- -
- 100%
- +
Младшие дочери от слов отца и полученных подарков развеселились и залились веселым смехом, радость заполнила собой все углы их большой хаты.
— Тятя, не говори, загодя, — возмутилась Люба, — завтра ещё один экзамен, последний. Тут она не сдержалась, заразительный смех сестёр, заставил и девушку засмеяться.
— Да, всё будет хорошо, доча. Я в вас всех верю, вы моя семья, моя опора.
От этих слов Лиде стало так хорошо и тепло на душе, радостно и весело. Она уже не вспоминала ночной разговор родителей на кухне.
Девочке казалось, что все дорогие, родные люди рядом, так будет всегда и никакая сила не сможет их разлучить.
Наступивший день не предвещал ничего плохого, всё было как обычно.
Люба утром ушла сдавать последний экзамен, Ваня и отец на работу.
Лильку мать отправила в соседний хутор Студёное к своей сестре, Надя караулила у копани гусей и уток. Она не расставалась со своей красивой фарфоровой куклой, вот и сейчас, девочка сидела на берегу и разглядывала красивое, кружевное платьице.
Родители не разрешали детям купаться в копанях, вода была очень холодная, ещё не успела прогреться под летним солнцем. Надя решила искупать свою любимую куклу.
— Сейчас я тебе платьице сниму, не бойся, никто нас не увидит, только любопытные гуси, а уткам и дела нет, вон как они быстро плавают. — Надя ловко сняла с куклы платье и опустила её в воду, неожиданно кукла выскользнула из рук девочки и пошла ко дну.
— Моя кукла! — закричала Надя. — Помогите! Моя кукла! Утонула…
Надя сидела и плакала, но её никто не слышал, гуси уже давно потеряли к ней интерес и теперь важно плавали, занимаясь своими делами. Они ныряли в водоем и что-то доставали и совсем не обращали на девочку внимания.
— Ты что ревешь? — вдруг кто-то спросил девочку, ей показалось, что это гуси смеются над её горем. Она подняла заплаканные глаза и увидела Любу.
— Любаша… Ты откуда здесь? — удивлённо спросила Надя, все ещё всхлипывая..
— Из школы. Сегодня последний экзамен сдала, на пять! Директор школы сказал, что на торжественной линейке, мне вручат грамоту и подарок, не смогла скрыть радость девушка. — Отец прав оказался! Через неделю у меня выпускной!
— Тебе радость, а у меня горе, — всхлипнув, сказала Надя.
— Что-то случилось с утками?
— Да ну их, этих уток, — отмахнулась Надя, — вон плавают, все тут, да ещё и гуси гогочут…
— Да в чём дело, говори ты толком, — не выдержала Люба.
— Мой подарок! Моя кукла любимая, в копани утонула, я её только искупать хотела. — Надя опять заревела. — Вот только платьице и осталось…
— Эта беда, не беда! — засмеялась Люба. Она быстро сняла с себя легкое, почти как у куклы воздушное платье и нырнула в воду.
— Глубокая! — сказала Люба, выныривая из копани. — Достану я твою куклу, не реви.
Люба набрала больше воздуха и снова нырнула. Наде казалось, что время остановилось и даже испуганные утки и гуси притихли.
— Вот твоя кукла, — сказала Люба, выныривая из копани, — еле её нашла на дне, — и протянула куклу радостной сестре.
Уже через пять минут сёстры весело шагали домой, они всю дорогу вспоминали эту историю и звонко смеялись.
— Любаша, вы с Надей? И птицу пригнали, а я сама уже собралась идти? — спросила мать, выйдя из хаты. — Как сдала экзамен, доча?
— Мамочка, экзамен сдала на пятёрку! Директор грамоту и подарок обещал! Помнишь и тятя про это говорил.
— А почему у тебя волосы мокрые?
— Купалась. На экзамене ух как жарко было!
— Купалась, доню? Да как же, Любаша? Ещё вода холодная, двух недель тепла не було, а ты купаться. — Всё говорила и говорила, не умолкая, встревоженная мать.
Все зашли в хату. Время было обедать, мать уже накрыла на стол. Люба что-то взяла со стола и стала есть.
— Люба, обедать сейчас будем. Скоро отец с Ваней придут, Ваня сегодня на ближних полях, — сказала мать.
