- -
- 100%
- +
— Боже, — прошептала она и обернулась.
Прямо перед ней, в трёх шагах, стояла Виктория.
Девочка была босая, в том же платье, что и в машине, но платье было мокрым, прилипшим к телу. Волосы висели сосульками, с них капала вода. Виктория улыбалась — той самой хитрой, взрослой улыбкой, которую Ирина видела час назад. Но глаза её были чужими. Пустыми. В них не было света, только отражение серого неба, как в двух маленьких зеркалах.
— Привет, мама, — сказала девочка, и голос её звучал нормально. Обычно, как всегда. — Ты искала меня?
Ирина рванула вперёд, протягивая руки, чтобы схватить дочь. Но тело прошло сквозь фигуру, как сквозь влажный воздух. Ирина по инерции упала на колени, обжигая их ледяной водой, и обернулась. Виктория стояла на том же месте, улыбаясь.
— Ты оставила меня, — сказала девочка тихо. — Ты всегда меня оставляешь. Ирина открыла рот, чтобы крикнуть "Нет!", но горло свело спазмом. Воздуха не было. Виктория медленно подняла палец к губам. Кончик пальца коснулся кожи — холодный, склизкий, пахнущий озоном. Девочка начала таять снизу вверх. Сначала исчезли промокшие босые ступни, затем колени, скрытые под платьем. Туман сомкнулся на уровне её талии, поглотил плечи, оставив на мгновение висеть в воздухе только эту хитрую, взрослую улыбку. А затем растворилась и она.
Ирина осталась одна, стоя на коленях в ледяной воде, глядя на пустое место, где только что стояла её дочь. Машина позади неё издала глухой звук — предсмертный вздох уходящего под воду металла.
Она медленно поднялась, чувствуя, как дрожат ноги, как холод пробирается под кожу, впитываясь в кости. Туман вокруг неё начал редеть, и впереди, сквозь белую пелену, показалась дорога. Настоящая. Твёрдая. С асфальтом и разметкой. А в двадцати метрах впереди стоял её внедорожник. Целый, сухой, на колёсах. С закрытыми дверями.
Ирина сделала шаг вперёд, потом ещё один. Она шла медленно, оставляя мокрые следы на сухом асфальте. Когда она приблизилась к машине, передние фары мигнули, будто приветствуя её. Ирина открыла дверь и села за руль. В салоне было тепло. Сухо. Ряска на лобовом стекле исчезла, будто её никогда не было. Книга лежала на заднем сиденье ровно, аккуратно, как будто Виктория просто отложила её, чтобы подремать.
Ирина повернула голову и посмотрела в зеркало заднего вида. На заднем сиденье никого не было. Ремень безопасности был пристёгнут. Ирина вздохнула, чувствуя, как дрожь отпускает, а вместе с ней уходит и паника. Она перевела дыхание.
И тогда она заметила.
На приборной панели, между спидометром и тахометром, лежал тот самый бумажный кораблик. Сухой, белый, идеально сложенный. Но бумага казалась странной — плотной, глянцевой, похожей на качественный картон, хотя секунду назад была обычным листом А4. Рядом с ним — детская резинка для волос. Мокрая. Ирина протянула руку, чтобы коснуться фигурки, и замерла. На белом борту кораблика проступала надпись. Чернила были свежими, они буквально сочились из волокон бумаги, складываясь в синие буквы прямо под её взглядом: «Не ищи меня в городе. Я там, где ты меня оставила» Резинка соскользнула с приборной панели и упала на коврик. Звук удара прозвучал оглушительно громко в мертвой тишине салона. Двигатель завёлся сам.
Глава 3: Удар тишины
Она не помнила, как завелся двигатель. Просто в какой-то момент поняла, что сидит за рулем, руки лежат на баранке, а стрелка тахометра дрожит на отметке полторы тысячи оборотов. Внедорожник урчал ровно, тепло из дефлекторов ощутимо грело лицо, и это было настолько обыденно, настолько по-человечески уютно, что на мгновение Ирина почти поверила — всё, что случилось, было сном. Кошмаром, вырванным из недр переутомлённого мозга.
Она посмотрела на пассажирское сиденье. Никакого бумажного кораблика. Никакой мокрой резинки. Только книга Виктории лежала на том же месте, закрытая, без единого пятна. Ирина протянула руку и коснулась обложки — сухая, тёплая, пахнет типографской краской и немного ванилью. Как всегда.
