Рыжая шпионка Хатшепсут. Том I. Тень Царицы

ГЛАВА ПЯТАЯ. Глина и шёпот

Слух о найденном перстне стал каплей яда в медовом сосуде придворного спокойствия. Никаких открытых обвинений не последовало, но младшего жреца Амона «отправили для очищения» в отдалённый храм в пустыне, где он неожиданно умер от лихорадки. Это был пробный удар Хатшепсут, он не был жестоким, но неожиданно болезненным, показывающим жречеству, что её рука может достать даже в святая святых.

Для Тии эти несколько недель стали временем странной двойной жизни. Снаружи она была «маленькой Уджат» — так её теперь называли в покоях служанок, по имени божественного уха-амулета, который она теперь носила. Царица публично одаривала её ласковыми взглядами, позволяла сидеть у своих ног во время чтения молитв, и даже подарила ей тонкий браслет из синего фаянса. Это была часть легенды: юная, невинная служанка, чей талант радует сердце Великой Супруги.

Но по ночам, в свете единственной масляной лампы, Тия записывала на обрывках глиняных черепков всё, что её «новые» глаза и уши улавливали за целый день. Во-первых, статуэтка для генерала Нехси — лев с поднятой лапой. Но в лапе — не шар, а выемка. Подходит для… подачи тайного знака? Во-вторых, писец Танефер несколько раз спросил о здоровье фараона. Слишком часто. Слишком мягким голосом. Глаза при этом смотрели не на меня, а на двери в покои Хатшепсут. В-третьих, нубиец Кадеш сегодня не смотрел. Игнорировал. Но когда я проходила, его рука непроизвольно легла на рукоять меча. Привычка к опасности? Или знак, что я ею стала?

Она училась читать паузы между словами, чувствовать дрожь в руках, подающих чашу, излишнюю старательность тех, кто хочет казаться милым. Это была резьба по живому, не по дереву, и каждый штрих отзывался странной догадкой.

Перелом наступил, когда к ней «по-дружески» заглянула старшая служанка из покоев царицы-матери Яхмос, вдовы Тутмоса I и матери Хатшепсут. Женщина принесла «угощение для талантливой девочки» — сладкие финики в меду. И между делом обронила:

— Старая госпожа моя так тоскует по внукам… Сын-то её, наш Повелитель Двух Земель, слаб здоровьем. А дочь… — она многозначительно вздохнула, — дочь вся в государственных заботах. Хоть бы маленькая радость в покоях появилась, дитя чьё… Ходят слухи, будто сам Амон-Ра благословил одно из скромных семейств на рождение особого чада… может, с необычными знаками? Например, с волосами цвета рассвета…

Тия застыла, глядя на служанку. Это была первая попытка не устрашить, а купить. Или, что хитрее, — использовать её как инструмент в другой игре. «Особое чадо» с рыжими волосами могло стать предсказанным «знамением» в чьих-то руках — либо осквернением, либо «даром богов» в борьбе за влияние на царицу-мать.

Она поблагодарила, сделала вид, что не поняла намёка, и отнесла финики в трапезную комнату и оставила на столе.

На следующее утро, когда Тия поправляла цветы в вазе у Хатшепсут, она тихо, на ухо, передала госпоже свои подозрения. Царица, не меняя выражения лица, проговорила шепотом:

— Мать моя — преданная служительница Амона. И у неё слабость к пророчествам, которые сулят славу нашему дому. Кто-то решил сыграть на этом, используя тебя как краску для своей фрески. Не дай себя использовать, Тия. Ты умная девочка, и от тебя самой зависит отведешь ли ты нависшую над нами беду. Если они не могут тебя присвоить, они попытаются устранить.

Этот тихий шепот был страшнее угроз кинжалом. Здесь опасность была одета в улыбки и похвалы.