— Я проголодалась, мамочка, и устала, — ответила Люба.
К обеду вся семья собралась, и даже Лида вернулась из Студёного.
— Тётка Параша, просила всем кланяться, — тараторила, Лилька, — Вот ещё гостинцы отправила и мёд!
— Мёд это хорошо, а травку, свечи? Зачем я тебя отправляла?
— Всё принесла, всё! Вот в газету завернуто!
После обеда Надя рассказала Лиде историю про куклу и как Любаша доставала куклу из копани.
— Только родителям не сказывай, — сказала Надя, — а то попадёт. Мама шибко расстроилась, когда увидела Любу с мокрыми волосами.
Солнце уже коснулось горизонта, окрасив небо зловещим красным цветом, словно где-то за небесной чертой полыхал пожар.
К вечеру у Любаши разболелась голова, она сначала молчала и ходила по дому, стараясь успокоить боль.
— Что ты, доню?
— Голова болит, — ответила Люба.
— Это все твои купания в холодной воде. Там, поди, в копани, и ключи совсем холодные есть, — ворчала мать. — Ложись в постель, я молока с мёдом согрею, благодаря пчёлкам быстро на ноги поднимешься.
Люба выпила теплое молоко с медом, но голова болела всё сильнее и сильнее, словно океанские волны пытались вылиться из головы наружу и этот шторм всё бушевал и бушевал, боль стала нестерпимой, она не стихала, ни на минуту.
Вернувшийся с работы отец, отправил Ивана за доктором. Врач долго сидела у кровати Любы, поставила ей укол, спустя некоторое время второй, но боль не стихала.
— Демьян Васильевич, нужно срочно из Глухова вызывать врача, — сказала она.
— Простудилась она, — сказала мать, — удумала в копани купаться.
— На простуду не похоже, — ответила врач. — Вот номер телефона идите в сельсовет и звоните срочно в Глухов, а я с Любой останусь.
Отец ушёл, через некоторое время врач снова поставила Любе укол, девушка только тихонько стонала.
— Глухов! Алло, это Глухов, больница! — кричал в трубку отец. — Мне нужен врач-невролог, как уже дома?! Дайте домашний номер! Как не даёте? — отец на секунду замолчал. — У меня дочь умирает!
В трубке всё стихло, отцу казалось, что время растянулось, как резина, и остановилось.
— Вы откуда звоните? — спросил в трубке уже другой голос.
— Из Эсмани, из сельсовета, — почему-то добавил отец. В трубке что-то всхлипнуло и замолчало:
— Что у вас произошло?
— Говорю же вам, у дочери сильные головные боли.
— Вы ничего не говорили. Своего врача вызывали? — почему-то спросили на том конце провода.
— Конечно, наш доктор и сказала звонить в Глухов, а сама с дочкой осталась, уколы не помогают.
— Как не помогают?
— Да, не знаю я, — отец замолчал. — Сделайте уже что-нибудь…
— Хорошо-хорошо, мы сейчас к вам выедем, — в трубке раздались звонкие гудки, как удаляющийся поезд, звучали они в голове отца.
Демьян положил трубку, вышел из сельсовета, закрыл дверь на замок. Силы словно покинули его, своей Любаше он не мог больше ничем помочь, а смотреть, как она страдает, не было сил. Впереди ждала беспокойная и полная ожиданий бессонная ночь. Ближе к рассвету из Глухова приехали врачи, они поговорили с местным врачом, потом попытались поговорить с Любой, но она плохо понимала, что происходит.
— Я ей морфин поставила, — стала объяснять им врач, — надеялась, что уснёт.
— Сейчас мы тебя посмотрим, девочка, — сказал седой мужчина, — Смотри на молоточек. Голову можешь повернуть или приподнять? Посмотри вправо, тебе плохо? Видишь молоток? — он долго осматривал Любу. — Устала? Хорошо, отдохни.
Все ждали, что скажет доктор. Врач, медленно поднялся и отошёл от постели больной, он достал сигареты, но подержав пачку в руках, сунул её обратно.
— К сожалению, вы правы, голубушка, — обратился он к местному врачу, — всё указывает на острый менингит. В город её везти нельзя, думаю, и не имеет смысла, девочку лишний раз мучить.
— Как нет смысла, — заволновался отец. — Надо из Сумм вызвать врачей!