— Всё в порядке, — сказала она вслух, и голос прозвучал ровно, почти спокойно. — Посттравматический синдром. Переутомление. Сенсорная депривация. Она проговаривала диагнозы механически, как мантру психотерапевта. Организм просто дал сбой. Мозг защищается галлюцинациями.
Она перевела взгляд на дорогу. Туман рассеялся, оставив лишь тонкую дымку над асфальтом, которая таяла на глазах, съедаемая слабым сентябрьским солнцем. Сосны стояли по обеим сторонам ровными рядами, как солдаты, и в их иголках переливался свет. Дорога тянулась вперёд ровной серой лентой, и навигатор на приборной панели показывал, что она движется по трассе П-258, в двадцати километрах от Байкальска.
Ирина выдохнула и перевела дух. Она проверила зеркала — пусто. Ни машин, ни пешеходов. Только лес и бесконечная дорога. И тишина. Та самая тишина, которую она так любила в начале путешествий, когда кажется, что мир остановился и можно побыть наедине с собой. Она улыбнулась собственному отражению в зеркале и нажала на газ.
Но что-то было не так.
Ирина не сразу поняла, что именно. Сначала она ощутила странную лёгкость — как будто машина скользила по маслу. Шины не шуршали по асфальту. Двигатель работал, но звук его будто доносился из другой комнаты, приглушённый, неестественный. Ирина опустила стекло, чтобы впустить ветер, и в салон хлынула… абсолютная тишина. Ни ветра, ни шума шин, ни пения птиц за окном. Только вакуум, в котором её собственное дыхание казалось оглушительным.
— Что за… — начала она, но не закончила.
Туман вернулся.
Он возник не сбоку и не спереди — он просто появился вокруг машины, как будто её накрыли стеклянным колпаком и залили белой краской. Видимость упала до нуля за одну секунду. Ирина ударила по тормозам, но педаль провалилась в пол, как в масло. Никакого сопротивления. Она нажала сильнее — и поняла, что не чувствует ног. Не чувствует рук. Не чувствует собственного тела.
Только свет.
Фары выхватили из тьмы ствол старой сосны. Огромной, с корой, изрезанной глубокими морщинами, с ветвями, тянущимися к небу, как руки утопающего. Дерево стояло прямо перед машиной, в метре от капота, и Ирина успела увидеть каждую трещину на коре, каждую каплю смолы, застывшую на свету.
Она закричала.
Она слышала свой крик — он разрывал горло, он был громким, отчаянным, полным животного ужаса. Но наружу, в пространство, он не выходил. Он оставался внутри неё, как будто её собственный голос был заперт в черепной коробке. Ирина сжала руль так, что побелели костяшки, и зажмурилась, ожидая удара. Она открыла глаза лишь на долю секунды. Капля смолы на коре сосны падала вниз невыносимо медленно, растягиваясь в янтарную нить. Время загустело, превращаясь в ту самую тягучую субстанцию, которую она описывала в "Теории отражений.
Но удара не последовало.
Она открыла глаза. Сосна стояла перед капотом, и между корой и бампером было не больше пяти сантиметров. Машина замерла. Двигатель заглох. Салон залил холодный, зеленоватый свет, который лился отовсюду и ниоткуда одновременно.
Ирина сидела неподвижно, пытаясь восстановить дыхание. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь пульсом в висках. Она перевела взгляд на лобовое стекло.
Оно было целым. Ни одной трещины, ни скола. Но изнутри, со стороны салона, оно было покрыто толстым слоем зелёной ряски. Такой густой, что сквозь неё не было видно сосны, не было видно дороги, не было видно вообще ничего. Только зеленоватая муть, которая медленно пульсировала, как живая ткань. Она двигалась. Ирина видела, как тонкие водоросли шевелятся на стекле, словно щупальца, ищущие путь внутрь. Как пузырьки воздуха поднимаются сквозь эту зелень, лопаются на поверхности и исчезают.
Ирина медленно, очень медленно, подняла руку и коснулась стекла. Ряска была холодной и влажной. Ирина провела пальцем по поверхности — и зелёный слой остался на коже, липкий, пахнущий стоячей водой и прелыми листьями. Она посмотрела на свой палец, и на мгновение ей показалось, что водоросли шевелятся, пытаясь впитаться в поры. Она вытерла руку о джинсы, оставляя на ткани мокрый след, и снова посмотрела вперёд.
Стекло было покрыто ряской полностью — даже края, даже уголки, даже зеркало заднего вида. Ирина повернула голову — боковые окна тоже были закрыты зелёной пеленой. Мир снаружи исчез. Осталась только она, сиденье, руль и тишина.
