- -
- 100%
- +
Воронцов, — Зимин подается вперед. От него несет дешевым одеколоном «Шипр», бессонницей и валидолом. — Я прикрываю твою задницу перед москвичами. Я пишу в
предварительном отчете, что летчик первого класса совершил вынужденную посадку
ввиду внезапного производственного брака. Взамен ты завтра в семь ноль-ноль идешь к
психологу эскадрильи капитану Мезенцевой, сдаешь кровь на ферритин, магний и
кортизол, и спишь восемь часов подряд. Без снотворного. Понял приказ? — Так точно. —
Свободен. И приведи себя в порядок. Посмотри на себя в зеркало. У тебя руки трясутся
так, будто ты медведя голыми руками душил, а потом пытался нитку в иголку вставить.
В коридоре штаба действительно холодно. Кондиционеры работают на реверс, пытаясь
бороться с жаром серверных стоек криптографической связи. Я прислоняюсь лбом к
металлической переборке. Металл обжигает кожу приятным, отрезвляющим морозом.
Руки лежат вдоль швов. Пальцы мелко вибрируют. Амплитуда — миллиметр. Частота —
герц десять. Неврологический шторм. Организм все еще уверен, что мы находимся в
свободном падении, и пытается компенсировать нехватку опоры мышечными
сокращениями.
Вечером вызывает особист. Капитан госбезопасности Игнатов. Человек-функция. Кабинет
в конце коридора, без окон, стены обиты пробковым звукоизоляционным покрытием.
Лампа дневного света под потолком гудит низким, раздражающим басом. Светит прямо в
глаза, выедая сетчатку. — Майор Воронцов, мы знаем про ваш диагноз, — начинает он
без предисловий, постукивая дешевой пластиковой ручкой по ламинированному столу. На
его бейдже нет имени, только штрихкод сотрудника администрации. — Какой именно? —
уточняю я. Раз уж начали играть в открытую. — Искусственное сердце или аллергия на
идиотов в погонах? Игнатов улыбается одними губами. Зубы у него мелкие, ровные, похожие на клавиши аккордеона. — Синдром выжившего. Обострение реактивного
расстройства сна после инцидента с капитаном Орловым год назад. Вы тогда потеряли
машину над тайгой в районе Братска. Катапультировались. Три дня ждали эвакуации при
минус сорока. Ваш ведомый, старший лейтенант Сомов, погиб при пожаре на земле. Вы
об этом помните? Воздух в кабинете становится густым, как кисель. Лампа гудит громче, переходя на ультразвук. Запах озона сменяется запахом жженой хвои и авиационного
керосина. Мозг услужливо подменяет реальность. Вместо стен с пробкой я вижу черные
стволы сосен, освещенные фарами поискового Ми-8. — Помню всё, кроме пожара, — мой
голос звучит ровно. Горло пересохло. — Доктора говорят, мозг стер травмирующую часть
визуального ряда. Защитная реакция высшей нервной деятельности. — Мозг вас бережет, майор, — кивает Игнатов. Он открывает лежащую перед ним пластиковую папку. Внутри
— мои энцефалограммы, кривые скачут, как кардиограмма загнанного зайца. — А нас
беречь некому. Завтра утром инспекция будет проводить стресс-тест личного состава.
Компьютерный симулятор воздушного боя серии «Адвайзори». До полного истощения
центральной нервной системы. Биометрия полная. ЭЭГ, пульс, тремор, расширение
зрачков. Если датчики зафиксируют у вас потерю концентрации или паническую атаку
длительностью более трех секунд — отстранение от полетов. Автоматически. Приказ
командующего округом. Без права обжалования. Он придвигает ко мне бланк. Лист
ознакомления. Синей шариковой ручкой уже вписаны моя фамилия и звание. —
Рекомендую принять седативные препараты сегодня ночью. Феназепам у медика есть.
Графики должны быть ровными, как взлетная полоса. Нам не нужны инциденты на
Северном флоте, пока решается вопрос о поставках новой партии двигателей пятого
поколения. Вопросы есть? Вопросов нет. Есть только понимание простой механики
государственной машины. Система включила режим самосохранения. Ей не нужны герои.
Ей нужны винтики с предсказуемым коэффициентом трения. Меня либо сделают
идеальным роботом, подогнав химией показатели нормы, либо выбросят на свалку, признав профнепригодным. Третьего не дано.
