Грань Тропа Мары

Ашот усмехнулся, обнажив золотой зуб.

— То электрички людей возят, а этот сам ездит. Души собирает. Инженера при закладке первой сваи заживо бетоном залило. Строили станцию глубокого заложения, рама треснула, вода пошла. Его не успели вытащить — он остался там, в форме. С тех пор мается. Ему компания нужна. Кто опоздал к последней городской собаке — того и везёт до депо. — Я вот тоже... задержался немного. — Он усмехнулся, кивнув на свои ноги. Звук вышел сухим, словно сломалась ветка. Максим перевёл луч фонаря вниз и замер. Ниже колен плоть старика не просто сливалась с камнем — она вытеснялась гранитом. Кожа лопнула, обнажив серую породу, покрытую сеткой чугунных вен-труб, из которых сочилась густая ржавая вода. Камень пульсировал, как больное сердце. Наталья судорожно сглотнула, делая шаг назад. Её амулеты на шее звякнули коротко и испуганно.

— Полчеловека всего осталось, — продолжил Ашот, не обращая внимания на их изумлённые лица. — Скоро совсем окаменею. Стану частью этого тоннеля, ещё одной закладной сваей. Это не больно, если честно. Просто — медленно, как сон. Ты просто перестаёшь помнить, каково было чувствовать ноги.

Наталья перевела взгляд с его ног на лицо.

— Вы знали моего отца? — спросила она внезапно. — Аркадия Фонвизина?

Ашот замер. Его глаза сузились, и в них промелькнуло что-то похожее на узнавание — смесь боли и вины.

— Аркадий, — повторил он, будто пробуя имя на вкус. — Высокий, с сединой на висках? Всегда с книгой в руках? — Он кивнул. — Приходил сюда месяцев восемь назад. Искал проход к Торжку. Спрашивал про Ворона — как его обойти. Я ему показал схему старых дренажных ходов. Он оставил мне вот это. — Ашот полез в карман пиджака и извлёк медную монету — старую, почти стёртую. На ней был выбит тот же терновый цветок.

— Он знал, что вы тут окаменеваете? — спросил Максим.

— Знал. И сказал, что если я когда-нибудь встречу его детей — передать эту монету. Она не простая. Она — ключ к одной из дверей в Навь. — Он протянул монету Наталье. — Берите. Она ваша по праву.

Наталья взяла монету дрожащими пальцами. Металл был ледяным, почти обжигающим. Она сунула её в мешочек с оберегами, чувствуя, как та пульсирует в такт её собственному сердцу. Она не знала, для чего она пригодится, но отец не оставлял вещей просто так.

Максим хотел спросить ещё что-то, но осекся. Его нос уловил новый оттенок запаха. Кровь. Свежая, горячая, перебивающая даже химический озон и машинное масло.

— Там, — он указал фонарём в черноту тоннеля, откуда тянуло сквозняком. — Метров пятьдесят. Воняет железом и чем-то сладким.

— Не ходи туда, парень, — Ашот поднялся, опираясь на лом. Его руки дрогнули, и гранитная корка на ногах треснула, обнажив под ней бледную, почти просвечивающую плоть. — Там сегодня уже один ушёл. Ровно посередине колеи лёг. Аккуратист.

Они пошли. Максим впереди, Наталья на шаг позади, Ашот — прихрамывая, но довольно быстро, переставляя окаменевшие ноги, которые издавали сухой шорох, как мелкие камни.

Тело лежало идеально симметрично. Прямо на стальном сердечнике третьего рельса — того самого, по которому когда-то подавался ток. Мужчина неопределённого возраста, одетый в три слоя грязного тряпья. Бомж, судя по запаху и виду. Но смерть застала его в момент идеальной чистоты: лицо выбрито, седая борода аккуратно подстрижена. На груди сложены руки, пальцы сплетены в замок — неестественно спокойная поза для человека, который умер в метро.