Абсолютная акустическая тишина.
Ирина слышала, как кровь стучит в ушах. Она слышала, как бьётся сердце. Она слышала, как воздух входит и выходит из лёгких. Но больше — ничего. Ни шума мотора, ни скрипа пластика, ни тиканья часов на приборной панели. Даже время, казалось, остановилось. Она посмотрела на часы — стрелки замерли на 14:32. Ирина нажала кнопку открывания двери. Механизм щёлкнул, дверь приоткрылась, и в салон ворвался запах сырой земли и гниющих водорослей.
Она шагнула наружу.
Нога коснулась воды. Холодной, до онемения, мгновенно проникающей сквозь ткань кроссовка. Ирина опустила взгляд — и поняла, что машина стоит по колено в воде. Не на дороге. Не на асфальте. Вода была чёрной, непрозрачной, без единого просвета, и в ней отражалось небо — такое же чёрное, как будто наступила ночь. Но Ирина знала, что сейчас день. Она знала, что солнце было высоко, когда она затормозила. Она знала, что не могло быть темно.
Она подняла голову.
Над ней не было неба. Был потолок. Серый, бетонный, с ржавыми трубами и свисающими проводами. Она стояла в каком-то помещении. Цехе? Подвале? Ирина обернулась. Машина стояла в центре огромного зала, залитого водой. Пол был бетонным, но сквозь черную воду проступали очертания чего-то огромного, прямоугольного. Пальцы коснулись чего-то ребристого. Дерево. Холодное, разбухшее от влаги. Она провела рукой выше — металлические уголки полки. Корешок книги. Буквы стерлись, оставив только шершавый след клея. Её собственная коробка для переезда годичной давности. Та самая бельевая веревка с синими прожилками была затянута тугим узлом вокруг ножки стула.Она подняла взгляд — стены уходили вверх во тьму, и там, куда доставал зеленоватый свет, виднелись ряды полок. Это была библиотека. Миллионы книг стояли корешками к ней, но их обложки превратились в спрессованные комки темно-зеленых водорослей. Корешки раздулись от влаги, буквы расплылись типографской краской. Вместо ржавых механизмов в воде плавали утонувшие тома классики. Толстая антология Пушкина покачивалась у самого дна, привязанная к ножке стула бельевой веревкой — точно такой же, какой Ирина перетягивала коробки при переезде год назад. Воздух пах мокрой бумагой и формалином.
Это был не Байкальский тракт. Это было что-то другое. Город? Завод? Она не знала. Она не помнила, как здесь оказалась. Последнее, что она запомнила — сосна перед капотом. А теперь — этот зал. Эта вода. Эта тишина.
Ирина сделала шаг вперёд, и вода вокруг её ног пошла рябью. В этой ряби она увидела отражение — не своё. Чужое. Маленькую фигуру, стоящую за её спиной. Ирина резко обернулась.
Никого.
Но вода продолжала волноваться, и в её чёрной глади она видела, как кто-то идёт к ней. Маленький, босой, с мокрыми волосами. Ирина развернулась на сто восемьдесят градусов, готовая встретить дочь лицом к лицу.
Там никого не было.
Только чёрная вода, бетонные стены и тишина. Тишина такая плотная, что она давила на уши, как вакуум. Ирина снова посмотрела вниз, в отражение на поверхности воды. Фигура была там. Девочка стояла прямо за её спиной, но когда Ирина поворачивалась — исчезала. Она играла с ней. Как в детстве, в прятки, когда Виктория пряталась за шторой и хихикала, а Ирина делала вид, что не может её найти.
— Вика, — позвала она, и голос её разнёсся по залу глухим эхом. — Выходи. Пожалуйста.
Фигура в воде подняла руку и помахала ей. Медленно, как будто сквозь патоку. А затем отражение начало меняться. Черты лица девочки расплылись, вода всколыхнулась, и вместо дочери Ирина увидела себя. Собственное лицо, искажённое рябью, с глазами, полными ужаса. Отражение открыло рот, и оттуда хлынула вода Байкала — густая, черная, вперемешку с песком и гниющими листьями. Поток ударил Ирине прямо в лицо, заполняя нос и легкие невозможной тяжестью. Звук падающей массы поглотил остатки воздуха. Ирина захлебнулась собственным криком, закашлялась, забилась в панике, пытаясь встать на ноги. Вода была везде. Она заливалась в уши, в нос, в рот, она была чёрной и бесконечной. Ирина чувствовала, как тонет, как тело становится ватным, как сознание меркнет. И в тот самый миг, когда темнота почти поглотила её, кто-то схватил её за руку.