Именно тогда из пограничной крепости в Шарухене (последнем оплоте гиксосов в Палестине) прибыл гонец. Пришло известие, которое неприятно всколыхнуло дворец. Весть была неожиданной и тревожной. Местные правители, недавно приведённые к присяге, вдруг перестали платить дань. И пошли слухи о том, что в горных долинах вновь замечают конные дозоры и всадников на быстрых колесницах, чьё вооружение и тактика уж больно напоминают гиксосские.

Во дворце нарастало беспокойство. Даже по тому, как быстро был созван Совет чувствовалось напряжение. В большом зале без окон, освещаемом лишь масляными лампадами, присутствовали в основном военачальники, жрецы и приближенные фараона. Тию, по воле Хатшепсут, поставили подле нее в тени колонны. Она значилась как приближенная царицы «служительница с благовониями». Девочка стояла, с курильницей в руках, мешочком с травами через плечо и наблюдала, не двигаясь.

Она видела Тутмоса II, который сидел на троне, бледнее обычного, будто восковая фигура. Фараон все время поворачивал голову направо, глядя в глаза Хатшепсут. Собравшиеся говорили громко. Впервые прозвучало слово «война».

— Сегодня гиксосы обескровлены. У них нет сил. Ни на что-то серьезное они не способны. Да, и вряд ли посмеют на нас напасть. А всех, кто так или иначе причастен к нарушению договора — немедленно покарать! — гремел начальник войска Нехси, и его глаза горели гневом и азартом. Его пальцы барабанили по ножнам короткого меча.

— Поспешность — сестра поражения, — парировал Верховный жрец Менхеперра, его голос был сладок, как забродивший финиковый сок. — Возможно, это лишь испытание, ниспосланное Амоном, чтобы проверить нашу мудрость. И… крепость духа нашего повелителя. — Его взгляд скользнул по безучастному фараону. – Нужны дары богам и молитвы, они укажут решение. Не далее, чем сегодняшней ночью будет проведен обряд и принесены жертвы богу Монту.

Герой войны с гиксосами, славный полководец Ахтой

призывал не придавать значения противоречивым сведениям с границы. Дескать, это все слухи, а опытные разведчики молчат, от них нет докладов.

И тогда заговорила Хатшепсут. Она не встала со своего места рядом с фараоном. Говорила сидя, глядя только в глаза Тутмоса II. Её голос заполнил зал, ровный и звонкий, как течение Нила.

— Шарухен — заноза в теле Египта. Именно там происходят странные вещи, о которых нам докладывают лазутчики. Движение денег и оружия, воинов и работорговцев. Но выдергивать её сейчас, пока мы не знаем глубины, — значит рисковать заражением всей страны. Нам не надо сейчас посылать армию. Мы пошлём глаза… И уши. За данью пойдет не отряд копейщиков, а торговый караван с малой стражей. Но в этом караване поедут те, кто сможет разглядеть, что кроется за отказом от уплаты нам нашего золота: чья воля, чьё оружие и чьи обещания.

Её план был прост и дерзок. Это был не отказ от силы, а её применение в иной, тонкой форме. И Тия, слушая, вдруг с леденящей ясностью понимала: Хатшепсут искала своего человека для этой миссии. Кого-то незаметного, наблюдательного, чужого для тамошних правителей.

Взгляд царицы, скользнувший по лицу Тии, был красноречивее любых слов. В нём был вопрос, приказ и предчувствие беды одновременно.

После совета Хатшепсут задержала её.

— Ты слышала, девочка. Нужны глаза и уши там, где всё покрыто песком и ложью. — Она помолчала. — Твой отец… его мастерская поставляет амулеты для торговых караванов на север. Он мог бы получить выгодный заказ на обереги для такого почетного каравана.

Тия почувствовала, как пол уходит из-под ног. Отец. Его тоже втягивали в эту игру, делая прикрытием.

— Я… я поеду с ним? — выдохнула она, уже зная ответ.

— Ты — его глаза и руки, разве не так? — Хатшепсут положила ей на плечо холодную, тяжёлую руку. — Ты вырежешь амулеты для охраны. А заодно… посмотришь, кто в Шарухене действительно боится гнева фараона, а кто ждёт иного господина. Это будет твоим вторым заданием, Тия. И первым выходом за стены, где тебя многие знают в лицо.

