точка сборки

Точка Сборки

Пролог

Место: Москва, штаб ГРУ «Яуза-4», кабинет генерал-полковника Громова.

Время: 14 марта 2031 года, 22:15.

Генерал-полковник Громов стоял у панорамного окна, упираясь ладонями в холодное стекло. Стекло едва заметно вибрировало от работы подземных генераторов штаба. Огни Москвы-Сити обычно отрезвляли, вбивая в позвоночник осознание собственной власти над этими светящимися нитями. Но сегодня сеть дала сбой. Связь с «Полярником-7» молчала уже три часа. Сначала списали на циклон — рядовое дело для Арктики. Но когда резервный спутник Минобороны подсветил тепловой всплеск в квадрате метеостанции, Громов понял — их переиграли. Металлический привкус во рту, появившийся еще утром, стал гуще. Так всегда бывало перед катастрофами.

Он нажал кнопку на пульте, активируя зашифрованный канал. На экране появился силуэт — размытый, без лица, с искажённым голосом. Один из «Архитекторов».

— Мы ослепли, — сказал Громов. — «Полярник» мертв. Нас вскрыли до того, как мы успели подойти. Вы нарушаете

— Мы знаем, — голос был лишён интонаций, как у синтезатора. — Контейнер извлечён. Артефакт в безопасности. Ваша роль теперь — подготовить коридор. Группа «Вега» уже вылетает.

— Моя группа? — Громов нахмурился. Кожа на лбу натянулась так сильно, что заболели старые шрамы от осколков под бровью. — Я не отдавал приказа.

— Ты отдашь. Мы позаботились о том, чтобы приказ выглядел подлинным. Капитан Волкова и её отряд уже в воздухе. Они доставят артефакт туда, куда нужно. Или умрут, пытаясь это сделать. Нам всё равно.

Громов стиснул зубы. Челюсть свело судорогой, пришлось медленно разжать её усилием воли. Он привык быть кукловодом, а не марионеткой. Но эти люди… они знали слишком много. И они держали его на коротком поводке.

— Что внутри контейнера? — спросил он.

— То, что перепишет историю, — ответил голос. — Или завершит её. Зависит от того, кто первым нажмёт на спуск. Работайте, генерал. Время пошло.

Экран погас. Громов остался один в своём кабинете, глядя на своё отражение в тёмном стекле. Отражение двоилось из-за тонкой паутины трещин в углу стеклопакета, оставшейся после прошлого покушения.

Он видел там не генерала, а человека, который продал душу, чтобы спасти страну. Или уничтожить её.

Место: Арктика, архипелаг Земля Франца-Иосифа, метеостанция «Полярник-7».

Время: 14 марта 2031 года, 23:47.

Ветер не выл — он кричал. Тысячеголосый хор ледяных духов разрывал стальную обшивку станции, пытаясь добраться до тёплого нутра бетонного куба. Температура за стенами перевалила за минус пятьдесят шесть, но внутри «Полярника-7», вбитого в базальтовый щит острова Гукера, было почти тепло. Плюс два градуса по Цельсию — для февраля в этих широтах аномальная жара, за которую следовало благодарить старый ядерный котёл РБН-2, дремлющий в нижнем ярусе уже сорок лет. Запах озона и горячего машинного масла висел в воздухе плотной завесой, оседая жирной пленкой на губах.

Доктор Илья Борисович Штерн снял вторую варежку и подул на окоченевшие пальцы. Дыхание тут же осело густым инеем на седой бороде, превратив её в сосульку. Кончики пальцев горели так, словно их прижали раскаленным паяльником — кровь возвращалась в ткани. Он стоял перед главным серверным терминалом связи — монструозной машиной времён заката СССР, экран которой заливал тесную радиорубку рубиновым светом. Полоса загрузки данных ползла со скоростью улитки, и Штерн чувствовал, как каждая секунда отдаётся в груди глухим, болезненным стуком. Старый стул под ним жалобно скрипнул, когда он перенес вес с одной затекшей ноги на другую.

Он вспомнил, как спускался в скважину три дня назад. Как трос скрипел под его весом, как вода становилась теплее, а затем снова холодной. Как в луче сонара появилась плоскость — неестественная, идеальная, матово-чёрная, поглощающая свет. Она не отражала ничего. Она просто была. И от неё исходило ощущение, что она не просто существует — она наблюдает.