Я беру протянутую ручку. Колпачок снимается с сухим щелчком. Чернила в стержне
дешевые, синие, оставляют ворсинки бумаги на кончике. Расписываюсь в графе «С
приказом ознакомлен». Чернила кажутся черными, как мазут, пролитый на снег. Ночь я
провожу в кубрике, лежа поверх одеяла. Сон не идет. Кровь гоняет феназепам по венам, тело тяжелое, свинцовое, но сознание ясное, острое, как осколок стекла. Потолок белый, в
мелких трещинах крашеной штукатурки. Вместо трещин я вижу сетку прицела. Сон
приходит под утро, короткий, рваный. Мне снится не падение. Мне снится тишина.
Абсолютная, давящая тишина стратосферы. И звук. Тихий-тихий скрежет. Металл трется о
металл внутри моей собственной грудной клетки. Там, где должно быть сердце, вращается
разбитый подшипник. Смазки нет. Осталось недолго.
Утро начинается с криков дежурного. Я встаю. Суставы хрустят. Во рту вкус пепла. Сегодня
меня будут проверять на прочность те, кто никогда не смотрел вниз сквозь удаляющуюся
землю.
ГЛАВА 3
Сирена врывается в сон не звуком, а физическим давлением. Она выдавливает воздух из
легких через плотно сжатые зубы и вибрирует прямо в черепной коробке, там, где всю
ночь вращался воображаемый разбитый подшипник.
04:00 утра. Время «Ч». Самое подлое время суток для человеческого организма — фаза
самого глубокого сна, когда температура тела падает до минимума, а кровь становится
густой.
— Учебная тревога! Экипажам звена — готовность номер один! Форма одежды зимняя
полевая! Голос дежурного по части ревет из динамика под потолком кубрика, перекрывая
даже стихающий вой баззеров. Свет бьет по глазам люминесцентным ножом. Я сажусь на
койке одним рывком. Мышцы спины простреливает болью — компрессионный перелом
L1-L2 напоминает о себе каждый раз, когда тело переходит из горизонтали в вертикаль
быстрее нормы.
Казарма превращается в муравейник, который облили кипятком. Парни вскакивают, путаясь в кальсонах, матерятся, натягивают на себя слои зимней формы. Термобелье, флис, зимний костюм ВКК-3М. Ткань высотного компенсирующего костюма грубая, пахнет
резиной, алюминием и чужим потом. Он висит в шкафу всегда надутым, как труп
человека-паука. Натянуть его на горячее со сна, трясущееся от озноба тело — это
отдельный вид мазохизма. Молнии идут туго, скрежещут. Пневмокамеры пока пусты, но
сам вес плотной ткани уже давит на плечи свинцовой броней.
Я справляюсь первым. Привычка быть впереди вбита годами службы. Застегиваю клапан
гермошлема на горле. Резина уплотнителя впивается в кадык. Делаю первый вдох через
маску КП. Воздух сухой, химический, с привкусом озона и отработанной углекислоты. Он
царапает горло изнутри.
Бежим к ангарам. Сорок метров по открытому пространству базы. Арктика встречает нас
не просто холодом. Это плотная, осязаемая масса минус тридцати пяти градусов, которая
мгновенно находит любую щель в одежде. Снег под рифлеными подошвами ботинок
скрипит так громко, что заглушает собственное дыхание. Это звук перемалываемого
стекла. Лицо начинает гореть сразу, словно его прижали к раскаленной сковороде, хотя
кожа ледяная на ощупь. Ресницы смерзаются. Приходится идти почти вслепую, ориентируясь на красные габаритные огни тягачей возле капониров.
Темнота полярной ночи здесь абсолютна. Небо затянуто низкой облачностью, ни звезд, ни
луны. Мир ограничен конусом света от нашлемного фонаря и редкими прожекторами
дежурного звена. Свет режет глаза, выжигая сетчатку после темноты кубрика. Спотыкаюсь
о кабель заземления, брошенный кем-то поперек тропинки. Кто-то сзади хватает меня за
шлейку спасательного жилета, не давая упасть лицом в сугроб. — Крылья береги, командир, — хрипит рядом Орлов. Его лицо закрыто маской, видны только глаза, покрасневшие от ветра. В глазах нет страха, только злая веселость загнанного зверя. —
Они тебе еще пригодятся сегодня днем, если эта бодяга затянется.
