Эхо окопов

– Значит, будем гореть вместе с техникой. Но, «Своих не бросаем» – это не лозунг. Это клятва, – ответил командир.

В 04: 30 я вышел на связь с Комбатом. Голос комбата в динамике был прерывистым, но твёрдым:

– Ждём, Казах. Только с «коробочками». Пешком не выйдем – раненых не донесём…

Утро 30 августа 2022 года.

К 05: 00 утра первые лучи солнца высветили силуэты двух БМД, стоявших возле посадки. Урчание их двигателей сливался с пением птиц. Я прикоснулся к холодной броне своей машины:

– Ну, братцы… Пора разжигать ураган.

На востоке, над Ольгино, занимался кроваво-красный рассвет. У меня вертелось в голове: «Военная операция – не подвиг. Это грязная работа. Но ради своих – мы и преисподнюю пройдём».

Окраина Ольгино. Посадка. Холодок предрассветный? Какое там. Воздух уже густой, тяжелый, жаркий как ватная пыльная подушка на лице. Спина мокрая от пота, хоть выжимай, а солнце еще только краешком показалось. На термометре привычное за 40 градусов. Мы – две БМД, затаившиеся в чахлых кустах вдоль железки. Сердце колотится – не от страха, нет. От ожидания. От той чертовой тишины перед взрывом. «Где же они? Где наши слоны? – мысль сверлит навязчиво, как шмель. – Без них – самоубийство. С ними – шанс. Худой, кривой, но шанс.

Вулкан рядом, в башне, щурится в прицел. Молчит. Знаю, что у него там, в голове: про минометы, про ту проклятую «птицу», что вчера чуть не уложила нас в овраге. Саня – парень надежный, пушкарь от Бога.

«А вдруг не успеем? А вдруг Комбат уже…» – гнал я от себя эту мысль. Нельзя. Нельзя даже думать. Держался за одно: «Своих не бросаем. Никогда.»

– Где же наши «слоны»?

И вот – услышал. Сначала глухой гул, едва различимый. Потом – нарастающий рев. Земля заходила ходуном под ногами. Из-за поворота, раздирая утреннюю дымку, выползли они. Два танка Уссурийской бригады ВДВ. Стальные мамонты. Наши «слоны». Сердце екнуло – то ли от облегчения, то ли от новой волны адреналина. Ну, братцы, давайте… Покажите класс!

Танки не стали церемониться. Развернулись на позиции – и начался настоящий АД. Грохот их пушек оглушил мир. Казалось, само небо трещит. Снаряды рвали южную сторону Ольгино, ту самую улицу, где находился Комбат. Я видел вспышки разрывов, как гигантские огненные грибы, вздымающиеся над саманными крышами. Дома складывались, как карточные домики. Пыль, дым, летящие обломки.

– Так, родные! Так! Бей их! – кричал я, сидя внутри БМД.

Они били. Точно. Жестко. Профессионально. Зеленый коридор прокладывался огнем и сталью. Спасибо, братцы – танкисты! Отдельное, кровное спасибо! Подошла еще одна БМД-4 поддержать. Добавила огоньку. Надежда, горячая и колючая, зажглась внутри. «Сейчас… Сейчас рванем…»

И тут – знакомое, ненавистное жужжание. Сверху. Как шмель-убийца. «Птица». Дрон-корректировщик. Завис, сволочь, прямо над нами. «Все, сейчас начнется…» – мысль мелькнула ледяной иглой.

И началось. Свист. Пронзительный, леденящий душу.

– Миномет! В овраг! Все вниз! – заорал я, выскакивая из люка. Мы кинулись в неглубокий овраг рядом с насыпью. Мина! Разрыв! Оглушительный удар! Земля вздыбилась фонтаном в десяти метрах! Осколки со свистом секли воздух, щелкали по броне машин, впивались в насыпь над нашими головами. Пыль, гарь, запах серы. Еще свист! Еще разрыв! Ближе! Семь метров?

– Пять? Птица» висит! Она на нас наводит! – крикнул кто-то.

Голос Князя из рации:

– Конон! Видишь эту тварь? Сбить не можешь?

– Выше, чем кажется! Не достану! – отозвался наводчик второй машины.

«Ужас. Чистый ужас. Каждый новый свист – это игра в русскую рулетку. Следующая – в нас? В мотор? В башню?»

