нашей пивоварни.

— Нет, благодарю. Пусть будет Гинес.

— Одно «Нефтяное пятно». Один Гинес. Сейчас подам.

Кэтти развернулась, поманила Винтика за собой.

Эдвард наклонился к Лайонеллу.

— Надеюсь, этот эпатаж, никак не отразится на мне…

Лайонелл понизил голос, практически перейдя на шёпот.

— Конечно, Ваше Высочество, но даже если кто-то и узнает… Что ж, вы изучаете своих подданных, как и рекомендовал вам брат, — голос Боне стал едва различим. — И уберите бумажник. Не хотелось бы стать причиной раздроблённой двадцать пятой руки.

Принц посмотрел на свой кошелёк из дорогой крепкой кожи с эмблемой на фиксаторе, похожей на бляху: на алом фоне золотая королевская дубовая ветвь, опутанная чёрной чугунной цепью. Толщина бумажника могла соблазнить любого законопослушного.

— О-о-о! — Эдвард быстро его спрятал. — Так зачем мы здесь?

— Поговорить. Подальше от чужих ушей. А ещё, сэр, примерно через час будет выступать Мэлла. Собственно, мы ради неё.

— Мы здесь ради певицы? Чем вам опера не угодила?

— Во-первых, в опере много знакомых, во-вторых, там не поговорить нормально, не посекретничать. В-третьих… Эд, что вы знаете про семейство Вокстрон?

— Вы про Вокстронов — автоматонов императорской оперы? Тех, кого сделали по заказу моего деда и отца? Это те, кого уничтожили в ночь Линча, и чья дочь пропала? Лайонелл, вы смеётесь? Что представитель попечительского совета Императорской оперы от Императорской фамилии знает о семействе Вокстронов?

— Тогда вы будете удивлены, сэр. Мелодия Вокстрон жива и сегодня вы её и увидите, и услышите.

— Но как? В опере же была бойня. Разбитые автоматоны, погибшие органики. О произошедшем ходят десятки слухов. Даже мифических. Якобы взорвалась бомба, вызвавшая инсульты у людей и поломку автоматонов. Как она могла выжить? И как вы нашли её?

— Случайно Эдвард, абсолютно случайно. Зашёл в этот бар.

— Да, ладно вам, Лайонелл. Чтобы верховный комиссар внутренних дел что-то случайно обнаружил, — принц выдержал театральную паузу. — Не верю.

Подошла Кэтти, поставила кружки на стол.

— Сэр, я бы могла с вами поговорить наедине.

Лайонелл бросил взгляд на принца.

— Эд, вы не заскучаете? Я буквально на две минуты.

— Ха-ха, Лайонелл, конечно, не заскучаю, — усмехнулся принц. — И вы будете говорить о случайности. — Он поднял кружку и отсалютовал ею. — Делайте, что должны.

Лайонелл встал и подошёл вслед за Кэтти к барной стойке. Они постояли там минуту, потом хозяйка взяла очередные кружки и отправилась в зал. Лайонелл же дал знак бармену и остался ждать, когда тот выполнит заказ. Эдвард вздохнул, отпил из кружки и стал разглядывать посетителей.

Разные.

Рядом с Лайонеллом стоял автоматон-инвалид. Видимо, его дефекты были столь ужасными, что программа замены утраченных конечностей не могла компенсировать его недуг.

В дальнем углу, почти у выхода, за столиком у стены сидела рыжеволосая женщина в дорожном костюме. Перед ней — полупустая кружка и блокнот в кожаной обложке. Она, не отрываясь, что-то писала, иногда поднимала глаза, рассматривала посетителей и снова что-то записывала.

Недалеко за соседним столом сидела парочка, с кем он и Лайонелл столкнулись на входе. Первый — грузный, слегка потяжелевший господин в добротном, но неновом костюме-тройке. Второй — гигантский лепрекон в зелёном сюртуке. «Рейнджеры тринадцатого кентерберийского носили такие на гражданке» — почему-то вспомнилось принцу.