В кабине Су-57М тесно и привычно. Кресло принимает спину, обхватывает
пневмокамерами бедра и живот, становясь жестким внешним скелетом. Запах кабины —
мой личный сорт ладана. Нагретый пластик, авиационный керосин марки ТС-1, озон
коронного разряда и едва уловимый сладковатый дух старой изоляции. Ритуал занимает
сорок секунд. Щелчок карабина привязной системы. Тест кислородной системы — свист
уходящего воздуха. Проверка герметизации фонаря. Пальцы двигаются сами, обходя
сознание. Мозгу сейчас нельзя давать волю. Устав запрещает думать. Устав требует
исполнять.
Запуск левого двигателя. Свист турбины нарастает постепенно, переходя в инфразвук, от
которого крошится зубная эмаль и резонируют пломбы. Правый молчит — он списан в
резерв до выяснения причин комиссией. Мы идем на одном моторе. Нарушение всех
инструкций безопасности при учебной тревоге, но полковник Зимин отдал приказ лично: летать на том, что осталось. Людей мало, машин меньше.
— Я — Громовержец всем бортам, — говорю я в эфир, нажав тангенту на ручке
управления двигателем. Голос искажается вокодером, звучит механически. — Работаем
вводную «Перехват цели во взаимодействии с ПВО». Цель высокоскоростная, высотная.
Выход в зону пуска через двенадцать минут. Радиомолчание полное до визуального
контакта. Выруливаем на исполнительный старт. Огни ВПП утопают в молочной мгле
поземки. Здесь снег никогда не бывает белым — он серый от угольной пыли котельной, желтой взвеси дизельных выхлопов и отсветов работающих радаров дальнего
обнаружения. Полоса блестит, как река дегтя.
Взлет. Перегрузка мягко, но настойчиво вдавливает в ложемент. Внутренности стремятся
занять место головного мозга. Мир сужается до перекрестия на лобовом стекле и цифр
высотомера, бегущих вверх с неприличной скоростью. Набираем эшелон. Двадцать тысяч
метров. Небо здесь фиолетовое, почти черное даже днем. Солнце висит над горизонтом
тусклым, плоским блином, неспособным согреть даже мертвого. На этой высоте физика
работает иначе. Скорость звука ниже, сопротивление другое. Машина идет плавно, словно
парит в сиропе.
Идем боевым порядком «пеленг». Я ведущий, Серега слева-сзади, уступом. Наша пара —
единый организм. Две тонны хрупкой человеческой плоти, запаянные в тридцать тонн
титана, композитов и высокоточного оружия. На тактическом экране МФИ появляется
отметка. Учебная цель. Имитация скоростного бомбардировщика условного противника.
Скорость — Маха три. Высота — двадцать пять тысяч. Она выше нас. Всегда должна быть
выше, чтобы усложнить задачу перехватчикам.
— Ворон, захват подтверждаю, — голос Орлова в ушах абсолютно спокоен, дыхания не
слышно совсем — у него включена подача чистого кислорода. — Даллас пошел вверх.
Игрушка твоя. «Даллас» — это наша учебная ракета. Тепловой имитатор без боевой части.
Просто кусок железа, который должен доказать автоматике самолета, что мы умеем
попадать. Мой палец тянется к боевой кнопке на РУС. Палец немеет. Кровь отлила от
конечностей еще на рулении, оставив их бледными восковыми культями.
И тут мир ломается. На стекле шлема вспыхивает предупреждение. «Облучение
Хдиапазоном. Захват БРЛС противника». Иконка мигает ядовито-красным, пульсируя в
такт моему сердцу, которое пропускает удар. Еще один. Третий. Это невозможно.
Физически невозможно. Учебная цель — это просто кусок пенопласта с тепловым
маячком, запущенный с Ту-95МС десять минут назад. У нее нет активного радара
подсветки. Нет энергии, чтобы пробить нашу защиту. Но индикатор горит. Яркокрасным.
Прямо по курсу, чуть справа. Где-то в слепой зоне мертвой воронки сканирования наших
собственных станций. Инстинкт древнее коры головного мозга.