Я прижался к холодной земле, чувствуя, как по спине бегут мурашки, смешиваясь с потом. Видел лица своих парней – Вулкан в башне пригнулся, но не ушел, ждал команды. Остальные вжались в глиняные стенки оврага, глаза широкие, пальцы белые на стволах.

Следующий разрыв – сразу в машины! Откат через посадку! Не по дороге! – заревел я, перекрывая грохот.

Глаза Вулкана встретились с моими. Кивнул. Коротко. Понял.

Рык двигателя. Скрип гусениц. Мы рванули как ошпаренные. Мина прилетела нам вслед, пытаясь предугадать путь – взрыв поднял фонтан грязи в метре от кормы. Но мы уже нырнули в спасительную чащу лесополосы.

Выдох. Глубокий, дрожащий. Выжили. Еще один шанс.

06:00 часов утра. Рация ожила. Голос командира «Штормов», хриплый, но четкий: «Казах! Танки ихние уползли на заправку! Даю пятнадцать минут, не больше! Улица еще тлеет, но пехота очухается быстро! Жду твой ход!»

Пятнадцать минут. На всю жизнь. Сердце сжалось в комок. Пора. Сейчас или никогда. Мы сделаем это!

– Графит, будь на связи. Едем двумя БМД. Пехота врага – слева по улице. Наш КП – справа. Как только я услышу первую пулю по броне – стоп. Твои пацаны спешиваются и прикрывают выход первой машины к «Комбату». Мы идем дальше, берем огонь на себя.

– Понял, Казах. Удачи.

Легкий ЗИП на левый борт – хоть какая-то иллюзия защиты. Люк десантного отделения открыт настежь. Заглянул внутрь – пятеро моих разведчиков. Лица – маски из пыли и напряжения, но глаза! Глаза горели холодным огнем решимости. Знакомый боец, поймал мой взгляд, кивнул: «Готовы, командир». Я кивнул в ответ.

12:00 часов.

Поступила команда: «Вперед!»

Двигатели взревели так, что, казалось, сорвут голосовые связки. Первой рванула БМД Князя, на второй я, – буквально на полкорпуса сзади. Мы выскочили из посадки на пыльную, изрытую воронками улицу села Ольгино. Две стальные саранчи, несущиеся навстречу смертельному шоу.

И сразу же – знакомый, ненавистный стук: «тук-ту-т-тук!». Пули, как град, забарабанили по левому борту, по ЗИПам. «Слава Богу, броня держит… Пока… Думаю, в эти доли секунды. – «Главное, чтобы броню не пробили. Даже если прострелят ногу или руку не страшно, я по любому выеду и вывезу так как я везу своих ребят и не могу их подвести».

Стоп! Пехота – высадилась! Огонь на подавление! – рявкнул я в переговорку.

Машина встала как вкопанная. Десант вывалился наружу в облаке пыли и мгновенно открыл шквал по окнам, черным зевавшим глазницам домов слева. Автоматы, пулемет – грохот стоял невообразимый.

Первая БМД (Князь и Конон) даже не сбавила хода – рванула вправо, к тому самому дому, где ждал Комбат.

– Молодцы! Не останавливаться!

А я дал газу. Рванул ВПЕРЕД, по улице. Мимо того самого двухсотого «укропа», что уже несколько дней лежал на дороге, страшный и неубранный. Проскочили. Цель – два белых саманных дома в конце улицы с левой стороны.

Разведка «Шторма» била в колокола: там – гнездо, скопление пехоты, огневая точка. На себя. Весь огонь на себя.

– Вулкан! Видишь белые дома? В конце улицы! – крикнул я, вжимаясь в сиденье, машину мотало на ухабах.

– Вижу! – голос Сани был спокоен, как у хирурга перед операцией.

– Работай по ним! Осколочными! Зажигательными! Не жалей!.

– «Есть!».

Башня завертелась. Выстрел! Резкий пинок по машине. Еще! Еще! Вулкан работал как автомат. Я видел, как снаряды впивались в глиняные стены. Вспышки огня. Клубы черного дыма. Один дом загорелся ярким факелом. Потом начал оседать, складываться, как подкошенный. Потом второй. Глиняные стены не выдерживали.

– Так! Так, Саня! Жги их! Жги, сволочей! – орал я, чувствуя дикую, первобытную ярость. Каждый выстрел – это шанс для Комбата и бойцов.

Дома горели и рушились. Пусть горят. Пусть горят вместе с теми, кто там сидел и пытался убить наших.