А затем они нашли люк. И внутри — контейнер. Массивный свинцовый саркофаг, покрытый руническими символами, которые не поддавались дешифровке. Когда они вскрыли его, Штерн увидел чёрный цветок-реактор. Он пульсировал, словно живой, и от него исходил холод, который пробирал до костей даже сквозь скафандр. Пальцы Штерна онемели, когда он коснулся его поверхности — это было похоже на прикосновение к живому существу, которое дышит в унисон с его собственным сердцем.

Голос в его голове прошептал: «Отдай его нам. Мы дадим тебе силу. Мы дадим тебе дочь».

Дочь. Вера. Она умерла десять лет назад от лейкемии. Он держал её руку, когда она уходила, чувствуя, как тепло покидает её тело, и с тех пор каждый день просыпался с мыслью о том, что она не вернётся. Но в этом голосе было обещание — вернуть её. Штерн знал, что это безумие. Но когда тебе семьдесят, и ты потерял всё, что любил, безумие становится единственной разумной альтернативой. Старая фотография в нагрудном кармане, под теплым хлопком термобелья, обожгла кожу через два слоя ткани.

— Быстрее, Илья Борисович! — голос Громова-младшего вырвал его из воспоминаний. Вице-президент корпорации «СевТяжМаш» стоял рядом, его лицо было бледным, а глаза — бегающими. От него пахло дорогим коньяком и страхом — смесь, которую Штерн научился распознавать за тридцать лет работы с высокопоставленными гостями. По воротнику его кашемирового пальто расползалось темное пятно пота, хотя в рубке было прохладно.

— У нас окно связи со спутником пять минут. Если «Кракен» засечёт сигнал…

— Не учите физика работать с протоколами военного образца, — огрызнулся Штерн, не отрывая глаз от экрана. — Пакет шифруется по ГОСТу две тысячи двадцатого. Ваши новые хозяева из-за океана его даже не заметят. А вот если мы просто загрузим данные на ваш корпоративный диск без защиты, нас снимут прямо сейчас через объектив чайки.

Громов-младший побледнел ещё сильнее, его щёки обрели цвет несвежего сала. Он сделал шаг к двери, ведущей на смотровую площадку. Там, сквозь армированный триплекс, в свете прожекторов металась снежная взвесь. В полукилометре от станции, на расчищенном льду фьорда, возвышался чёрный хищный силуэт — экспериментальный экраноплан П-200 «Лунь-М». Только этот экземпляр, в отличие от боевых собратьев, был модернизирован: вместо пусковых установок противокорабельных ракет его брюхо скрывало грузовой отсек размером с железнодорожную цистерну. На борту «Кракена» дежурила частная армия, которой платили звонкой цифровой монетой без привязки к государствам. Штерн слышал, как мелко стучат зубы вице-президента — ритмичный звук, похожий на азбуку Морзе паники.

Экран моргнул. Загрузка достигла девяноста восьми процентов, а затем встала. Соединение установлено. Резервный спутник Минобороны РФ… Передача пакета… Ошибка соединения.

Штерн ударил кулаком по старому пластиковому корпусу монитора, оставляя на нём вмятину и ссадину на костяшках. — Что значит ошибка?! Ионосфера чистая! Буря ушла час назад! — Его голос сорвался на фальцет — страх наконец-то пробил броню академической невозмутимости.

Внезапно низкий гул реактора внизу изменился. Тон стал выше, переходя в тревожный свист — так воет перегретый пар в трубах перед взрывом. Свет в радиорубке мигнул и сменился с белого на аварийный красный. Старые лампы дневного света затрещали, начиная осыпаться стеклянной пылью. Мелкая пыль защекотала ноздри, заставив Штерна чихнуть — звук показался неприлично громким в наступившей тишине.

— Они гасят нашу частоту, — прошептал Штерн, вглядываясь в осциллограф. — Но кто? Спутник молчит, помех нет. Значит…

Договорить он не успел. Входная гермодверь, рассчитанная на прямое попадание арктического циклона, беззвучно сложилась внутрь, вырванная гидравлическими ножницами с хирургической точностью. В клубах морозного пара, смешанного с озоном плазмы, в рубку вошли трое.

Они двигались абсолютно синхронно, без единого лишнего движения, словно звенья одного механизма. Их комбинезоны песочного цвета не имели ни шевронов, ни флагов, ни логотипов ЧВК — стерильная пустота, не оставляющая следов. Лиц не было видно за сплошными забралами тактических шлемов нового поколения: матовое стекло поглощало свет, превращая головы людей в чёрные яйца, в которых угадывались только сенсорные панели и оптические прицелы. Каждый их шаг сопровождался тихим шипением сервоприводов гидравлики.