— Тише, ей сейчас любой звук доставляет боль. Вы курите? — неожиданно спросил врач. — Пойдёмте во двор, я вам всё объясню.
Они вышли из комнаты, за ними вышли, все приехавшие из Глухова врачи и местный врач тоже поспешила на воздух.
Около Любы остались мать, Лилька и Надя.
— Это ты виновата, Надька, — сказала Лилька, — ты, растяпа, утопила свою куклу.
— Тише вы окаянные, — прикрикнула мать. — Какую куклу?
Девочки замолчали.
Наконец Надя со слезами и всхлипыванием, стала рассказывать, как всё было. Как она сидела у копани и решила искупать куклу, а гуси загоготали, она отвлеклась и обронила её в воду. Люба шла из школы, увидела сестру в слезах и решила достать из копани куклу, полезла в воду.
— Люба никому не велела сказывать, — всхлипывала Надя, — я только Лильке рассказала, по секрету, а она, она… Я не виновата и кукла эта мне больше не нужна.
— Никто не виноват, так уж Господу угодно. Любаша у нас добрая, всех любит и всегда спешит на помощь, — вздохнув, сказала мать.
Она украдкой посмотрела на старшую дочь, ей показалось, что Люба уснула.
В это время на крыльце стоял отец и врачи, мужики нервно курили, женщины в ожидании стояли рядом.
На крыльцо вышел Ваня и услышал разговор:
— Врачи из Сумм, вашей дочери уже не помогут. У неё, судя по симптомам, острый менингит. Эта болезнь, очень быстро развивается, и остановить её современная медицина не может. Всё что возможно в наших силах, это облегчить боль.
— Это что за медицина, если не может спасти мою дочь? — отец скомкал в руках не затушенную сигарету и даже не почувствовал боли.
— Мы не всесильны, голубчик.
— Какой я вам «голубчик»?!
— Извините, папаша, вредная привычка, ещё с гражданской войны осталась. Вам лучше успокоится, ваше состояние чувствует и дочь, попытайтесь не показывать ей своего горя.
Мать с девочками вышла из хаты.
— Какого горя? — спросила она.
— Вот, Екатерина Петровна, врач говорит, что Любашу нам не спасти.
— Это как? — слова застряли в горле матери…
Девчонки заревели в голос, по щекам Вани тоже потекли слёзы, а мать застонав, рухнула на деревянную скамейку. Врачи подбежали к ней и дали что-то понюхать.
— Кто-нибудь, принесите ей воды!
Доктора из Глухова уехали, местный врач, как показалось Лильке, обращаясь в пустоту, сказала:
— Каждые три часа я буду приходить ставить уколы, теперь только ждать, уже всё не в наших силах.
Село гудело, как пчелиный улей, люди обсуждали и пересказывали случившееся в доме Демьяна Васильевича и Екатерины Петровны. Многие приходили к ним и предлагали помощь, но чем они могли помочь?
День незаметно скатился к вечеру. И даже птица молчала, хотя просидела весь день во дворе. За беспокойным днём наступила вторая бессонная ночь, потом ещё один такой же бесконечно тянущийся день, но и он не принёс облегчения Любаше. К вечеру Любы не стало…
Лида не понимала, как такое могло случиться, почему не стало их доброй старшей сестры! Именно Любаша придумала называть её Лилькой: «Ты у нас красивая, как лилия, — говорила Люба сестре. — Вот только бегаешь с пацанами! Смотри, вырастет из тебя не „красна девица“, а Лилька-разбойник!» И Любаша весело смеялась, сейчас, вспоминая эти слова, Лилька горько плакала.
На похороны собрались друзья и родственники, ближние и дальние, из ближних деревень и даже из Киева и Харькова. Народу было столько, что большая хата не могла всех вместить, поэтому часть гостей разместили у соседей.
Приехал и батюшка, но его отец в хату не пустил.
— В моей хате попов не будет, ишь, чего удумала Екатерина Петровна!
— Демьян, как же так? Ведь отпеть надобно…
— Я сказал нет, чем бог помог моей доченьке? И чем теперь поможет? Дочка наша — комсомолка!
— Так ведь крещёная она, — возразила мать.
— Что было, то было, забудь! Сама, как хочешь, а детей в свою церковь не води!