Тем временем первая БМД прижалась к дому, в котором находился КП. Мелькали фигуры: наши разведчики выскочили, прикрываясь броней, рванули на КП к подвалу. Внутрь! Быстрее! И вот они! Появились в дыму! Комбат! Сам! Шел, опираясь на бойца, но шел! Выносили других – на плащ-палатках, на руках. Четверо «трехсотых». И двое, бледные как смерть, но на ногах, отстреливающиеся на ходу. Их грузили – практически закидывали на броню БМД.

Жарко, тесно, страшно. «Живы! Все живы!» – ревело у меня внутри. Зрелище было одновременно жутким и самым прекрасным на свете: наши парни, в крови, пыли, но цепляющиеся за жизнь, за броню, за нас. «Молодцы, Князь, Конон! Быстро!»

Но у нас проблема. Триплексы. Смотровые блоки. Они были завалены гильзами от тридцатки. Сплошная латунная стена. Ничего не видно! Адреналин сменился холодным ужасом. Стоять – смерть. Нужно дернуть машину, чтобы гильзы скатились с брони.

– Вулкан! Откат! Откат! – заорал я, надеясь сбросить груду гильз и освободить обзор. Грохот стрельбы заглушал все. Саня, увлеченный уничтожением еще одной точки, не слышал.

– Саня! Отходим! Сейчас же! – орал я, вцепившись ему в ногу. С третьего раза он понял.

– Откатываемся! Включаю заднюю.

Машина дергается, пятится. Разворачиваемся вслепую, под бешеным огнем, который не ослабевал. И тут – запах. Не пороха. Гарь другая. Терпкая, едкая. Двигатель. Взгляд на приборы – стрелка температуры ползет в красную зону! Что?! Мелькнуло в голове: бронебойной перебило трубку охлаждения. Антифриз хлещет на раскаленные блоки. «Держись, малышка! Держись ради них!» – мысленно умолял я свою БМД. Рванул вперед, к точке сбора, откуда уходила первая машина.

Первая БМД уже выезжала на безопасный участок. Груз на броне – комок из тел, окровавленных бинтов, но… Глаза Комбата встретили мой взгляд. Усталые, запавшие, но Живые. В них читалось все: и кошмар окружения, и вера в бойцов ВДВ, и бесконечная благодарность. Он кивнул. Еле заметно. Я кивнул в ответ.

Вытащили. Всех.

Наши бойцы – разведчики моей группы, отстрелявшись, уже откатились к позициям «Штормов», как и договаривались. Мы, две БМД – одна с кипящим, плюющимся паром двигателем – вырвались из ада Ольгино.

На окраине из кустов, бойцы «Шторма» махали нам, что-то кричали. Не слышно было за ревом движка и звоном в ушах, но по лицам – ликование. Сделано!

За лесополосой – остановка.

Глухая, оглушительная тишина после какофонии боя. Только пыхтение, шипение и треск моей БМД – она дышала, как раненый зверь. Держись, родная, еще чуть-чуть!

Выскочил. Первым делом – к Князю.

– Раненые?

– Двое. Пулевые. Предплечье и плечо навылет. Триста, но живы!

Выдохнул.

Бойцы оказывали помощь раненым. Повязки, шприцы, вода.

Подошел к Комбату. Он сидел на земле, прислонившись к колесу БМД, курил. Поднял глаза. В них – бездонная усталость и вопрос. Я просто сказал:

– Всё. Дома. Все живы.

Он кивнул, закрыл глаза, откинул голову. Всё. Напряжение этих двух суток отпустило.

Я сел на броню своей, плюющейся паром БМД. Провел рукой по теплому, пыльному металлу. «Спасибо, машинка моя боевая». Посмотрел на восток. Солнце, уже жаркое, беспощадное, поднималось над выжженной землей. Но сегодня оно светило иначе. Сегодня мы вырвали своих из пасти бездны. И это было главным в этот день!

Адреналин отступал, оставляя после себя пустоту и странную, щемящую дрожь во всем теле.

Моя БМД. Горелое масло. Перегретый металл. И этот проклятый сладковатый дымок антифриза, вытекающего на раскаленные блоки двигателя. Он валил из-под брони белесыми клубами, смешиваясь с пылью. Моя БМД пыхтела, шипела и потрескивала, как загнанный, издыхающий зверь. Стрелка температуры на приборке замерла в самом конце красной зоны, упершись в ограничитель. «Держись, малышка, – мысленно умолял я. – Еще чуть-чуть».