Вернулся Лайонелл, держа в руках по паре кружек пива.

— Взял ещё! Сразу! Вы не против, Эд?

— Нет, конечно, — улыбнулся принц. — Ну что, разобрались с делами? Скажите, это же не было запланировано? Мы же вроде внезапно собрались сюда.

— Да. Знаете. Какой-то родственник Кэтти решил, что я похож на человека, который знал Штерна.

— Монстра Штерна?

— Да. Вон тот инвалид. Пришлось его огорчить, сказать, что он ошибся, и с преступниками я дел не имею. Тем более с государственными.

— Вы же их разыскиваете, по заданию брата.

— Да. Но лично общаюсь только тогда, когда их отправляют в суд. А Штерн не найден.

— Знаете, Лайонелл, ваша «случайность» пахнет дешёвым портером. Если уж вы нашли пропавшую диву, то и Штерна отыщете, когда понадобится. Или... вам нужны не все преступники? Может, некоторые слишком полезны, чтобы их ловить? Например, вот как Убийца с Миллионной. Сколько он уже убил? Девять органических девушек? За полгода?

— Десять за двадцать три недели, — словно на автомате поправил Лайонелл, но тут же его голос приобрёл стальной оттенок. — Знаете что, Эдвард. Монстр Штерн — государственный преступник, заочно осуждённый за опыты над железнорожденными и органическими. Но, тем не менее, и автоматоны, и люди должны быть благодарны профессору Фернанду-Николя Штерну за его шарнирные суставы и биомеханические протезы. Вон, видите органика в зелёном. — Лайонелл кивнул в сторону Лаки. — У него, судя по всему, протез «Шэ-Бэ-Пэ двадцать восемь». Во всяком случае, такие закупил медицинский комиссариат для ветеранов. «Шэ-Бэ-Пэ» — это Штерна биомеханический протез. Кстати, знаете, почему до сих пор такие преступники, как Штерн, не найдены?

— И почему же?

— Видите, рядом с вон тем лепреконом стоит господин в тройке. Это Хопкинс. Полковник Хопкинс. Лучший топтун политической полиции. Его до Гражданской называли «терьер Охранки». Таких, как он — профессионалов, можно было бы нанять в спецотряд, но, знаете ли… — Лайонелл понизил голос до шёпота. — Люстрация от железнорождённых. Победителей. Они запретили нанимать на государственную службу тех, кто служил по другую сторону фронта. Особенно из Охранки.

— Никто же не мешает нанимать его… допустим, частным образом.

— Никто, но… Смотрите, вы один из лидеров Стори. Представьте, я попрошу вас подготовить доклад на заседание Политического Совета. Но вместо печатной машинки и секретарши дам вам восковые таблички и стилус для письма. Так и Хопкинс, он привык к другому. И его методы не всегда соответствуют нормам. Да, от службы в полиции он отказался.

— Ладно, мистер Боне, — Эдвард поднял кружку. — Простите, если задел вас.

— Всё нормально, Эд.

Принц сделал глоток пива, задумался. Боне смотрел на окружающих, потягивая напиток из своей кружки.

— Нет, и всё же Лайонелл. Вы говорите, что лучшие инструменты выброшены на свалку из-за люстрации, а гении объявлены вне закона. Но их изобретениями пользуются все. Дилемма. Но к чему она?

— Дилемма к вашим реформам, Эд. К вашему проекту «Акта о защите органического труда». Я посмотрел его третью версию. Она сильнее предыдущих. Но уже третью неделю лежит без движения в секретариате Императора.

— Вы хорошо осведомлены, — усмехнулся принц.

— Это моя работа. И я вижу, что будет дальше. Его Величество, Себастьян сочтёт ваши меры... экономически необоснованными. Он скажет, что они подорвут конкурентоспособность нашей промышленности. Результат — проект под сукном. Из лучших побуждений, конечно. Чтобы уберечь младшего брата от политического провала.