Максим подошёл ближе, светя под ноги. Ни одной капли крови вокруг. Вообще. Обычно при насильственной смерти артерии фонтанируют, заливая всё вокруг минимум на пару метров. Здесь же бетон шпал был девственно чист, если не считать слоя чёрной пыли. Само тело выглядело странно. Кожа была белой, как мел или старая бумага, и натянута так туго, что череп просвечивал сквозь височные доли. Губы отсутствовали, обнажая ровные, пожелтевшие зубы в вечном оскале, будто он хотел крикнуть, но звук застрял в горле.

Наталья присела на корточки рядом, не касаясь тела. Она заметила, что одежда убитого — старый ватник и рваные джинсы — не просто испачкалась о рельс. Она была покрыта тонким слоем металлической пыли. Золотистой, бронзовой и серебристой, словно металлическая стружка. Блестки переливались в свете фонаря, создавая ощущение, что человека пропустили через гигантскую мясорубку вместе с медной проволокой, а потом аккуратно собрали обратно.

— Что это за пыль? — спросил Максим, боясь коснуться ткани рукой. Он вытащил нож и осторожно поскрёб по ватнику. Стружка осыпалась, но не как порошок, а как крошечные, почти микроскопические шестерёнки — они лежали на лезвии и слабо вращались сами по себе.

— Бронза его души, — ответил Ашот, остановившийся позади. — Когда Ворон берёт пассажира, он вытягивает тепло через металл. Душа человеческая имеет вес и структуру — он переплавляет её в эти механизмы. Остаются только шестерёнки. Он аккуратист, говорю же. Порядок любит. Каждую деталь — на своё место.

Наталья медленно опустилась на колени рядом с телом. Достала из внутреннего кармана юбки старый поляроид SX-70 — мать купила его на барахолке и научила дочь делать «слепки пространства». Это была не обычная камера — она использовала плёнку, пропитанную серебряной эмульсией, которая реагировала на эманации Нави.

— Если вспышка зацепит истинную форму тени, мы увидим маршрут Ворона, — прошептала она брату. — Нужен слепок пространства перед смертью. Дух инженера оставляет след в моменте перехода. Это как фотография души.

Она подняла камеру. Щёлкнул механизм выброса снимка. Кассета зашипела, исторгая клубы фиолетового дыма вместо обычного щелочного запаха химии. Вспышка ударила не светом, а ультразвуковой волной — воздух задрожал, иней на стенах осыпался стеклянной крошкой.

На облупленной кафельной плитке проступили силуэты. Десятки человеческих фигур, вплавленных в камень. Они не были нарисованы краской — они были частью структуры бетона, как ископаемые останки в толще породы. Люди стояли, прижавшись лицами к невидимому стеклу. Их рты были открыты в беззвучном крике, ладони расплющены по поверхности, суставы пальцев вывернуты. Они тянулись к объективу камеры, пытаясь выбраться наружу.

Полароид выплюнул белый прямоугольник бумаги. На снимке была та же сцена — тело бомжа на рельсах, но вокруг него, в воздухе, парили те же силуэты вплавленных в бетон людей. Они тянули руки к телу, и на снимке было видно, как из груди убитого исходит тонкая золотистая нить, которая уходит вглубь тоннеля.

— Назад! — рявкнул Максим, хватая сестру за ворот телогрейки и швыряя её за колонну. Он сам рухнул следом, прикрывая их обоих своим телом. Полароид выпал из рук Натальи и упал на рельсы, но снимок остался у неё в пальцах.

Грохот нарастал стремительно. Не ритмичный перестук колёс метро, а сплошной рев несущегося товарняка, усиленный замкнутым пространством тоннеля. Воздух пришёл в движение, тугой волной ударяя в спину. Запахло раскалённым металлом и жжёным волосом. Свет — ослепительный, сине-белый луч ксенона — ударил из глубины. Он должен был залить собой весь перегон, осветить их, размазать по стенам.