– Казах, нужно пересадить раненых! – крикнул боец со второй БМД. – Равномерно! Твоя машина кипит, но пять километров – протянем! Надо разгрузить Князя!

– Делайте! Быстро! – скомандовал я, отрывая взгляд от Комбата. Работа. Опять работа. Организовать пересадку четырех тяжелых раненых с одной трясущейся брони на другую, с кипящим двигателем. Аккуратно. Быстро.

За пять минут перераспределили «трехсотых» по машинам.

Завел мотор. Он схватился с первого раза, но ревел как раненый медведь, захлебываясь, плюясь густым белым паром. Датчик температуры по-прежнему показывал красную бездну. «Пять километров, малышка. Всего пять. Дай бог». Я тронул. БМД дернулась, заскрипела, но пошла. Каждый метр давался с боем. Мотор ревел неровно, с хрипами и пропусками. Температура не падала. Я чувствовал жар, идущий от моторного отсека через броню, сквозь сиденье.

«Не сдавайся. Ради них. Ради тех, кого везешь. Ради Комбата, который сейчас, сидит на броне Князя».

Смотрю в триплексы. Дорога плыла в мареве жары и пара. По краям мелькали знакомые развалины, наши блокпосты. Бойцы провожали нас взглядами. Кто-то махал нам. Я не махал в ответ. Руки были слипшимися от пота и грязи на штурвале. Весь фокус – на звуке мотора, на стрелке температуры, на дороге. Только бы не стать. Только бы дотащить.

Пять километров до Ново – Петровки моя БМД шла на пределе. Стрелка температуры замерла в красном секторе. Каждый метр казался вечностью. Держись, малышка. И она выдержала. Докатилась.

И вот она Ново-Петровка. Наш КП. У разрушенной школы уже стояли санитарные «уазики», суетились медики, ждали бойцы. Я подъехал последние метры, дал газу, чтобы вкатиться на ровное место перед крыльцом – и заглушил двигатель. Он захрипел, дернулся несколько раз и затих. Пар валил клубами. Тишина. Абсолютная. Только шипение и потрескивание остывающего металла. «Спасибо, боевая. Вытянула. Доехала».

Вылез из люка. Спина затекла, ноги были ватными. Первым делом положил ладонь на горячую, пыльную броню над мотором. «Спасибо», – прошептал про себя. Потом обернулся. Мимо шел Комбат. Оглянулся, поймал мой взгляд. Кивнул еще раз. Все тот же немой кивок. Но теперь в глазах была не только усталость. Было облегчение. Глубокое, как колодец с питьевой водой.

На КП нас ждали. Выгрузили раненых, передали медикам. Гордость. Дикая усталость. И главное: ни одного «двухсотого» у нас. Комбат и все его ребята – живы. Наши двое раненых – живы. Машины целы. Своих не бросили.

Сел на броню своей, плюющейся паром БМД. Провел рукой по теплому, пыльному металлу. Еще раз сказал – «спасибо, машинка моя боевая». Посмотрел на восток. Солнце, уже жаркое, беспощадное, сияло над выжженной землей.

Подошел мой командир. Его лицо было строгим, но в глазах – искра. Он подошел ко мне, твердо, по-солдатски, взял за плечо, потом пожал руку. Долго и крепко. Его голос прозвучал громко, чтобы слышали все вокруг:

– Молодцы! Операция проведена блестяще. Своих не бросили. Честь и хвала ВДВ!

Гордость. Дикая, жгучая гордость распирала грудь. Смешанная с чудовищной усталостью, которая теперь наваливалась всей тяжестью. Я не нашел слов. Просто кивнул. Коротко.

Вулкан вылезал из башни, его лицо было черным от пороховой гари, но он улыбался – редкая, счастливая улыбка. Князь и Конон помогали медикам. Графит сидел на ступеньках, его повязка на плече уже была свежей. Парни из разведки, мои и Князя, стояли кучкой. Рядом стояли с улыбками на лице мои боевые товарищи: Ветер, Урал и Метис. Пыльные, потные, некоторые с обожженными ресницами от стрельбы, но целые. Живые.

В голове пронеслись итоги сегодняшней операции, четкие, как строчки рапорта.

Ни одного «двухсотого». Ни у нас, ни у спасенных. Чудо.

Комбат и все шесть его бойцов – эвакуированы. Четверо тяжелых, двое контуженных, но живы.