— Тогда я внесу проект через парламент. Проведу через партию «Стори».

— А что вы будете делать с братом? Он же тоже представитель «Стори». И сторонников у него много. А если брат вдруг вас поддержит, его заблокирует коалиция промышленников в Палате лордов, которую, между прочим, возглавляет сэр Блэкстоун, который, в свою очередь, обеспечивает функционирование практически всего флота цеппелинов. Я так вам скажу, ваш брат даже пальцем не пошевелит, чтобы им помешать. Проект обречён, Эдвард. В рамках правил. А теперь крамольная мысль — играть по правилам, которые пишут другие, — глупо.

— Что же тогда делать, Лайонелл. Искать сторонников?

— Нужно не искать сторонников, Эдвард. Нужно создать такую ситуацию, когда сторонники сами придут к вам. Промышленники и рабочие. Органики и железнорождённые. Чтобы и Себастьян, и лорды из коалиции оказались перед выбором: либо принять новые правила, либо столкнуться с таким народным гневом, что их собственные позиции зашатаются.

— Но что делать?

— Два условия, — Лайонелл со стуком поставил кружку на стол, словно припечатывая каждое своё слово. — Символ, за которым народ готов идти, и исполнитель, который сделает чёрную работу. Вы радеете за органиков, не согласны с диктатом автоматонов. Вы говорите, что органики имеют значение. Это ваша позиция. Но одной позиции мало. Нужен механизм для её продвижения. Такой механизм есть — Клуб энтомологов. Там собираются те, кто верит, что политика — это наука управления обществом, как энтомология — наука о насекомых. Нужно изучать, классифицировать и... направлять. Я вас давно зову. В Клубе вы найдёте не только единомышленников, но и инструменты. Те самые «символы» и «исполнителей». Вы просто должны быть готовы ими воспользоваться. Да, что я говорю, вы сами символ.

— Я? Символ?

— Почему бы и нет. Кстати, в Клубе как раз бурно обсуждают дело Штерна. Одни видят в нём монстра, другие — гения. Это и есть наша кухня, Эдвард. Там решается, кого объявить бабочкой, а кого — вредителем. И как использовать и то и другое на благо Империи. Ваш проект мог бы стать следующим пунктом в повестке.

— Вы предлагаете мне отбелить преступника? Вы предлагаете заговор? Предать брата! — Эдвард вскочил, но тут же рухнул на стул.

— Ничего подобного. Я предлагаю не заговор, а смену парадигмы. Сначала в узком кругу. Потом — во всей Империи. Подумайте. Но помните: пока вы думаете, ваш проект пылится, а противники ваших идей набирают силу.

Эдвард посмотрел на свои ухоженные руки, на автоматона-инвалида, на Хопкинса и его спутника, перевёл взгляд на Лайонелла, взял кружку и произнёс:

— Мне это не нравится Лайонелл, но я обещаю, что подумаю.

Эдвард приложился к кружке, долго держал её у рта. Но кадык его не двигался. Принц думал.

Глава 4

Глава 3

Мисс Анабелль Чейз — кронпринцесса тёмного клана Маккензи, «мамка» беспризорников с Миллионной набережной — сидела за столом и нанизывала на толстую суровую нить грэйчи. Она доверяла больше медным дискам с дыркой по центру, чем бумажным банкнотам. Эти поцарапанные и покрытые серо-зелёной патиной монеты невозможно ни сжечь, ни порвать. Грэйчи. Их, если что, можно поставить как шайбу в механизме. Бесценные монеты — кто их считает, когда щедро отсыпает беспризорнику на хлеб и уголь или оплачивает услугу ребёнка-разносчика. Связкой в сто монет — одну таркмарку — можно так ударить нападающего, что тот потеряет сознание. Анабелль это знала ещё до того, как её взяли в семью: ей пришлось научиться драться в тёмных уголках Миллионной набережной — криминального бульвара Таркфорджа.