Но Максим видел то, что скрыто от обычных глаз. Свет фар бил не из тоннеля навстречу им. Он бил внутрь тоннеля откуда-то сзади. Он резко обернулся, прижимая к себе замершую Наталью.

Их самодельная дрезина — сваренная из арматуры платформа на старых вагонеточных колёсах — стояла позади них, прямо на тех же рельсах, где они её оставили. На ней, прямо над импровизированным рулём из водопроводной трубы, болталось снятое с какой-то иномарки салонное зеркало заднего вида. Именно в этом кривом зеркале отражался несущийся состав. Фары реального поезда находились метрах в десяти от них, освещая тупиковый завал, но визуальный фантом состава уходил вдаль именно через отражение. Поезд-призрак убегал от них в прошлое, оглушая реальностью своего рыка.

Максим смотрел в зеркало, и там, в отражении, на месте водителя, он увидел фигуру в старом инженерном кителе — без лица, с пустым капюшоном, из которого торчали только концы металлических проводов. Фигура подняла руку и медленно помахала им, как старый знакомый.

Когда рев стих и эхо заблудилось в переплетении кабелей, тишина стала звенящей. Ашот стоял там же, где и раньше, опираясь на лом. Только уровень его ног ещё сильнее погрузился в серый мрамор пола. Теперь он был человеком лишь по пояс — гранитная корка поднялась до талии, облегая тело, как вторая кожа.

— Говорил же, — прокряхтел автослесарь, сплевывая каменную крошку. — Опаздываете.

Следующая станция будет вашей конечной, если билет не прокомпостировали. — Он посмотрел на Наталью, держащую в руках снимок. — На этом фото — его путь. Чёрный Ворон уходит по дренажному коллектору на север. Там, за станцией «Полежаевская», есть выход в старые теплотрассы. Они ведут к промзонам. Но предупреждаю — там тепло. А где тепло — там Ичетики. Водяные карлики, которые пьют тепло живых. Вы будете для них как горячий чайник в сугробе.

Максим убрал ружьё за спину и подошёл к дрезине. Снял зеркало с руля и сунул в рюкзак, замотав тряпкой.

— Это зеркало мы берём. Оно может пригодиться, чтобы видеть их, пока они не видят нас.

Ашот усмехнулся, обнажив зубы.

— Умный парень. Твой отец был такой же — всегда брал с собой лишнюю деталь. — Он указал ломом в тёмный проём за станцией, откуда тянуло сыростью и запахом мазута. — Идите туда. Через пятьсот метров будет разветвление. Направо — в депо, налево — в коллектор. Вам налево. И запомните: если увидите в тоннеле свет в конце — не идите на него. Это не выход. Это его фары. Чёрный Ворон любит заманивать.

Наталья подошла к старику, взяла его за руку — холодную, как камень.

— Спасибо, дед. Мы передадим монету туда, куда надо.

— Передайте, — он кивнул, и в его глазах мелькнула искра человеческого тепла. — И скажите отцу, что Ашот долг отдал. Он знает, о чём я.

Максим и Наталья двинулись в проём, оставляя старика на платформе. Тот медленно, сантиметр за сантиметром, уходил в пол — гранит уже доходил ему до груди, и руки начинали неметь, превращаясь в серый камень. Но он улыбался им вслед и шевелил губами, повторяя:

— Торопитесь, — прокряхтел автослесарь. Его голос стал тише, уходя вглубь породы. — Чёрный Ворон любит опоздавших.

Когда они вошли в коллектор, Максим оглянулся всего на секунду. Ашот уже ушел в пол по пояс. Над поверхностью осталась только верхняя половина туловища и рука, всё так же сжимающая керосиновую лампу. Он медленно поднял ладонь — не прощаясь, а скорее благословляя — и гранит сомкнулся на его горле. Свет лампы погас последним.

Тьма сомкнулась. Впереди их ждал узкий, сырой коридор, стены которого были покрыты ржавчиной и слоем чёрной плесени. С потолка капала вода — холодная, тягучая, пахнущая металлом. Где-то вдалеке, за поворотом, слышался слабый, ритмичный шум — как будто работал насос, перекачивающий что-то густое и живое.