Из Студёного приехала сестра Екатерины, Прасковья с мужем, а с ними «вредная старуха». Маленькая, казалось совсем высохшая старушка с тёмным морщинистым лицом и тёмными, узловатыми руками, на ней была одета чёрная шаль, отчего она казалась ещё страшнее.
«Всё эта бабка ходит, всем указывает, — думала Лида. — Даже с отцом поругалась, он не разрешил свечи в хате зажечь. Ну и противная, опять что-то бормочет себе под нос».
Лида выскочила из комнаты, где стояла домовина, она нашла во дворе Надю и они пошли подальше от этого страшного места.
Наде старуха тоже не понравилась, она её сильно боялась.
Любу хоронили всем селом, из Глухова приехал духовой оркестр. Когда домовину опускали в землю, плачь людей, разговоры и музыка слились в одну непонятную аморфную массу, все вокруг затопило нестерпимым горем, наступили жуткие минуты пустоты и беспомощности.
Бабушка из Студёного и на погосте не промолчала, её слова врезались в память Лильки на всю жизнь.
— Люди, что вы ревёте? — вдруг спросила она, бросив горсть земли в могилу. — Да Любаша, ушла от нас, но она, быть может, самая счастливая! Любонька не узнает горя, которое предстоит всем узнать! По себе рыдайте, а Любу сам Господь в свои чертоги принял и сбережёт, нечего её оплакивать!
Бабушка всё говорила и говорила, не унималась. К ней подошёл муж тети Параши и отвёл её в сторону:
— Успокойся, мама, народ смотрит! — чтобы её успокоить, вдруг добавил, — это тебе не с пчёлами воевать.
— Что пчёлки? Они, твари божьи, везде летают, всё про всех знают, и мне рассказывают, — ответила она, и голос её стал глухим и тихим.
— Мама, ты сильно разволновалась, пойдём обратно в хату.
— Да, сынок, — бабушка вдруг согласилась. — В храм надо зайти. Люди, люди, мне не верят, но скоро сами всё узнают и месяц ещё не успеет закончиться, вспомните мои слова!
Вся округа была залита солнцем, на небе ни одной тучки! Только чернее тучи были лица людей. Народ стоял вокруг могилы и, как и Лида не понимали, как могло случиться, что молодая, цветущая, красивая девушка так рано закончила жизнь.
После смерти Любы, казалось, и счастье покинуло их хату.
Отец всё время ездил по району. Ваня работал на дальних полях и дома бывал крайне редко. Надя зарыла свою куклу где-то в огороде.
Всё переменилось, и уже даже мама перестала называть свою среднюю неугомонную дочь Лилькой, то Лидой, то Лидушкой, то Лидонькой, то просто доченькой, но не Лилькой.
Перед самым днём рождения Лиды, отец с утра уехал в Глухов, вернулся, как обычно, поздно ночью. Родители о чём-то долго разговаривали на кухне. Лида, снова лежала на печке и слушала их разговор.
Её день рождения уже наступил. Ей очень хотелось выглянуть из-за занавески и спросить, какой подарок отец ей привёз, но она боялась. Лида не могла разобрать, о чём говорят взрослые, но понимала, что разговор их серьезный.
Завтра, точнее уже сегодня, Лиде исполнится девять лет, это произойдет 22 июня 1941 года.
Начнётся война, фашисты будут бомбить Украину, но об этом ещё она не знала, они мирно спали с сестрой на печи.
Какой подарок, в канун войны, привёз отец на день рождения, Лида не помнила.
Много лет спустя, она пыталась это вспомнить, но в память врезались лишь воспоминания о начале войны.
Отца на третий день забрали на фронт. Ваня тоже просился с ним, но был ещё слишком мал.
— Сейчас ты хозяин в доме, — сказал ему отец, — мы с фашистами сами управимся.
Очень скоро, по улицам села пошли незнакомые люди. Лиде казалось этот людской поток, никогда не закончится, он затянет и их семью и понесёт вместе со всеми дальше на восток. Люди всё шли и шли, даже наступившая ночь не могла остановить этот бурлящий поток человеческого горя.
— Нам идти некуда, — сказала мать детям. — Куды я с малыми?
— Я не маленький? — возразил Ваня.