Первым шёл оператор. В руках у него было не обычное оружие, а массивное устройство, напоминающее футуристический фен с раструбом. Он направил ствол на серверную стойку. Раздался звук — высокочастотный треск ломающегося стекла, и главный процессор метеостанции осыпался на пол чёрной стеклянной пылью. Данные стерли физически, перемагнитив пластины на расстоянии, — никакое восстановление не помогло бы.

Громов-младший вскрикнул, отшатнулся и поднял руки ладонями вперёд: — Я доложу лично президенту! — Голос Громова-младшего сорвался на фальцет. — Это трибунал!

Один из бойцов плавно повернул голову в его сторону. Из плечевого сустава его экзоскелета бесшумно выдвинулся тонкий стержень — пневматический дротик. Тихое шипение — и титановая игла вошла вице-президенту точно в кадык, пробив трахею и раздробив позвонок. Громов-младший захрипел, булькнул кровью и осел на палубу, царапая ногтями ворот дорогой куртки. Он умер быстрее, чем коснулся спиной холодного металла, — его глаза ещё пытались фокусироваться, но тело уже не слушалось. На бежевом ковролинe начало стремительно расти темное липкое пятно.

Илья Борисович Штерн медленно, стараясь не делать резких движений, отступил от пульта. Он смотрел на свои руки, покрытые старческими пятнами и дрожащие теперь не от холода. — Я понял, — сказал он в пустоту забрала. Голос его звучал устало, обречённо. — Контейнер. Вам нужен сам артефакт. Забирайте. Только дайте мне завершить пакет... Там нейропрофиль Веры. Хотя бы её матрицу, — прошептал он, обращаясь скорее к мерцающему экрану, чем к убийцам.

Оператор подошёл к нему вплотную. Протянул руку в массивной тактической перчатке и одним точным движением свернул семидесятилетнему профессору шею. Хруст позвонков утонул в реве ветра, снова ворвавшегося в разбитый проём. Тело Штерна рухнуло на колени, а затем завалилось на бок, его очки соскользнули и разбились о бетон. Оправа очков сложилась с жалким пластиковым щелчком.

Бойцы замерли посреди разгромленной рубки. Две секунды абсолютной тишины, нарушаемой лишь свистом ветра и шипением разряженного сервера. Затем ведущий опустился на одно колено, открыл панель на бедре и подключил кабель к порту терминала. Экранчик на его предплечье загорелся бледно-зелёным — он скачивал логи системы питания. Ему нужно было знать, куда именно ушёл тот короткий всплеск энергии, который станция успела выплюнуть в небо за секунду до блокировки.

Закончив, он поднялся. Обернулся к своим людям и дважды щёлкнул языком — короткий, сухой приказ, похожий на щелчок затвора. Бойцы подняли оружие. На конце стволов вспыхнули синие диоды лазерных целеуказателей. Красные точки легли на лоб и грудь мёртвого профессора Штерна.

Выстрелов слышно не было. Только хлопки подавителей и глухой стук падающих тел. Пули были керамическими, бесшумными и оставляли раны, которые невозможно идентифицировать при баллистической экспертизе.

Ведущий осмотрел тела. Подошёл к иллюминатору. Далеко внизу, во фьорде, открылся люк в днище «Луня». Мощные электромагнитные захваты втянули в нутро машины тяжёлый свинцовый саркофаг — тот самый объект, который Штерн обнаружил на глубине. Экраноплан включил маршевые двигатели. Воздух задрожал от низкочастотного гула, поднимая тучи снега, и чёрная машина начала скользить по льду, стремительно набирая скорость для взлёта. Через минуту она исчезла в низких облаках, оставив после себя лишь мёртвый бетонный куб и трёх новых покойников, которых никто никогда не будет искать.

На левом запястье ведущего коротко пискнул коммуникатор. Текстовое сообщение от координатора сети гласило:

[ПРОТОКОЛЬНАЯ ОЧИСТКА ЗАВЕРШЕНА. ОБЪЕКТ "КУПОЛ" АКТИВИРОВАН. ЖДУ В ТОЧКЕ НОЛЬ.]