Максим достал из рюкзака зеркало, которое снял с дрезины, и закрепил его на разгрузке так, чтобы оно висело на груди, отражая пространство за спиной. Теперь они могли видеть преследователей, не оборачиваясь.

— Теплотрассы, — прошептал он, вытирая пот со лба. — Ичетики. Как там мать писала — они боятся золы и огня?

— И живого тепла, — ответила Наталья, проверяя зажигалку. — Но их много. И они голодные. Нам нужно пройти быстро и не шуметь.

Они двинулись вперёд, оставляя позади станцию «Чёрный Ворон», её застывшего смотрителя и поезд-призрак, который уже где-то далеко в глубине тоннелей собирал очередную душу.

Через пять минут Максим остановился. Он посмотрел в зеркало на своей разгрузке, освещая его фонарём. В отражении, за их спинами, на стене коллектора, он увидел несколько бледных, детских силуэтов, которые беззвучно скользили за ними — маленькие, с рыбьими глазами и перепончатыми руками. Ичетики уже взяли след. Они двигались бесшумно, но зеркало выдавало их — их тела преломляли свет иначе, чем бетон и вода.

— Бежим, — сказал он, хватая сестру за руку. — Бежим, пока они не окружили нас.

И они побежали по тёмному коллектору, оставляя позади капли воды, плесень и тихий, насмешливый шелест, похожий на детский смех. Зеркало на груди Максима показывало, как ичетики ускоряются, как их перепончатые руки тянутся к ним, но пока не касаются. Они ждали. Они знали, что жертва сама выдохнется.

Впереди, за поворотом, забрезжил слабый свет — не тот, от которого предостерегал Ашот, а настоящий, живой, пробивающийся сквозь решётку люка на поверхности. Они бежали к нему, не оглядываясь, и Максим чувствовал, как за спиной становится холодно — ичетики приближались.

Когда он уже схватился за ржавую лестницу, ведущую к люку, он мельком глянул в зеркало. Ичетики столпились у подножия лестницы. Их перепончатые ладони уперлись в теплый чугун крышки люка, и кожа задымилась от соприкосновения с металлом, прогретым снизу теплотрассой. Боль заставила их отступить на шаг. Они не махали — они припали к земле, открывая пасти, похожие на жабьи, и издавая низкое, вибрирующее гудение, от которого заломило зубы. Они ждали внизу, охраняя границу своего холодного царства, зная, что люди сами вернутся во тьму.

Максим не стал ждать. Он рванул люк, вытолкнул сестру наружу, а затем выбрался сам, захлопывая крышку. Снаружи была промзона — серое небо, ледяной дождь, запах мазута и выхлопных газов. Они были живы.

Но под ногами, сквозь чугунную крышку, Максим слышал слабый, ритмичный стук — как будто кто-то снизу тихо аплодировал.

Глава 5. Теплотрасса теней

Они вылезли из коллектора под мостом через Москву-реку, когда ночь окончательно выдохлась, уступив место тяжёлому свинцовому утру. Небо над ТЭЦ было цвета мокрого пепла — ни просветов, ни зари, только густая взвесь смога, оседающая на губах металлическим привкусом. С того момента, как Чёрный Ворон загнал их под землю у МКАД, прошло больше двенадцати часов. Время в Нави текло иначе, растягивая минуты ожидания в часы ледяной пустоты. Теперь они шли по промзоне Юго-Востока — лабиринту бетонных заборов, опутанных колючей проволокой «Егоза», с мёртвыми глазами выбитых окон складских ангаров и ржавыми остовами кранов, торчащими в небо, как пальцы утопленников. Ледяной дождь здесь не кончался — он просто менял угол падения, вбиваясь в землю горизонтально под порывами ветра из труб ТЭЦ, которые выли на все лады, как стая голодных собак.