«Ты не спасла её»
Ирина почувствовала прикосновение — холодное, цепкое, но не враждебное. Оно тянуло её вверх, к поверхности, и она вынырнула с оглушительным кашлем, хватая ртом воздух. Она стояла на коленях в воде, дрожа, пытаясь отдышаться. Рядом никого не было. Только чёрная гладь и пустота.
Ирина медленно поднялась, чувствуя, как вода стекает с волос по лицу, как одежда тяжелеет и тянет вниз. Она посмотрела на свои руки — они были грязными, в какой-то зелёной слизи, которая пахла тиной. Она посмотрела на машину. Внедорожник стоял на том же месте, но теперь его двери были открыты настежь. Салон был пуст.
Ирина сделала шаг к машине — и в этот момент зал вокруг неё начал меняться. Стены пошли трещинами, но они не осыпались крошкой. Они расходились по швам, словно линии сгиба на плотной чертежной бумаге. Ржавые трубы вытянулись в тонкие нити клея. Потолок рухнул вниз тяжелыми листами картона, которые тут же размокли, превращаясь в серую пульпу. Весь бетонный зал оказался гигантским макетом, который теперь стремительно терял форму. Ирина зажмурилась, сжавшись в комок, ожидая удара массивной балкой, но услышала только тихий звук рвущегося папье-маше.
И открыла глаза.
Она сидела за рулём. Внедорожник стоял на обочине Байкальского тракта. За окном светило солнце, и сосны стояли на своих местах. Лобовое стекло было чистым. Навигатор показывал дорогу. В зеркале заднего вида она видела пустое детское кресло с пристёгнутым ремнём. На сиденье лежала книга. И рядом — бумажный кораблик. Сухой, белый, с острыми складками.
Ирина взяла его в руки и медленно развернула. Внутри, детским почерком, было написано:
«Ты забыла меня. Но я не забыла тебя. Поверни назад».
Ирина повернула ключ зажигания. Двигатель завёлся с полуоборота. Она посмотрела вперёд, на дорогу. Впереди, в сотне метров, стояла та самая сосна, которую она видела перед «ударом». Целая, живая, с корой, покрытой лишайником. И рядом с ней, на обочине, стоял дорожный указатель:
«БАЙКАЛЬСК — 10 км»
Ирина выдохнула, переключила передачу и медленно тронулась вперёд. Навигатор показывал правильный маршрут. Небо было ясным. Всё было нормально.
Кроме одного.
Она опустила взгляд на приборную панель. Датчик давления в шинах горел ровным оранжевым светом. Ирина сбросила ошибку — она погасла на секунду, а затем загорелась снова. Ирина нажала кнопку ещё раз — безрезультатно.
Она подняла голову и посмотрела в зеркало заднего вида. В отражении она увидела, что заднее сиденье было мокрым. И на нём — два маленьких следа босых ног, ведущих от детского кресла к двери.
Задняя левая дверь была распахнута настежь. На резиновом уплотнителе темнели капли озерной воды. Ирина посмотрела вниз, на коврик. Там, среди спутанных проводов зарядного устройства, лежала детская резинка для волос. Сухая. Хотя вся машина пропитана озерной сыростью. Рядом с ней на пыльном коврике темнело влажное пятно размером с ладонь. Будто кто-то долго сидел здесь, прижавшись мокрой щекой к обивке. Ирина посмотрела на порог. На серой краске виднелись два крошечных отпечатка босых ног. Они начинались у щели задней левой двери и вели вглубь салона, прямо к детскому креслу. Кто-то маленький только что забрался обратно внутрь.
Глава 4: Пустой след
Ирина не знала, сколько она просидела в машине, глядя на приоткрытую заднюю дверь. Счёт времени потерялся. Может, минуту. Может, час. Мир за лобовым стеклом был неподвижен — сосны не шевелились, облака висели на месте, и даже солнечный свет казался застывшим, как на старой фотографиию. Вода сочилась из-под приборной панели, собираясь в лужицу у коврика. Но падала она беззвучно. Ирина опустила палец — жидкость была густой, маслянистой, пахла озоном. Капля сорвалась вниз и упала на резиновый коврик, оставив идеально круглое отверстие, прожжённое до самого металла пола. Точно такие же отверстия, только размером с детскую ступню, покрывали асфальт прямо перед открытой задней дверью.