Это был новый шанс без выбора. Убежать от опасности здесь, чтобы встретить её в чужой, враждебной земле. Но в то же время возможность действовать, а не просто наблюдать.

Той ночью Тия не записывала на черепках. Она взяла в руки кусок мягкой глины и начала лепить амулеты в виде пчел. Кошка Бастет устроилась рядышком, наблюдая за ней желтыми глазами. Тия изредка поглаживала её по голове.

— Нам с отцом предстоит долгий путь, сестра, — прошептала она. — И мы должны вернуться. Не забоишься остаться одна? Смотри мне, мы обязательно вернёмся.

Она больше не была просто шпионкой при дворе. Теперь ей предстояло стать разведчицей в поле. И следующий этап её обучения начинался не в тенистых дворах Фив, а под палящим солнцем чужой земли, где каждый шаг мог стать последним, а каждое увиденное лицо — лицом врага.

ГЛАВА ШЕСТАЯ. Караван в песках

Известие о поездке в Шарухен повергло Небамона в немой ужас. В мастерской, пропахшей древесной пылью, глиной и пальмовым клеем, он сжимал голову руками.

— Это ловушка, дочка! Нас отправляют на верную смерть! Шарухен — змеиное гнездо! Там нет власти, там до сих пор стены помнят песни гиксосов!

Тия впервые за долгое время вновь чувствовала себя не ученицей из дворца, а просто дочерью. Она взяла натруженные руки отца в свои маленькие ладошки.

— Это наш шанс, отец. Шанс для тебя — получить заказ от самого дворца, который поднимет нашу семью навеки. И… это приказ Царицы. Отказаться — значит оскорбить её. А её гнев намного страшнее гиксосских стрел.

Она не сказала главного: что этот «шанс» — лишь прикрытие для её настоящей миссии. Горечь от этого мучила её.

Подготовка стала их новой совместной работой. По указанию Хатшепсут, Тия получила доступ к дворцовым запасам. Она выбирала материалы не только как художник, но и как лазутчик. Тия разглядывала воск для оттисков печатей, тонкие пластинки сланца для тайных записей, порошки разных оттенков охры, чтобы смешивать краски и… отмечать пути.

Отец, погружённый в своё ремесло, видел только заказ: пятьдесят амулетов Уджат для охраны каравана. Тия же взяла сделанные ранее три амулета в виде пчел (символ Нижнего Египта, чьи земли захватывали гиксосы) и шакала (Анубис, проводник в чужих землях). Она что-то перекладывала с одного места на другое, ходила из комнаты в комнату — просто чтобы занять себя чем-то, чтобы отвлечься и стряхнуть с себя переживания и мысли об предстоящем путешествии.

Перед самым отъездом её призвали в покои Хатшепсут. Но вместо кабинета Тию провели в заброшенную часть сада, у старого полуиссохшего дерева.

— Смотри, — царица указала на треснувший ствол. — Он кажется мёртвым. Но под корой ещё течёт сок. Так и в Шарухене. Ищи тех, в ком течёт сок верности Египту, а не тех, кто громче всех кричит о верности. — Она протянула Тии маленький бронзовый стилус полый внутри. — Это для писем. Если попадёшь в беду, сломай его. Внутри — папирус с печатью, требующий твоего освобождения как слуги фараона. Но используй только в крайнем случае, когда шансов выжить не останется. Никто не должен понять, кто ты.

К радости Тии, их сосед и добрый знакомый Хори был назначен одним из офицеров охраны и тоже шел с караваном.

— Держись рядом с повозками, девочка, — сказал он сурово, и в его глазах читалась тревога. — Пески умеют поглощать не только следы. И… следи за отцом. Он у тебя слишком… творческий.

Дорога на север была испытанием сама по себе. Бескрайнее солнце, выжигающее мысли, ветер, несущий колючий песок, и ночной холод, пробирающий до костей. Но для Тии это была еще одна школа. Она училась читать следы на песке: вот прошёл отряд налегке, вот волочили тушу, здесь отдыхали всадники. Её глаза, после закоулков дворца на поиске намёков, теперь разглядывали далекий горизонт, отмечая неестественные тени, блеск металла вдали и звуки ветра.