Тело действует раньше, чем мысль успевает сформироваться в слова. —
Противоракетный маневр! — ору я в эфир, нарушая радиомолчание криком, который рвет
динамики. — Всем разворот! Ракета в воздухе! Отстрел ловушек! РУС вправо до
металлического упора. Педаль в пол. Шестикратная положительная перегрузка
размазывает лицо. Костюм противоперегрузочного давления (ППК) срабатывает с
задержкой в долю секунды. Стальные пневматические шланги сжимают ноги стальным
обручем, выдавливая кровь обратно в мозг, не давая сосудам лопнуть. Без этого маневра
мои глаза вытекли бы из орбит. Самолет визжит. Конструкция стонет на ультразвуке.
Металл устает вместе со мной.
Тень мелькает справа. Огромная, быстрая, заслоняющая жалкое северное солнце. Серая
молния перечеркивает фиолетовый купол неба. Иллюзия? Мираж? След инверсии
пролетевшего метеорологического зонда? Или они действительно подвесили настоящий
истребитель на учебный вылет? Вывожу машину из виража. Пот заливает глаза внутри
маски, смешиваясь со слюной. Датчики температуры кабины сходят с ума — от резкого
перепада высот и напряжения электроника греется, включая аварийное охлаждение.
Ледяной воздух из вентиляции обжигает колени сквозь ткань ВКК.
— Ворон, какого хрена?! — врывается в наушники голос руководителя полетов полковника
Зимина. Он сидит на вышке КДП, пьет чай и видит наши метки чистыми точками на
зеленом экране. Для него это цифры. Для меня — попытка выжить. — Ты сорвал
контрольную точку! Даллас ушел впустую! Расход БК (боекомплекта) зафиксировать! —
Была активная работа радара, — пытаюсь отдышаться. Горло саднит от крика, легкие жжет
кислородом. — Засветка Х-диапазона. Прямой контакт захвата. Цель применила средства
РЭБ или имела скрытое вооружение. — Ворон, там пусто, — вступает Орлов. Его дыхание
слегка сбито, но голос тверд, как алмаз. — Я смотрел по дуге плюс-минус тридцать
километров. Небо чистое, как слеза младенца. У тебя фантом, командир. Электроника
сбоит. Усталость металла сказывается.
Пустой экран. Только помехи от магнитной бури, похожие на мелкий черный дождь.
Никаких целей. Никаких ракет. Только протокол системы объективного контроля, который
записал мою панику. Мой несанкционированный выход в эфир. Мой расход
пиропатронов отстрела ИК-ловушек. Только дрожь в коленях, которую невозможно
остановить даже напряжением мышц. И четкое, физически осязаемое чувство чужого
взгляда между лопаток. Словно кто-то огромный, невидимый навис сверху и
рассматривал меня через оптический прицел снайперской винтовки, выбирая момент для
спуска курка.
Глава 4
Контакт случается на третьи сутки дежурства. Не учебный. Настоящий. Мы ведем
свободный поиск над нейтральными водами Баренцева моря. Задание скучное до
зубовного скрежета, отупляющее своей предсказуемостью — обозначить присутствие.
Показать звездно-полосатым парням с авианосца «Гарри Трумэн», что их хваленые
«Посейдоны» здесь ходят исключительно с нашего молчаливого дозволения и под
прицелом береговых комплексов. Это называется дипломатией канонерок, только вместо
пушек у нас планеры стоимостью в годовой бюджет небольшой африканской страны.
Цель появляется внезапно, вываливаясь из слепой зоны за северным магнитным
возмущением. Старенький, но юркий RC-135W Rivet Joint. Американский электронный
воробей, обвешанный антеннами, как новогодняя елка игрушками. Он крадется вдоль
самой кромки наших территориальных вод, хищно поводя носом. Его задача —
высасывать эфир пылесосом своих антенных полей. Слушать наши переговоры флота, сканировать частоты радаров ПВО, снимать профиль электромагнитного излучения нашей
базы. — Ворон, наблюдаю гостя по левому борту, — докладывает Серега. Голос в
наушниках сухой, лишенный эмоций. Профессиональная деформация — мы давно
разучились удивляться смерти или шпионам. — Курс ноль девяносто. Держит дистанцию
семь километров. Пытается зайти нам в заднюю полусферу. — Принял. Заходим
аккуратно. Параллельным курсом. Не пугать птичку, пусть кушает. Сегодня у него постный
день.