Человек в песчаном комбинезоне посмотрел на свои руки в тактических перчатках. Затем перевёл взгляд на тело русского учёного. Он достал из набедренной кобуры пистолет, приставил ствол к собственному правому виску, где под кожей едва заметно мерцал интерфейс нейропорта, и нажал спуск. Вспышка оплавила пластик шлема изнутри. Биометрия группы самоликвидировалась. Следы остывали вместе с полярной ночью. Запах жженой кожи и озона мгновенно заполнил пространство шлема, перебивая даже вонь крови.

Ветер продолжал выть над станцией, заметая следы свежим снегом. А где-то в небесах, над горизонтом, старый спутник-шпион зафиксировал аномальный тепловой всплеск — и передал данные в подземный центр «Аргус», который давно уже перестал быть просто военным.

Глава 1. Сбор

Москва в начале сентября 2031 года была городом, который забыл, что такое зима. Аномальное тепло растопило снег за три дня, превратив столицу в гигантскую лужу под свинцовым небом. Воздух был влажным и тяжёлым, пахло мокрым асфальтом, выхлопными газами и той специфической городской сыростью, которые проникает под одежду быстрее, чем холод.

Капитан Екатерина Волкова стояла на крыше семидесятиэтажной башни «Федерация» Западного комплекса, облокотившись на парапет из закалённого стекла. Она ненавидела эту погоду. В ней слишком быстро гнили контакты электроники, и слишком медленно сохло бельё — мелочь, которая раздражала её сильнее, чем отсутствие горячего душа после недели в горах. Синтетическая ткань парки неприятно липла к вспотевшей пояснице при каждом вдохе.

Под ногами, в двух сотнях метров внизу, змеилась Третье транспортное кольцо. Машины казались неподвижными светлячками, запертыми в янтаре многоуровневой развязки. С этого ракурса Москва выглядела как макет для авиаудара — аккуратные кварталы, освещённые огнями офисов, и чёрные ленты дорог, по которым текли потоки металла. Где-то выла сирена скорой помощи, но звук тонул в низкочастотном гуле ветра между небоскребами.

Но Волкова смотрела не на них. Она смотрела на крышу точно такой же башни-близнеца через дорогу.

Блик был почти незаметен для обычного глаза — крошечная искра, отразившая тусклое солнце от объектива камеры или линзы бинокля. Но Катя была не просто солдатом. Она была оперативником ГРУ с пятнадцатилетним стажем, и её человеческие глаза, натренированные до предела физиологических возможностей, видели то, что другие пропускали. Она заметила этот блик сорок минут назад, и с тех пор он ни разу не пропадал надолго.

За ней следили. Профессионалы. Не новички, которые нервно дёргаются и выдают себя спешкой. Эти работали по конвейеру: смена каждые пятнадцать минут, передача цели по цепочке, использование тепловизионного шума города как маскировки.

Две смены она уже вычислила. Первую — парень в спецовке вентиляционщика на техническом балконе этажом ниже. Он стоял слишком прямо для рабочего, и его инструменты были слишком новыми, без следов грязи. Вторую — женщина с коляской у входа в торговый центр «Афимолл». Она стояла там уже час, но ни разу не заглянула в коляску, а её поза — одна нога чуть впереди, руки скрещены на груди — выдавала опера СВР со стажем от десяти лет.

Третья пара только заняла позицию. Они были лучше — не высовывались, не светились. Но Катя чувствовала их взгляды кожей. Этот навык не купишь за деньги и не вживишь в мозг с помощью имплантов. Он вырабатывается годами, когда ты знаешь, что за тобой охотятся. Мышцы шеи затекли от постоянного напряжения — шея превратилась в каменный столб, удерживающий вес шлема, которого на ней сейчас не было.

Она коснулась гарнитуры в ухе, не поворачивая головы. Это был антиквариат — без протоколов ближнего поля, без доступа к сетям, работающая на закрытой частоте ГРУ. Единственный надёжный способ связи в городе, где каждый смартфон был потенциальным жучком.

— Док, проверь мой пульс, — сказала она тихо.

В динамике раздался сухой смешок, сменившийся писком медицинского сканера. Ларин был где-то внизу, в бронированном фургоне, припаркованном на Малой Дмитровке. Его голос звучал так, будто он стоял рядом, — но Катя знала, что он сидит в кресле, подключённый к капельнице, и смотрит на экраны приборов, которые следят за его собственным умирающим телом.