Караван двигался медленно. Среди охраны, помимо египтян, был и отряд нубийских лучников под командой могучего капитана Кадеша, которого Тия подозревала во всем абсолютно, но он оказался добрым и отзывчивым великаном. Из-за этого он не удостаивал девочку взглядом, но Тия видела, как он улыбался. Сейчас же его люди старались не поворачивались спиной к гиксосским купцам, встроившимся в караван. Недоверие было взаимным и висело в воздухе, как запах грозы.

Однажды ночью, когда все спали, Тия выбралась из шатра. Её манил шепот — тихий, напряжённый разговор у коновязи. Она, как тень, прильнула к тени повозки.

— …сказал, что золото придёт не с дани, а с первыми кораблями, — доносился голос на ломаном египетском. Голос одного из гиксосских торговцев.

— Мои люди готовы, — ответил другой, низкий голос, который она узнала. Это был голос египетского погонщика ослов, тихого и незаметного человека. — Ворота будут открыты в ночь, когда луна скроется за грозовой тучей. Только убедитесь, что «груз» будет на месте.

Тия затаила дыхание. «Груз». Оружие? Наёмники? Она не расслышала больше, погонщик и купец разошлись. Но у неё теперь было первое звено: предатель внутри их же каравана.

Наутро она рассказала об этом разговоре между торговцем и погонщиком Хори. Тот лишь хмуро кивнул: «Знаю. Но если вырвать одну змею, испугаются другие. Лучше знать, где она ползает. Наблюдай и слушай.»

Чем ближе они подходили к Шарухену, тем мрачнее становились лица путников. На горизонте выросли зубчатые стены крепости, сложенные из тёмного камня. Они не казались добрыми воротами в другую землю. Они смотрели как каменная пасть.

Их встретили у ворот не правители, а стража с копьями и суровый комендант в гиксосском шлеме с конской гривой, но с египетским знаком на груди — показная лояльность. Его глаза, маленькие и пронзительные, обшарили каждый тюк, каждое лицо. На отце его взгляд скользнул равнодушно. На Тии — задержался. Не на лице, а на руках, всё ещё хранящих следы глины и порезов от резца.

— Ремесленник и… помощница? — спросил он, и в его тоне была насмешка.

— Дочь и руки отца, — чётко ответил Небамон, сделав шаг вперёд, прикрывая Тию. В его голосе впервые зазвучала не робость, а отеческая твердость.

Их разместили в гостевом квартале в постоялом дворе у самой городской стены. Воздух здесь пах иначе: дымом чужих благовоний, овечьим жиром и страхом. С башен доносился чуждый ритм барабанов.

Первая же ночь в Шарухене принесла не сон, а новые наблюдения. Рассматривая улицу в узкое окно, Тия увидела, как в темноте, вдоль стены, движется цепочка людей с тюками. Их встречал рябой сутулый погонщик. И среди тюков был один, который упав со спины мула, издал не глухой стук, а звонкий, металлический лязг.

Оружие. Оно уже здесь.

Она обернулась к спящему отцу, затем перебрала руками свое нехитрое снаряжение: амулеты, стилус и резец. Она приехала как глаза и уши. Но теперь, в этой каменной ловушке, ей нужно было не просто увидеть. Нужно было понять, что делать дальше и как узнать больше, не погубив себя и отца.

Первым делом она подумала оповестить Хори, которому доверяла. Иначе караван с «дарами» фараона может стать первой жертвой в новой, ещё необъявленной войне. А её рыжие волосы в этом городе могли стать не просто странностью, а знаком для тех, кто ищет «особое чадо» для своих пророчеств — или козла отпущения для своих поражений.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. Три встречи Хапшетсут

Великая Царская Супруга Хатшепсут не правила. Она направляла. Это было тонкое, но фундаментальное различие, понятное каждому в сердце Фив. Её власть не была подобна грубой силе армии; она была подобна течению Нила — неумолимому, живому и исходящему от самого источника жизни. И источником этим была воля богов, с которой Хатшепсут говорила на одном языке.