Наталья остановилась, прижимая ладонь к шее. Под пальцами пульсировала метка — та самая, что проступила на коже после их схватки с Чёрным Вороном в подземке. Терновый цветок с пятью лепестками, выжженный не огнём, а холодом, который проник в кровь и осел там, как клеймо. Она не болела, но пульсировала в такт звуку труб, и каждый раз, когда ветер менял тональность, метка отвечала короткой судорогой, отдающейся в зубах.

— Всё нормально? — спросил Максим, не оборачиваясь. Он проверял магазин «Вепря», вытряхивая влагу из патронов. Серебряная дробь потемнела, покрылась налётом, но была ещё годна. Пальцы у него дрожали от холода и недосыпа — они не спали уже вторые сутки, и тело начинало давать сбои.

— Нормально, — соврала она. — Просто холодно.

— Здесь всегда холодно. Это промзона, Наташ. Здесь даже летом солнце не греет.

Они двинулись вдоль бетонного забора, за которым виднелись силуэты ржавых цистерн и разбитых кранов. Откуда-то доносился ритмичный стук — то ли насос, то ли тяжёлый пресс, работающий вхолостую, перемалывающий пустоту. Максим остановился у пролома в заборе, выглянул наружу. Дорога была пуста, только старый фургон без номеров стоял у ворот заброшенного цеха, и его двигатель работал на холостых, выбрасывая в воздух облака белого пара, хотя на улице было морозно. Пар поднимался ровно, без колебаний, словно машина не дышала, а просто извергала из себя туман.

— Фургон без номеров, — сказал он, возвращаясь. — Стоит, греется. Как будто ждёт.

— Или загоняет, — поправила Наталья, вытирая лицо от дождя. — Вспомни записи матери про Нижние Теплосети, — сказала Наталья, вытирая лицо от дождя. — Там упоминался Хозяин Артерий. Он питается не кровью, а кинетикой. Ему нужна сама пульсация города — движение воды, ток газа, тепло работающих моторов. Этот фургон — его приманка. Тот, кто заведёт двигатель или просто шагнёт в полосу выхлопа, отдаст ему свой остаточный импульс.

— Он говорил, что Хозяин Артерий живёт в тепле, — сказала Наталья, сжимая в руках тетрадь матери. — Но в старых книгах это демон, душащий сонных. А здесь, в мёртвом городе, легенда мутировала. Ей плевать на сон — ей нужно тепло. Она нашла самую горячую артерию района — магистральный трубопровод — и поселилась в нём. Этот фургон — её ловушка, а не транспорт. Тот, кто сядет в него, поедет не по дороге, а вниз, в её желудок.

— Значит, она не просто загоняет нас, — Максим поправил лямку рюкзака. — Она пасёт. Как охотничий пёс.

Они обошли фургон по широкой дуге, стараясь не пересекать полосу его выхлопа. Когда они проходили мимо, стекло водительской двери медленно опустилось, и из салона повеяло могильным холодом и сухим, как бумага, воздухом. Там никого не было. Руль поворачивался сам по себе, нажимая на педаль газа, и двигатель взревел, но фургон остался на месте — его словно держали невидимые якоря, вбитые в асфальт.

— Не смотри туда, — велел Максим, хватая сестру за запястье и таща за собой. — Это приманка. Тот, кто заглянет, останется.

Они свернули в боковой проход между ангарами и наткнулись на старый люк теплотрассы. Крышка была приоткрыта — видимо, кто-то уже залезал сюда, оставив следы грязных подошв на бетоне. Максим присел на корточки, осветил фонарём. Вниз вела ржавая лестница, а оттуда тянуло сухим жаром, гарью сгоревшей изоляции и чем-то сладковато-гнилостным, похожим на запах перезрелых фруктов в закрытом помещении.

— Там дышит печь, — сказал он. — Но пламя там горит без дров.

— Значит, мы на правильном пути.