Грэйчи на нитке походили на ожерелья: девяносто восемь связок уже висели на вбитых в доску гвоздях. Девяносто девятую она собирала сейчас, а на столе стояли ещё несколько стопок, из самых крупных — полтинников.

День выдался удачным: её «воробьи» — её верные беспризорники — хорошо потрудились: таркмарок хватит на следующие несколько дней войны. Поганые конкуренты из банд «Пчёлы» и «Боннет» каждый день пытались зайти в шестой квартал. Захватить Миллионную набережную, украсть каменное сердце, почерневшее от угольной копоти и несмываемой грязи. Самое безопасное место среди Дворов Чудес Шлаксайда. Бывшее безопасным, до того, как меж домов не начали находить убитых проституток. Уже полгода кто-то держал в страхе набережную. Все местные сутенёры теряли деньги: потенциальные клиенты избегали появляться на Миллионной, девушки боялись выходить работать. Все скинулись на награду. Найти убийцу. Чтобы стало тихо. Лишь бы безопасно. Как раньше, по своим законам.

Анабелль подошла к карте Таркфорджа, наверное, единственной на Миллионной. Достала серебряную догражданскую таркмарку и, вертя её между пальцев, посмотрела на паутину улиц. Медные гвоздики с повязанными разноцветными нитками сплетались в кружево теневой жизни: синие — полицейские участки, жёлтые — богачи, красные и коричневые — Боннеты и Пчёлы, зелёные — её силы. Тайные ходы и спуски в подземный город, продажные судьи, информаторы — все они нашли своё место на схеме города. Но в последнее время добавилось ещё одиннадцать, помеченных чёрными нитками. Она воткнула их там, где нашли убитых. Все вдоль Миллионной набережной, начиная от мрамора сто десятой колонны Берширского путевода до таркритского порта. Одиннадцать за двадцать три недели: про девятерых написали в «Паровом гудке», одну скрыла от прессы полиция, а ещё одну скрыли от полиции сами обитатели Миллионной.

Анабелль нахмурилась, вспоминая, как «воробьи» принесли ей новость. Тогда она первой увидела жертву: до полиции, до мародёров, до сутенёра. Погибшую не ограбили, не тронули — кто-то просто убил ударом клинка в грудь. На лифе черно-красного платья убитой виднелся единственный ровный ромбовидный разрез, вокруг него кровь, пропитавшая корсет, расплылась тёмно-вишнёвым пятном. Мамка «воробьёв» сообщила о находке её подругам. Те — старшим. Старшие пришли к мисс Чейз с расспросами, как к мамке — с подозрениями, как к кронпринцессе клана — с претензией. Порешали быстро: что с «воробьёв» взять — слишком малы. Но теперь её беспризорники следили за улицами. Безрезультатно. Убийцу с Миллионной пока не нашли.

Рассохшаяся дверь заскрипела. Анабелль повернула голову. Вошедший мальчуган в заляпаном масляными красками пиджаке мял бесформенный картуз. Он кашлянул, постучал по заштопанным штанинам, поднимая облачко пыли, стряхнул с алой заплатки на колене грязь, постучал «голодными» ботинками друг от друга и улыбнулся искренней щербатой улыбкой. Она улыбнулась ему в ответ. Как-то она прочитала маленькому Штифе сказку про королей — теперь он вырос, стал её адъютантом и пытался выглядеть элегантным рыцарем. А вот читать так и не научился.

— Ма, записку принёс.

— Читай, — приказала Анабелль.

Штифя развернул бумагу, нахмурился, начал водить пальцем по строчкам.

— Тэ и о-о. Тэо-о.

— То?

— Да, То, — он на секунду задумался. — Фэ и фэ. Два фэ. И «ы». Тофэфэы… что за тофэфэы.

— Тоффы.

— Да, тоффы. Точно.

— Дальше.

— А чё дальше? — Штифя сунул бумагу Анабелль. — Ну это чтение. Ты одна здесь учёная. Остальные как-то обходятся.