Воздух гудел от мужской ярости. Тутмос II, её супруг и повелитель Двух Земель, метался, как раненый лев. В его руке был донесение с восточной границы.

– Они снова нарушили договор! Эти шакалы-гиксосы режут наш скот и смеются над стелами предков! — его голос гремел под расписным потолком. — Я устал от этих уколов. Пора раз и навсегда проучить их мечом и огнём!

Хатшепсут сидела неподвижно прямая, как стебель папируса, руки спокойно лежали на коленях. Она не перебивала, позволяя волне его гнева разбиться о скалу её молчания.

– Ты говоришь о большой войне, мой супруг и господин, — наконец заговорила она, и её голос, тихий и ясный, прорезал грохот его эмоций. — Войне, которая опустошит казну, которую мы два года наполняли. Войне, которая отнимет сыновей у их матерей и бросит их кости в пески Синая. Ради чего? Ради мести за несколько украденных коров?

– Ради чести! — выкрикнул Тутмос, ударив кулаком по столу.

– Честь, — повторила Хатшепсут, и в её глазах вспыхнул холодный огонь, — это не безрассудство. Честь — это оставить твоему сыну сильное, богатое царство, а не истощенную, озлобленную войной землю. Гиксосы сильны в крепостях, но слабы на воде и в дипломатии. Мы отрежем их от союзников, усилим наши порты, и их держава рассыплется как гнилой плод. Без крови наших воинов.

Она встала, и её белый калазирис, расшитый золотыми пчёлами, зашелестел. Она подошла к нему не как жена к мужу, а как визирь к фараону — с почтительностью, в которой сквозила холодная уверенность.

– Ты — Гор, воплощённый. Твоя воля — закон. Но даже Гор прислушивался к мудрости Тота. Дай мне год. Год на укрепление, на разведку, на… благочестивые деяния. Если через год твой гнев не остынет, а их наглость не утихнет, я сама буду благовониями освящать тёплые стремена твоей колесницы.

Тутмос смотрел на неё, и ярость в нём медленно сменялась сложным выражением — смесью досады, уважения и облегчения. Он даже не пытался противостоять женщине с её безупречной, железной логикой, подкреплённой заботой о его же царстве. Тутмос ссутулился, опустил голову и махнул рукой — жест не посто уступки, а колоссального облегчения и полного отстранения. Его честь была спасена её мудростью. Хатшепсут победила, не поссорившись и ввязавшись в противостояние с окружением фараона.

Верховный жрец Мауи склонился в церемониальном поклоне, но взгляд его, острый, как у ястреба, изучал её.

– Великая Супруга удостаивает нас своим присутствием. Амон-Ра светит твоему пути.

– И твоему тоже, служитель Сокрытого, — ответила Хатшепсут. Их разговор тек, как ритуальный танец: о наводнении, о чистоте богослужений, о знамениях. И тогда, глядя на колоссальные статуи фараона у пилона, она мягко ввела свой ход. — Сердце моего господина, фараона Тутмоса II, тяготит мысль о войне. Но война — это смута, это хаос Исефет. Она отдаляет людей от богов. Я вижу сны… сны, где Амон жаждет не дыма сожженных городов, а сладкого дыма ладана из новых курильниц. Где его ладья плывет не по реке слёз, а по каналу, выкопанному руками благодарного народа.

Она сделала паузу, позволив жрецу вникнуть в суть. Менхеперра неуклюже склонился в поклоне.

– Я намерена, с позволения фараона, возвести для Амона новый обелиск. Не просто камень, но иглу, устремлённую к самому Ра, облицованное электрумом, чтобы его сияние ослепляло даже в Ливийской пустыне. И земли, что даруют хлеб для его алтарей, будут утроены. Чтобы ни один жрец не знал нужды в служении Величию.