— Сто двадцать пять, — сказал он. — Адреналин плавит лёд, Рысь. Ты собираешься их снимать?

— Нет смысла. Если я уберу хвост, те, кто прислал этих ребят, пришлют других. А мне нужно успеть выпить кофе перед тем, как меня отправят подыхать во льды. Кофеиновая горечь уже начала подниматься по пищеводу, вызывая легкую тошноту.

— Романтично, — фыркнул Ларин. — Только не увлекайся кофеином. Твой желудок уже напоминает фильтр для отработанного топлива.

Катя позволила себе короткую улыбку. Ларин всегда умел её разрядить — даже когда сам был на грани. Генерал-майор медицинской службы Виктор Ларин, человек, который знал её организм лучше, чем она сама, и который каждый день боролся с собственным раком, отказываясь ложиться в больницу, потому что «без меня вы там все сдохнете от собственной глупости».

— Ладно, Док. Отбой. Я иду на посадку.

— Счастливого пути. Я буду на частоте.

Она отключила гарнитуру и медленно, обманчиво расслабленно, оттолкнулась от парапета. Её движения были плавными, как у кошки, которая позволяет себя наблюдать, потому что знает: она быстрее любого, кто решит напасть. Чёрная тактическая парка свободного кроя скрывала закреплённый на бедре нож «Взрывотехник-М» и плоскую кобуру с пистолетом ПС-18 — оружием, которое она носила с собой даже в туалет. Кроссовки с мягкой подошвой полностью глушили шаги по керамограниту крыши, и только её тень, скользящая по стеклянным витринам, выдавала её присутствие.

Пентхаус, который ей выделило управление, занимал весь верхний этаж башни. Оттуда открывался вид на Москву-реку и Кремль — панорама, которую риелторы называли «сердцем дома», а оперативники — «зоной гарантированного поражения». Катя жила в спальне без окон, стены которой были обиты специальным полимером, поглощающим радиоволны. Полимер издавал едва уловимый химический запах, похожий на старую больничную палату.

Она прошла через гостиную, мельком взглянув на панорамные окна. Снайпер с той стороны мог снять её за полсекунды, даже не прицеливаясь, если бы знал, где она находится. Но её квартира была защищена всеми мыслимыми способами, от титановой распорки на двери до антишпионского покрытия на стеклах. ГРУ не жалела денег на своих лучших оперативников — особенно на тех, кто знал слишком много.

На столе, в центре комнаты, лежал распечатанный конверт из плотной бумаги с сургучной печатью. Анахронизм, который ГРУ использовало для сообщений высшей степени секретности — бумагу нельзя взломать, перехватить или подделать. Внутри лежал один-единственный лист с гербовой печатью Министерства обороны. Приказ о внеплановом отзыве из отпуска. Причина: «в связи с оперативной необходимостью высшей категории секретности». Ни подписи конкретного генерала, ни номера части — только код входящего пакета данных, пришедший на её личный коммуникатор полчаса назад.

Катя взяла лист, повертела в руках. Бумага пахла типографской краской и чуть заметным запахом озона — как будто её напечатали в бункере с автономной вентиляцией. Уголок листа загнулся, оставив на подушечке указательного пальца серую полосу. Она знала этот запах. Он появлялся только в документах, которые были созданы на глубине под землёй, в местах, куда не проникало солнце.

Она положила документ обратно и прошла в спальню. Комната была пустой — никаких личных вещей, только сейф, замаскированный под щиток проводки за картиной с зимним пейзажем. Картина была единственным предметом в этой комнате, который имел для неё значение — её отец нарисовал её за год до своей гибели. Лак на раме потрескался от времени, обнажая старое дерево.

Катя набрала комбинацию — дата рождения отца. Замок щёлкнул, открывая чёрное нутро сейфа. Внутри, помимо пистолетов ПС-18 системы Лебедева и укороченных автоматов «Вал», лежали четыре жетона на цепочках и запасной комплект документов на имя Екатерины Смирновой — технического эксперта по ядерным установкам.

Она взяла свой жетон и надела его на шею прямо поверх тонкой водолазки. Металл холодил кожу, напоминая о том, что она всё ещё жива. Затем она достала из сейфа старую кнопочную «Нокию» — аппарат, не имеющий операционной системы и не подключаемый к сетям. Единственный номер в его списке контактов был зашифрован в памяти самого телефона, и его нельзя было считать никаким программным способом.