— Да, Ванюша, ты уж слишком быстро повзрослел, — сказала мать. — Все вы, мои детоньки, стали взрослыми и детства не побачили, — она вздохнула, и добавила. — Как оставить хату, хозяйство? Я так думаю, детоньки, что не пустят наши мужики фашиста энтого до нас, да и отец скоро вернётся.
Этому долго не суждено было случиться.
Уже осенью в село вошли чужие солдаты, которые сначала забрали всю птицу и поросят, а спустя месяц увели и корову.
— Вот и хозяйство наше закончилось, — причитала мать, — уходить надо было, что же я глупая баба наробила.
Вскоре после этого в их хате поселился важный офицер, семье осталась только кухня, мать с детьми теперь спали на печи.
Хата у них была знаменитая, ещё прадед Лиды строил её из морёного дуба вместе с Тарасом Шевченко, который приезжал к нему в гости, а встретились и познакомились они с ним, когда-то на каторге.
Русская печь, как добротная баба, была огромной, её тепла хватало всей хате. На печи легко могли спать пять человек, а в подпечек дров входило на целую неделю.
В этом подпечке жила «Катя-дурочка», которую мать приютила у себя по доброте душевной, а куда её босую и почти нагую денешь.
— Лидка, ты в хате?! — вдруг кто-то постучал в окно.
— Та в хате, сейчас выйду. — Лида стала одеваться.
— Ты куды собираешься? — спросила мать, которая с начала войны не разрешала сёстрам отлучаться далеко из хаты.
— Да, там это… Валька ко мне пришёл, одноклассник мой.
— Какой ещё Валька?
— Так деда Миколы внук, ну рыжий такой…
— Пойдём побачим, что за Валька такой. — Они с дочерью вышли из хаты, парубок стоял у крыльца, ждал Лиду, — тебе для чего Лида понадобилась?
— Тёть Катя здравствуйте, я за Лидой прибежав.
— Зачем тебе моя доню нужна? — допытывалась мать.
— Разве не слыхали, нашу учительницу забрали немцы, сегодня её повесят на площади у Совета? — парнишка шмыгнул носом. — Ну, я побёг.
— Как же это? — охнула мать и тяжело опустилась на ступеньку крыльца. — Ох, детоньки мои, да разве это можно робить и для ваших ли глаз это? Не пущу! — прижала она Лиду к себе, а паренёк, не дождавшись, уже бежал по улице.
Вскоре после того, как Валька убежал, в их хату вломился полицай, не из их деревенских, он приказал всем через час быть на площади. Делать было нечего, мать собрала детей, и они пошли, по дороге к ним присоединился Ваня, который был у своих одноклассников.
На площади было установлено странное сооружение, люди останавливались в нерешительности, одноклассники Лиды, стояли отдельно, среди них был и Валька. Дети жались друг к другу, страх и непонимание переполняли детские сердца.
Вот вывели их учительницу с завязанными руками, она была избита, одежда разорвана, лицо и тело в кровоподтеках. Дети притихли, и стали ещё сильнее прижиматься друг к другу, словно стая голодных, напуганных воробьёв, которые вдруг разучились летать.
Учительницу завели на это странное, страшное сооружение. Она, окинув односельчан взглядом, увидела своих учеников.
— Дети, я вас учила добру, — вдруг сказала учительница, — любите и берегите нашу Родину!
Полицай, который стоял рядом, ударил учительницу по лицу и что-то зашипел, потом накинул на шею женщины верёвку…
Испуганные дети заплакали. Что было потом, Лида не помнила, через некоторое время к ней подошла мать и увела её домой.
В декабре 1941 года жители Эсмани, услышали совсем рядом с селом звуки боя, а потом в их село вошли партизаны. Где была Лида, девочка не запомнила, но когда она вернулась домой, увидела усатого дядьку, в расстегнутом тулупе, он сидел за столом. Лиде показалось, что закончилась война, и батя вернулся домой.
— Это кто? — спросила она тихонько у брата.
— Да это же сам Ковпак! Самый главный командир у партизан, — ответил ей брат. — Я с ними дальше пойду, не останусь больше дома!
— Это кто за печкой шумит? — вдруг спросил Ковпак. — А ну идите сюда!
Ваня с Лидой вошли в комнату. Лиде показалось, что главный командир партизан Ковпак, такой огромный, он словно занял всю их комнату, девочка спряталась за брата.
— Подойди поближе, я тебя рассмотрю, — сказал Ковпак.