Они спустились. Люк захлопнулся над ними с глухим металлическим лязгом, отрезая серый свет промзоны. Внизу было теснее, чем в коллекторе: трубы отопления шли в несколько рядов, опутанные гниющим стекловолокном, кое-где с них капал конденсат, образовывая на полу лужицы, которые дышали паром. Влажность здесь достигала ста процентов, и каждый вдох забивал лёгкие тяжёлым, как вата, воздухом.

Максим включил нагрудный фонарь. Узкий луч выхватил переплетение магистральных труб, за которыми угадывалась кабельная штольня. Он сверился с распечатанной картой коммуникаций, которую они нашли в бардачке «Нивы» ещё до того, как та заглохла на МКАД.

— Под Теплоцентралью-26 есть старая кабельная штольня, — сказал он, водя пальцем по пожелтевшей бумаге. — Она выведет нас к очистным. Оттуда до Торжка рукой подать, если идти по руслу подземной реки. Но идти придётся быстро — там вода, ледяная, и в ней не только ичетики живут.

— Ты говоришь так, будто уже бывал здесь, — заметила Наталья. Она осматривала стены, трогала трубы, прислушивалась к гулу, который доносился из-за бетона.

— Отец рассказывал. Он водил сюда экспедиции, когда я был маленьким. Я думал, это просто страшилки, чтобы мы не лазили в подвалы. Теперь я понимаю — он готовил нас, даже не говоря прямо. Он знал, что мы однажды пойдём этим путём.

Где-то над ними, в бетонной толще, что-то тяжёлое ударило по плите перекрытия. Раз, другой. Металл застонал, и сверху посыпалась мелкая крошка. Люк пытались вскрыть ломом или гидравлическим домкратом снаружи — преследователи, или то, что ими двигало, никуда не делись.

— Бегом! — Максим перехватил топор-чекан удобнее и двинулся вдоль толстой трубы отопления, с которой капал грязный конденсат. Его шаги эхом отдавались в замкнутом пространстве, усиливая чувство преследования.

Бежать пришлось недолго. Луч фонаря упёрся в тупик — обвал породы перекрыл штольню. С потолка свисали ржавые арматурины, вывороченные бетонные куски нагромоздились в хаотичную кучу, и только справа, в стене, зияла дыра пролома, ведущая в смежную систему ливневки. Из неё тянуло сквозняком и запахом мазута.

Когда Максим шагнул внутрь, луч света зацепил движение на потолке.

По бетонному своду полз фургон. Белый «Форд Транзит» без номеров и боковых зеркал. Он двигался абсолютно бесшумно, стирая резиновые шины о шершавый бетон, как огромный жук-носорог. Дворники работали сами по себе, размазывая по лобовому стеклу жирную копоть, которая стекала вниз чёрными слезами. Следом за фургоном с потолка сыпались вороны. Они падали вниз уже мёртвыми: переломанные крылья, выклеванные глаза, шеи, свёрнутые под неестественным углом. Птицы разбивались о пол, устилая путь машины ковром из глянцевого чёрного перьев и осколков костей. В воздухе запахло палёным железом и кровью.

— Оно загоняет нас, — прошептала Наталья. Её пальцы чертили в воздухе защитные знаки, но они тут же расплывались во влажной духоте, не оставляя следа. Метка на её шее запульсировала быстрее, и она почувствовала, как холод поднимается от позвоночника к затылку. — Это не Сквозняк. Это хозяин промзоны. Албарсты. Она пьёт не сон, а само движение воздуха. Мы для неё — живые вентиляторы.

Максим выхватил из разгрузки светошумовую гранату — старую, ещё отцовскую, с красной маркировкой «ОЗ-87». Он выдернул чеку и швырнул её в фургон. Вспышка была ослепительной, грохот — как удар кузнечного молота. Фургон на мгновение исчез, оставив на потолке только маслянистый след. Но через секунду он материализовался снова, уже за их спинами, в двадцати метрах, и его фары зажглись — два ярких белых глаза, смотрящих прямо на них. Они горели ровно, не мигая, как у хищника, нашедшего добычу.

— Бежим!