Она сделала глубокий вдох. Собрала волю в кулак. И вышла.
Дверь водителя открылась с привычным щелчком, и нога ступила на асфальт. Сухой. Тёплый. Обычный асфальт, без воды, без ряски, без намёка на то, что несколько минут назад он был дном озера. Ирина оперлась на крышу машины, чтобы устоять. Ноги дрожали. Она стояла на обочине Байкальского тракта, и вокруг неё был самый обычный сентябрьский день. Солнце светило сквозь иголки сосен, птицы перекликались в кронах. Всё было как всегда. Как будто ничего не случилось.
Кроме одного.
Задняя дверь со стороны Виктории была распахнута настежь. Широко, до упора, так, что она почти касалась переднего крыла. Ирина обошла машину и замерла.
На асфальте, на идеально сухом асфальте, был только один след. Один маленький след босой ноги, оставленный в тонком слое влаги, которая покрывала дорогу точно в том месте, где стояла машина. След вёл от задней двери, через обочину, прямо в лес. Ирина опустилась на корточки. Отпечаток был чётким. Она видела все пять пальчиков, видела подушечки, видела изгиб свода. След был маленьким — детским. И он был один. Как будто Виктория стояла на одной ноге, а затем исчезла.
Ирина поднялась и перевела взгляд на асфальт вокруг. Никаких других следов. Ни её собственных, ни чьих-то ещё. Она посмотрела на свои кроссовки — подошвы были сухими и чистыми, будто она не касалась земли. Ирина посмотрела под ноги. Солнце било сквозь кроны, расчерчивая дорогу светлыми полосами, но эти полосы проходили сквозь неё. Там, где должны были лежать её кроссовки, асфальт раскалился добела от прямого света. Она стояла на самом солнцепёке, но ей было ледяно. Солнечные лучи не грели кожу, они просто проходили навылет, словно она была сделана из грязного стекла. Галлюцинацией самой себя. Она провела пальцем по асфальту — палец остался чистым. Мир не фиксировал её присутствие. Как будто её нарисовали поверх реальности, и краска ещё не высохла.
Ирина заставила себя отвести взгляд от собственных ног. След вёл в лес. Один след, маленький, тонкий, углубляющийся в густую тень под соснами. Ирина подошла к кромке леса и остановилась. Там, между стволами, клубилась дымка — не туман, а тень, которая сгущалась по мере того, как уходила вглубь. Оттуда пахло сырой землёй и чем-то сладковатым, как гниющие цветы.
— Это ловушка, — сказала она вслух, и голос её прозвучал тонко, почти детски. — Ты не пойдёшь в лес. Ты вызовешь помощь.
Она достала телефон — сигнала не было. Ни одной палочки. Ирина убрала телефон в карман и снова посмотрела на след. Он был здесь. Реальный, чёткий, ведущий в чащу. И она знала, что если не пойдёт сейчас, то след исчезнет. Как исчезла дочь. Как исчезла её собственная реальность.
— Это неправильно, — прошептала она. — Это не может быть правильно.
Но её ноги уже сделали шаг. Потом другой. Она перешагнула через корень старой сосны и оказалась в лесу. Трава хрустнула под ногами, и этот звук был настолько настоящим, что у неё перехватило дыхание. Она снова существовала. Лес принял её.
След петлял между деревьями, обходил валуны, нырял под упавшие ветки. Ирина шла за ним, не оглядываясь. Она знала, что машина осталась позади, что дорога осталась позади, что она уходит всё глубже и глубже в этот лес, который не был похож на обычный лес. Здесь не было птиц. Здесь не было ветра. Только тишина, которая давила на уши, и запах воды, которая была где-то рядом, хотя поблизости не было ни озера, ни реки.
Через сто метров след оборвался.
Ирина остановилась. След исчез. Просто закончился, как будто Виктория ступила на невидимую границу и растворилась. Ирина повернулась, чтобы вернуться, но поняла, что не помнит дороги назад. Все деревья были одинаковыми. Все тропинки вели в никуда. Лес изменился — он стал гуще, темнее. Сосны начали смыкаться кронами над головой так плотно, что солнце исчезло полностью. Воздух похолодел. Корни деревьев, торчавшие из-под мха, теперь шевелились. Они медленно вытягивались из сухой земли, превращаясь в бледные, скользкие отростки, похожие на гигантские водоросли. Корень скользнул по голени вверх, холодный и гладкий, как угорь. Он не пытался удержать её. Наоборот — он начал толкать её вперёд, вглубь чащи, направляя шаги точно по тому маршруту, которым прошёл ребёнок. Это был живой поводок, сплетённый из мёртвой органики. Запах гниющей воды ударил в нос резко, химически — пахло не озером, а старым холодильником морга. Ирина вскрикнула, дернула ногой, и корень отпустил её, втягиваясь обратно в землю, словно ничего не произошло.