Катя набрала номер из памяти. Трубку взяли после первого гудка.

— Сомов, — прогудел бас, перекрываемый шумом работающей болгарки. — Я же говорил, Катя, я больше не беру государственные заказы. Я теперь памятники лью. Искусство. Искры падали на бетонный пол мастерской, шипя и гаснув.

Катя услышала звон металла и шипение искр. Игорь Сомов, майор, был в своей мастерской под Ростовом, где он отливал бронзовые статуи для местных кладбищ и скверов. В мирной жизни он был скульптором-самоучкой, и его работы ценились выше, чем официальные памятники из гранита.

— Игорь, привет. Льёшь по старым формам или придумываешь новое?

— Формы вечные, металл разный, — хохотнул он, но тут же посерьёзнел. Судя по тишине в трубке, болгарку он выключил ногой. — Опять наклёвывается дерьмо мирового масштаба?

— Угадал. Арктика. Через полтора часа Чкаловский. Возьми самое тяжёлое, что сможешь поднять одной рукой, и аптечку Ларина. Он нам понадобится живым.

— Понял. Буду. Виктора предупредить?

— Сама позвоню. Жди на КПП.

Катя сбросила звонок. Игорь был верным мастифом группы, готовым бежать сквозь огонь и воду, даже если бы знал, что оттуда не возвращаются. Она помнила, как он прикрывал её в Грозном, когда она была ещё лейтенантом, как вытаскивал из-под обстрела с перебитой ногой, волоча на себе по грязи три километра. Таких людей не бросают.

Второй звонок ушёл Фантому. Антон Зимин ответил текстом:

[В игре. Серверы ЦБ РФ падают через 20 минут. Закрой мои долги перед Триадой, если не вернусь.]

Катя усмехнулась. Значит, хакер сидел глубоко в банковской системе Юго-Восточной Азии, перекачивая деньги с карты на карту, уходя от цифровой погони. Она переслала ему координаты борта и приписку: [Если попадёшься, скажу, что ты работал на меня. Генерал Громов лично проследит, чтобы тебя сгноили в Лаборатории Касперского. Бегом.] Экран смартфона отозвался болезненно-белым светом на усталые глаза.

Оставался Виктор Ларин. Самый сложный элемент уравнения. Его квартира находилась в районе Ботанического сада — старый ведомственный фонд с облупившимися стенами и лифтами, которые пахли мочой и временем. Катя поднялась на шестой этаж пешком — лифт дышал на ладан, и она не рисковала застрять в нём, когда каждая минута была на счету. Ступени старого бетона стерлись посередине, образуя неглубокие желоба от тысяч прошедших ног.

Она позвонила в дверь условным сигналом: два длинных, три коротких. Ларин открыл спустя минуту. Капитан медицинской службы России редко ошибался в диагнозах, глядя на коллегу. Желтый оттенок кожи граничил с землистым, а левый глаз бился в тике мелкой дрожью — нерв истощен настолько, что мышца потеряла контроль. Катетер, примотанный скотчем к локтевому сгибу, пульсировал в такт капельнице, стоящей прямо на полу у дивана. Это была не жизнь. Это была отсрочка казни с помощью аптечных подпорок. Старая футболка висела на нем мешком, ключицы выпирали острыми углами.

— Ты рано, — прохрипел он, прислоняясь к косяку. — Я ждал тебя завтра. Организм требует калибровки.

— Тебе нужен реанимационный блок, Витя, — спокойно сказала Волкова, проходя внутрь и закрывая дверь. Воздух в квартире был спертым, густым от запаха лекарств, нестиранного белья и чего-то кислого, металлического. — Ты обещал завязывать с самопалом.

— Это не самопал, — слабо огрызнулся он. — Это экспериментальный блокатор митоза. Украден из лаборатории Курчатова. Продлевает агонию. Голова болит так, что череп трещит. Я вчера чуть не вырезал себе аппендикс кухонным ножом просто ради анестезии. Он машинально потер переносицу двумя пальцами, оставляя на коже белый след от давления.

Катя вздохнула. Она знала, что Ларин болен. Знание, что он умирает медленно, методично, каждый день приближаясь к финалу, сидело в ней как заноза. Но она также знала, что без него группа погибнет в первую же серьёзную перестрелку. Виктор был лучшим полевым хирургом, которого она когда-либо видела, и его руки, даже дрожащие от боли, двигались точнее, чем у любого робота.