Мы берем его в классические клещи. Слева-справа, чуть выше. Классика жанра
воздушного хулиганства. Демонстрация флага без открытия бомболюков. Мы показываем
им, что видим их грязные уши. Подходим ближе. Я вижу его в визуальном канале оптико-локационной станции (ОЛС). Серая туша, грязно-белая окраска снизу для маскировки на
фоне облаков. Из фюзеляжа, словно гнойники, выпирают массивные обтекатели
аппаратуры SIGINT (радиоэлектронной разведки). Он знает, что мы здесь. Знает наш
позывной, знает марку сигарет, которые курит техник Вася в нашей каптерке, знает даже
то, что я не спал прошлую ночь. Он слушает всё. И ему это нравится. — Ворон, у него
открылась левая створка нижнего отсека, — сообщает Орлов. В его голосе впервые
проскальзывает напряжение. Стальная струна начинает звенеть. — Наблюдаю излучение
направленного типа. Нас сканируют узким лучом. По остеклению фонаря моей машины
пробегает едва заметная рябь интерференции.
Волосы на руках встают дыбом не от холода — от статики. Мощнейший электромагнитный
импульс бьет по корпусу. Они прощупывают покрытие нашего планера. Ищут
микротрещины в стелс-напылении. Оценивают эффективную площадь рассеяния (ЭПР), чтобы внести поправки в свои таблицы стрельбы. Мы для них сейчас не истребители, а
мишени на штативе. — Продолжать полет, — командую я. Мой голос звучит ровно, хотя
внутри все сжимается в ледяной ком. — Держать строй. Закрыть радиосвязь на
шифрование второго уровня. Пусть думает, что оглохли. Расстояние сокращается. Пять
километров. Внутри этой дистанции любая ошибка пилота может быть расценена как акт
агрессии согласно международным протоколам безопасности. Случайный кивок крылом
— международный инцидент.
Резкое изменение вектора тяги — казус белли.
RC-135 плавно доворачивает на нас. Нос огромной машины медленно, неотвратимо
наползает на мой истребитель. Психологическая атака лоб в лоб. Игра в «кто первый
моргнет». Кто отвернет первым — тот слабак. Тот признает границы чужого влияния. —
Командир, он прет в лоб, расстояние критическое, четыреста метров! — голос Орлова
звенит от напряжения. Он готов броситься вперед, таранить этого наглеца своим брюхом, лишь бы защитить ведущего. Хороший мальчик. Слишком хороший для неба. Я вижу лицо
оператора разведчика в боковом блистере кабины. Круглое, бледное, освещенное
зеленоватым светом мониторов. Он улыбается во все тридцать два зуба и показывает мне
большой палец через толстое стекло. Наглый сукин сын. Ему весело. Для него это офисная
рутина с элементами карнавала. — Внимание, — говорю я спокойно, чувствуя, как немеют
пальцы на ручке управления. — На счет «три» делаем плавный отворот вправо, сохраняя
угол атаки. Не дергаться. Один... Два... В этот момент приборная панель гаснет.
Полностью. Мгновенно. Без предупреждения. На долю секунды. Оба
многофункциональных индикатора (МФИ) становятся черными зеркалами.
Коллиматорный индикатор на фоне лобового стекла тухнет. Исчезает сетка прицела.
Гаснут зеленые цифры навигационного комплекса. Пропадает шипение эфира в
наушниках. Абсолютная темнота и мертвая тишина в кабине. Остается только гул моторов
— автономная механическая симфония — и собственное сердцебиение, которое вдруг
становится оглушительным, как бой шаманского барабана прямо в височную кость. Затем
системы оживают. Загрузка программного обеспечения занимает четыре секунды. Самые
длинные четыре секунды в моей жизни. Четыре удара сердца, когда ты летишь вслепую
на скорости девятьсот километров в час навстречу стальной горе. Когда изображение
возвращается, мир выглядит иначе. Цвета кажутся более яркими, контрастными. Радар
чист. Но американец находится в двухстах метрах. Прямо по курсу. Дистанция
кинжального боя. Он дал форсаж в ту самую секунду, когда моя электроника ослепла, и
сократил дистанцию, пользуясь моей слепотой. Теперь он висит надо мной, закрывая
жалкое полярное солнце своей огромной тушей. Тень от крыла перечеркивает кабину.
Температура в кокпите падает на пять градусов мгновенно — заслонка солнца перекрыта.