— Нет, — сказала она, и голос её дрогнул. — Нет, я не хочу…
Смех. Сначала тихий, похожий на бульканье пузырьков воздуха в воде, он нарастал изнутри черепа. Это был голос Виктории, пропущенный через толщу озера. Звук шел не извне — он вибрировал прямо в костях черепа, отдаваясь болью в зубах. Ирина зажала уши ладонями, но вода внутри головы продолжала смеяться. Каждый смешок заканчивался влажным хрипом утопленника.
— Мам, — раздался шёпот у самого уха. — Ты никогда не найдёшь меня. Потому что ты не ищешь.
Ирина обернулась. Никого. Только лес, который смыкался вокруг неё, как стены. Она хотела закричать, но голос застрял в горле. Она хотела бежать, но ноги не слушались. Она стояла, и тишина вокруг неё стала плотной, как вода.
А потом она увидела его. На земле, прямо перед ней, лежал бумажный кораблик. Белый, сухой, идеально сложенный. Ирина опустилась на колени, взяла его и развернула. Внутри, детским почерком, было написано:
«Ты идёшь за мной, мама. Но не туда».
Ирина сжала кораблик в руке и подняла голову. Лес расступился. Между двумя соснами, в пяти шагах от неё, стояла фигура. Маленькая, босая, в том самом синем платье с белыми цветами, которое Ирина купила ей прошлым летом. Платье было мокрым, ткань прилипла к ключицам, но кожа девочки оставалась абсолютно сухой. Более того — дыхание Виктории не вырывалось изо рта облачком пара в стылом лесном воздухе. Девочка подняла руку, и Ирина увидела синяк на запястье — идеальный ровный круг лилового цвета, которого у живой Вики никогда не было. Девочка подняла руку... Ирина увидела синяк на запястье — идеальный ровный круг лилового цвета, какой оставляет присоска детского термометра. Виктория поманила её пальцем и шагнула сквозь древесину. Береза даже не шелохнулась, поглотив ткань платья без звука. Ирина осталась одна. Лес давил тишиной. Она знала, что если обернётся сейчас, то увидит лишь глухую стену деревьев. Дочь вела её в ловушку. Ирина сделала шаг вперёд, наступив на ту точку пространства, где дерево только что поглотило ребёнка. Кора царапнула рукав. Идти за ложью было безопаснее, чем стоять посреди истины.
Она не знала, куда ведёт её дочь. Она не знала, что ждёт её в конце. Она просто шла, потому что другого выбора не было. Лес смыкался за её спиной, и она знала, что пути назад нет.
Глава 5: Первый местный
Она шла за белой фигурой, которая маячила впереди, между стволами сосен, и лес вокруг неё становился всё более чужим. Сосны редели, уступая место низкорослым кустарникам и серым, угрюмым зданиям. Город открывался перед ней не как место, а как ошибка, застывшая во времени. Пятиэтажные панельные дома стояли с пустыми глазницами окон, фасады их покрывала плесень, а на первых этажах зияли чёрные провалы бывших магазинов. Дворы заросли полынью и крапивой, детские площадки ржавели молча, без единого звука качелей. Ни души. Ни машин. Только ветер, гуляющий по пустым улицам и гонящий перед собой сухие листья.
Ирина шла по главной улице, и каждый шаг отдавался эхом между бетонных коробок. Город был мёртв. Не просто заброшен — мёртв, как будто из него выкачали всё живое вместе с воздухом. Она прошла мимо школы с выбитыми окнами, мимо почтамта с облупившейся вывеской, мимо остановки, где висело расписание, стёртое временем до белизны. Ни одного человека. Ирина замерла на полушаге, прислушиваясь. Она только сейчас поняла, чего здесь нет. Тишина была абсолютной, потому что никто не хлопал крыльями над проводами и ни одна псина не перебирала лапами по гравию в подворотне. Город был стерилен от жизни.
Только тишина и запах. Тот самый запах, который она уже знала — влажный, сладковатый, с примесью прелых водорослей и сырой земли. Он шёл отовсюду, как будто город стоял не на суше, а на дне, которое только что обнажилось.