Потери нашей группы: двое легкораненых. Пулевые. Живы.

Техника: Две БМД целы. Моя – «ранена», но жива. Дотянет до ремонта.

Главное: своих не бросили. Закон выполнен. Цена – высока, но не запредельна. Искупились кровью, кипящим двигателем и этими немыми кивками спасенных.

Сел на корму своей остывающей БМД. Смотрел на закатное солнце, садившееся за развалинами Ново-Петровки. Оно окрашивало небо в багрянец. Как кровь. Как огонь. Как наша победа сегодня. Маленькая. Кровавая. Но – наша! И за нее не было стыдно. Сегодня мы были настоящими десантниками. Сегодня мы были братьями. Боевыми братьями. Сегодня мы вытащили своих из пекла. И двигатель, который кипел, но не сдался, был таким же героем, как любой из нас.

Неделю спустя. Тыловой пункт.

Тишина. Не та, оглушающая, после боя, а другая. Тыловая. Гулкая. Наполненная скрипом кроватей, приглушенными разговорами, запахом лекарств и пыли. Я стоял у окна барака, куда нас перебросили при ротации на переформирование после Ольгино. За окном – унылый пейзаж: покореженные ангары, пара «Уралов», и вечная пыль, поднимаемая редкими машинами. Тело ныло от усталости, заживали царапины, но душа… Душа все еще была там, на той пыльной улице, в селе Ольгино, под шквалом огня, с ревом тридцатки и воем мин.

Операция «Купол» гремела по дивизии. Нас – меня, Князя, Вулкана, Графита, Ветра, Урала, Метиса и других ребят – ставили в пример. Комдив лично говорил: молодцы. Но самая главная награда была не в словах командиров. Она была в глазах Комбата, когда мы доставили его к своим. В том немом кивке. В том, что четверо его «трехсотых», как позже нам передали, выжили. Вытянули. Двое контуженных – уже на ногах. Своих не бросили. Вытянули.

Но война – она как маятник. Вечером мы узнали, что на другой позиции мы потеряли двух разведчиков. «Почему здесь спасти получилось, а там – нет?» – стучала в голове мысль. Ответа не было. Только пустота и щемящее чувство вины, знакомое каждому, кто пережил товарища.

Через несколько дней.

Вечером завыла «тревожка» полевого телефона на КП роты. Дежурный крикнул: «Казах, к аппарату! Связь с домом!» Сердце ёкнуло. Дом. Это слово звучало как из другого измерения. Как сказка. Подошел, взял тяжелую трубку.

– Алло? – Мой голос показался мне чужим, хриплым.

– Руслан? Это я… – Голос жены. Тонкий, дрожащий, пробивающийся сквозь помехи за тысячу километров. В нем слышались и радость, и слезы, и какая-то странная, сдавленная тревога.

– Сынок здоров… Все у нас… Ты как? Целый? – слова лились потоком.

– Целый, Анюта. Жив-здоров, – ответил я, пытаясь вложить в голос уверенность, которой не совсем чувствовал. – Как там вы?

– Мы… мы… Руслан, ты не поверишь… – Голос ее сорвался. Задрожал сильнее. – Тридцатого… Помнишь? Тридцатого августа?

Меня будто током ударило. Тридцатое августа. День операции «Купол» в селе Ольгино. День, когда мы рвались в ад за Комбатом. Когда Вулкан жег саманные дома с врагами, а мой двигатель кипел. Когда мы вытаскивали спасенных на окровавленной броне.

– Помню, – выдавил я. Горло внезапно сжалось.

– Утром… Часов в десять… Я вышла во двор… К нашему крыльцу… И, нашла… – Она замолчала, всхлипнув в трубку.

– Что нашла? – спросил я, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. Какая-то необъяснимая тяжесть навалилась на грудь.

– Иконку… – прошептала Аня. – Маленькую… Металлическую… Георгия Победоносца… Совсем новенькую… Будто только что уронили… Или… положили…

Тишина. В трубке – только шипение помех и ее прерывистое дыхание. В ушах – нарастающий гул. Георгий Победоносец. Тридцатое августа. Десять утра. В голове мгновенно сложилась карта времени. В десять утра по местному времени… Мы только ждали танки. Только готовились. «Шторма» шли на позиции. А над нами уже висела «птица», и миномет бил по нам в посадке… И в этот самый момент… за тысячи километров… у моего крыльца…