— А миссис и мистер Маккензи?

— Ну и они. А я как все. Не люблю писанину. Ты сама читай.

— Я не хочу, чтобы ты был как все. Читать, считать и писать ты у меня будешь по-любому.

— Я писать умею. Нашла сложность. Перерисовал палочки и крючочки в нужной последовательности. Делов-то.

— Умный какой, — усмехнулась Анабелль, беря записку. — Это называется копировать, а не писать.

— Сама ты умная.

— Да, умная. Поэтому здесь, а не у колонн. Кстати, я тебе в следующий раз в уши восковые затычки вставлю, чтобы ты сказки из книжки не слышал.

— Ну, так нечестно, ма.

— Честно.

Штифя подошёл к жаровне и протянул к теплу руки.

— Ма, я тебе и без записки скажу, что там написано. Богатые тоффы припёрлись в «Зубастик».

— Очень богатые?

— Ну если они золотую таркмарку дали кэбмену, надо думать. Сухорукий Глен сообщил: он сам видел. Он сейчас у бара стоит.

«Зубастая передача» — нейтральная территория, флэш-хаус под вывеской бара, с тёмной королевой Кэтти. В обычные дни в «Зубастике» можно было нарваться на неприятности, а можно сорвать куш, если поторопиться. Ведь кто первый занял клиента, тот и в дамках! Отобьёшь — тебе объявляют вендетту. Таков закон улиц.

Решено.

— Штифя, найди мне кэб.

Она собралась быстро. Когда надела платье, то улыбнулась: если не знать, что его сшила модистка Риббинг в ателье у Таркритского порта, не отличишь от тоффских салонов на Стэндстрит. Чёрно-красное бархатное платье по последней моде высоких домов. Глухое, с высоким стоячим воротничком, оно плотно облегало её фигуру, подчёркивало соблазнительные изгибы — Анабелль знала, что в этом платье сводит с ума любого мужчину. Из старой шкатулки она достала серьги — ажурные золотые шестерни с крупными гранатами. Старые, часть гарнитура, оставшегося от матери. Отец рассказывал, что эти украшения были приданым, которое передавалось от матери к матери. Анабелль не любила их, но на мужчин они действовали магически. Казалось, что они усиливали её Голос.

Шляпка с вуалеткой, шёлковые перчатки, трость-зонт, лёгкий плащ и ридикюль. Ридикюль — её оружие. Помимо пудры, помады, теней, румян, флакончик духов, а ещё склянки с солью, приправами, добавками. Добавишь такое снадобье в вино, и жертва становится глиной — лепи что хочешь. Анабелль знала, что хотела. Она и без «приправок» могла приказать так, что никто из органиков ей отказать не мог. Да и автоматоны робели и подчинялись. А уж со снадобьями… Главное — не применять ни Голос, ни «приправки» с астландским виноградом или вингарской смазкой из его косточек.

Она проверила макияж — отлично. Вышла.

Кэб уже ждал её. Она кивнула Штифе.

— Поедешь со мной. Прикроешь.

Он кивнул, занял место на подножке.

Прикрытие. Она не стеснялась работать в паре. После тех случаев, когда она выяснила, что астландский виноград блокирует её способности, Анабелль всегда работала в паре. И почему шпик тогда её отпустил? Как его звали? Хопкинс. Да, точно — Хопкинс. Он иногда появлялся на Миллионной, но она с ним больше не пересекалась — одного раза хватило.

Кэбмен отлично ориентировался в лабиринте улиц и без остановок гнал экипаж. Конечно, до «Зубастика» можно добраться пешком — сквозь грязные переулки, закопчённые тупички, арки домов и проломы в стенах. Или спуститься под землю на минус третий этаж и по гранитным галереям вдоль каналов, скрытых от солнца, доплыть до бара. А можно подняться над крышами и по воздушным путепроводам долететь до флэш-хауса. Тайные тропки беспризорников давали преимущество в скорости — но платье… Платье будет испорчено безвозвратно.