Они нырнули в пролом, Максим тащил сестру за собой, перепрыгивая через лужи мазута и битое стекло. За спиной слышалось шипение, похожее на звук лопающейся резины, и низкий, утробный смех, от которого волосы вставали дыбом.

Фургон издал звук рвущегося металла — смех хозяина промзоны — и резко дал задний ход, исчезая в темноте потолка. В ту же секунду из бокового ответвления, скрытого лужей чёрной маслянистой воды, вырвалась тень. Она была размером с десятилетнего ребёнка. Бледная, почти прозрачная кожа туго обтягивала тонкие кости — рёбра проступали наружу, как клавиши старого пианино. Вместо глаз — выпуклые, ничего не выражающие бельма, как у глубоководной рыбы, которая никогда не видела света. Ичетик. Водяной карлик.

Он прыгнул беззвучно, оттолкнувшись от стены всеми четырьмя конечностями, и целился прямо в горло Максима. Максим успел подставить предплечье, чувствуя, как хрупкие рёбра нападающего сминаются под ударом, но кулак прошёл сквозь пустоту — тварь весила не больше кошки, но прилипала к металлу, как пиявка. Её когти — тонкие иглы хирургической стали — впились в бицепс, пропоров плотную ткань куртки и стёганку под ней. Боль была холодной, не горячей — мышцы свело судорогой, и он почувствовал, как немеет рука.

Из темноты полезли остальные. Десяток, два. Они сливались с влажными стенами, становились частью ржавчины, просачивались сквозь решётки дренажных каналов. Их выдавало только преломление воздуха и запах — густой, рыбный смрад стоялой воды и озоновой гнили, смешанный с привкусом застоявшейся крови.

Наталья вскинула руку. В пальцах она сжимала самодельную световую гранату — жестяную банку из-под леденцов, доверху набитую серебрянкой и перхлоратом калия. Рванув чеку-зажигалку, она швырнула её под ноги ближайшему духу. Банка лопнула с глухим хлопком. Вспышка магния выжгла сетчатку даже сквозь закрытые веки — белый огонь поглотил тоннель на три секунды. Ичетики взорвались ультразвуком. Свет обнажил их истинные тела — студенистые мешки, наполненные фосфоресцирующей жидкостью, внутри которых судорожно пульсировали слепые сердца-присоски.

Максим сорвал с плеча «Вепрь». В замкнутом пространстве выстрел двенадцатого калибра ударил по ушам кувалдой — эхо заметалось между трубами, многократно усиливая грохот. Серебряная картечь ушла в тело ближайшего духа. И завязла.

Дробь вошла в бледную плоть, словно в банку с холодцом, и остановилась — свинцовые шарики застыли в толще слизи, окружённые тонкой плёнкой, как застывшие капли воска. Существо посмотрело на свою грудь, затем на Максима. В его рыбьих глазах не было боли, только недоумение — как у ребёнка, которого ударили, а он не понял за что. Ткань сомкнулась вокруг свинца, поглотив металл, и на месте ран выступили только мелкие пузырьки.

— Как кисель! — выдохнул Максим, отбрасывая бесполезное ружьё и выхватывая мачете. Он чувствовал, как холод от когтей распространяется по плечу, заставляя пальцы неметь.

Теснота играла против него. Широкий замах невозможен — трубы мешали, потолок давил. Он работал лезвием коротко, тычками, используя рукоять как рычаг для ломания шей. Но каждый удар вяз, будто он рубил густое тесто. Мачете входило в водянистую плоть по самую гарду и застревало, и ему приходилось выдёргивать клинок рывком, теряя равновесие. Ичетики висели на нём гроздью, облепляя спину, бёдра, руки. Их ледяные пальцы отрывали куски ткани вместе с кожей, оставляя длинные царапины, из которых не текла кровь — только жёлтая сукровица. Холод их прикосновений проникал в мышцы, вызывая мгновенный паралич — ноги налились свинцом, движения стали замедленными, как в кошмаре.