— Зачем на меня смотреть? — испугалась Лида и даже хотела заплакать.
— Что вы там, в кухне с братом не поделили?
— Ванька с вами собрался, а мы как же? — сказала Лида, забыв про слёзы. — Нашу учительницу фашисты повесили, так мы целую неделю, на улицу боялись выйти, а Ваня у нас смелый он ничего не боится.
— Да, брат у тебя молодец.
— Вот и детки мои собрались воевать, — сказала мать, зайдя в комнату. Она, пока Лида разговаривала с Ковпаком, хлопотала на кухне.
— Да, наши дети с нами в партизанском отряде, воюют на равнее со взрослыми, а ты, Ваня, сейчас здесь в Эсмани нужнее, — он на секунду задумался. — Будь моя воля я бы всех детей, которые сейчас бьют фашистов, к наградам представил. И я обязательно это сделаю! Это будет особая награда, вот только закончим начатое дело, прогоним фашистов с нашей земли, и ни один юный герой не будет забыт! Пусть не велики они возрастом и ростом, но великое дело делают! А пока вот, — и Ковпак протянул Лиде плитку шоколада.
— Смотри не загордись героиня, — сказал брат.
— Да уж постараюсь, а ты Ваня дома останешься! Слышал, что дядя Ковпак сказал, что ты здесь нужнее!
Очень скоро партизанский отряд ушёл дальше и в их село снова вернулись фашисты и полицаи. Даже в хате Лиды снова поселился прежний офицер. Вот только отношение к жителям сильно изменилось. С этого времени жизнь у селян закрутилась, словно в кровавом колесе.
Откуда-то в селе снова появилась «Катя-дурочка», она опять поселилась в Лидиной хате под печкой.
Лиде казалось, что тот усатый дядька в расстегнутом тулупе в их избе и плитка шоколада, которую она честно поделила между всеми, просто сон.
В конце января жену парторга колхоза, избитую до полусмерти, обезумевшую от пыток водили по улицам, час назад полицай на её глазах посадил её маленького сына, которому не было и года, на кол плетня. Женщина упала, перед хатой Лиды. Второй сын долго лежал на застывающем теле матери, рядом стоял полицай, кутаясь в тулуп, он ждал, когда ребенок замёрзнет, Он не разрешал женщинам забрать ребёнка.
— Хотите вместе с ней лежать! — орал он. — Всех коммунистов и их «отродье» истребим! Всех кто партизанам помогал и помогает тоже!
— Сам ты «отродье», как земля такого изверга носит, — сказал кто-то из женщин.
— Да я сейчас вас всех к стенке! — заорал полицай, и испуганные женщины побрели по своим хатам.
Лида всё это видела из окна кухни, она запомнила это на всю жизнь.
Кровавая карусель всё крутилась и крутилась.
Наступившая весна не радовала жителей села, бабушки уже не сидели, как прежде бывало, на лавочках перед хатами, да и как может радовать солнце, если на сердце тучи и страх сковывает холодом всё тело.
— Лида, — позвала её мать.
— Да, мама…
— Надо тебе в лес сходить за хворостом.
— Так Ваня намедни принёс.
— Надо ещё принести.
«Странно», — подумала Лида, мать уже отпускала её из хаты, да и где удержишь такую егозу, но чтобы вот так в лес за хворостом, одну!
— Ты дядьку Копу помнишь, он с отцом в сельсовете робил?
— Ага…
— Что «ага», если в лесу его побачишь, так узнаешь чи нет?
— Да як же, обязательно узнаю, что нужно — то, мам?
— Вот пойдешь на поле, где лису поймала, там встретишь дядю Копу и передай эту записку. Всё поняла, доню?
— Ага…
— Опять «ага», — мать задумалась, — нет уж лучше я сама.
— Что ты, мама! Я дядю Копу помню, они с отцом у нас в хате часто бывали. И место, где лису поймала, хорошо помню, да и к Ване сколько раз в поле ходила.
— Тогда войны не було. Ну ладно, — согласилась мать, она протянула записку Лиде. — Только спрячь хорошо, да не потеряй.
— А хворост, нужен?
— Конечно, нужен, зачем же ты в лес пошла? Пану офицеру скажешь, что надо баню топить.
— Кому что сказать я поняла.
Потом поручения матери Лида стала выполнять часто.