— Ах ты падаль портовая, — шепчу я одними губами. Воздуха в маске не хватает, легкие
горят. Адреналин вымывает остатки страха и остаточное действие феназепама. Кровь
вскипает. Остается только холодная, кристаллизованная ярость человека, которого
попытались убить исподтишка. Легким движением кисти я заваливаю машину на левый
борт, демонстрируя ему свое незащищенное брюхо и подвешенные ракеты ближнего боя
Р-73М. Затем резко ухожу вниз, проваливаясь под его килевую балку. Маневр «боевой
разворот со скольжением». Он опасен. На такой высоте и скорости разница давлений
может просто сложить крылья гармошкой, если ошибиться с углом атаки хотя бы на
градус. Но эффект достигнут. Оператор в боковом окне больше не улыбается. Лицо его
вытягивается, он исчезает из виду, прижимаясь к своему креслу. Массивные створки
аппаратного отсека внизу начинают медленно, со скрипом гидравлики закрываться.
Шпион понял, что игра окончена. Его обложили. — Уходит курсом двести десять, набирает
скорость, — констатирует Серега. Его дыхание наконец выравнивается, но в голосе
слышится плохо сдерживаемый рык хищника, защищающего территорию. — Получил по
зубам. Понял, кто в доме хозяин. — Домой, — приказываю я. Горло пересохло настолько, что слова царапают связки наждаком. — Топливо на нуле. Правый движок греется, идем
на честном слове.
Мы возвращаемся на базу в молчании. Эфир пуст, только фоновый треск помех. Руки на
РУС больше не дрожат. Их свело судорогой постоянного напряжения, пальцы намертво
впились в обрезиненную рукоятку. Когда шасси касаются бетона полосы Кильдина, я
понимаю, что прокусил внутреннюю сторону щеки до крови. Во рту соленый
металлический привкус железа. Губы разбиты в кровь. Война никогда не начинается с
объявления по радио. Она начинается с того момента, когда твой компьютер гаснет на
четыре секунды посреди океана, а чужой пилот смеется тебе в лицо, зная, что твоя жизнь
зависит от сбоя в микросхеме размером с ноготь.
Заруливаем на стоянку. Турбины затихают с долгим выдохом стравливаемого воздуха.
Фонарь отъезжает назад. Ледяной воздух Арктики врывается в кабину, пахнущий озоном
и свободой. Но свободы нет. Есть только чувство, что тебя только что пропустили через
рентгеновский аппарат, просветили насквозь и остались недовольны увиденным. К кабине
бежит группа встречающих. Впереди всех — полковник Зимин. Шапка съехала набок, шинель расстегнута, несмотря на мороз. Он смотрит на меня так, будто я лично привел
вражеский флот в Кольский залив. — Какого дьявола там произошло? — орет он, пытаясь
перекричать ветер. — Мне звонят с ЦКП ВМФ! Говорят, у вас была потеря связи и маневр
уклонения в пятистах метрах от борта НАТО! Вы хотели спровоцировать Третью мировую?!
— Отказ всей авионики на четыре секунды, товарищ полковник, — докладываю я, отстегивая ремни. Ноги не держат, приходится опираться на край кабины. — Внешнее
воздействие. Предположительно — постановщик помех высокой мощности. Или новое
оружие. Меня вели лазером. — Какой лазер?! — Зимин багровеет. — Ты понимаешь, что
пишешь? Лазерное поражение — это статья трибунала! Нам нужен был отказ
подшипника! Простой, понятный заводской брак! А ты мне тут войну предлагаешь! —
Посмотрите запись объективного контроля, — я протягиваю ему извлеченный блок
памяти. Черный кирпичик. — Там всё есть. И захват радара Х-диапазона перед
отключением систем. И координаты источника. Если мои глаза меня не обманули, источник находился на палубе их эсминца сопровождения. Зимин берет чип. Его руки
дрожат. Старый волк понимает масштаб катастрофы. Одно дело — списать упавший
самолет на плохие детали. Совсем другое — признать, что противник владеет технологией
полного подавления электроники пятого поколения. Это значит, что вся наша новая
армада железных птиц — дорогие гробы, которые американцы могут выключить
нажатием одной кнопки. — В штаб. Живо, — говорит он севшим голосом. — Оба. Будем
писать докладную министру обороны. Кажется, мы только что нашли причину, почему они