Проект "Верба". Дело 774/Э

ГЛАВА 4. Семинар «В начале было Слово».

Библия лежала на столе, тяжёлая, в потёртом кожаном переплёте. Но рядом с ней лежали другие книги: учебник по квантовой механике, монография по торсионным полям, схема какого-то сложного прибора с катушками Теслы. Воздух в кабинете пах старыми страницами, озоном и крепким чаем.

Олегу было десять. Он сидел на слишком высоком для него стуле, болтая ногами, и смотрел на двух своих учителей, которые, казалось, вот-вот начнут спор, но всегда останавливались на грани, находя общий язык там, где его, казалось бы, быть не могло.

Отец Андрей — бывший физик-ядерщик, а ныне священник в заплатанной рясе — водил пальцем по строчкам Евангелия от Иоанна. Его борода была седой, но глаза горели молодым, острым огнём. Петрович — учёный-кибернетик, сухой, угловатый, в белом халате поверх тельняшки — щурился, глядя на ту же страницу, как на сложную математическую формулу.

— Итак, Олег,— начал отец Андрей, и его голос, низкий и бархатный, заполнил комнату. — Первая строка. «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог». Все слышали. Все думают, что понимают. А теперь забудь всё, что думаешь. Забудь про «слово» как набор букв. Забудь про речь.

— Представь себе… пустоту. Не «ничего», а чистую, недифференцированную потенциальную энергию. Поле всех возможностей. Абсолют. На языке физики — квантовый вакуум с нулевой энергией, но бесконечной плотностью информации. На языке теологии — Бог-Отец, непостижимая основа всего. — Он отодвинул Библию и взял со стола обычную школьную указку.

— Нулевая точка. Матрица. Чистая бинарная бесконечность до любого кода.

Петрович кивнул, поправил очки.

— Да, — отец Андрей постучал указкой по ладони. — И вот из этой пустоты, из этого Абсолюта, рождается Логос. Не слово в нашем понимании — это беда переводчиков. Логос — это Принцип. Первопричина. Информационная Матрица, которая содержит в себе все возможные формы, все законы, всю программу будущей вселенной. Это чертёж планирование и смысл.

Олег слушал, широко раскрыв глаза. Он не всё понимал, но образ возникал сам — огромный, тёмный океан — Бог-Отец, и из него рождается… не волна, а совершенный, светящийся кристалл структуры Логос.

— Теперь смотри дальше, — продолжал отец Андрей, и его голос стал тише, доверительнее. — «Всё через Него начало быть, и без Него ничто не могло быть, что начало быть». Всё создано через Логос. Не магией. Не щелчком пальцев. Через применение этой матрицы, этой программы к изначальной силе поля. Логос — это инструмент творения — интерфейс.

— Смотри, Олег. Вот наша гипотеза эфира, — он нарисовал круг с точкой в центре. — Изначальное поле. Хаотическое, но упорядоченное в своих возможностях. — От точки он провёл стрелку к другому кругу, внутри которого написал «Π». — Паттерн. Информационный пакет. Слово. Этот паттерн, будучи произнесённым, то есть введённым в поле с достаточной интенсивностью и чистотой, становится программой для материализации. Он меняет вероятность событий в поле, заставляя его коллапсировать в нужную форму. Из возможного — в действительное. — Петрович оживился. Он схватил мел и на чистой части стола, не глядя на отца Андрея, начал рисовать схему.

— Ты видишь? Физик и поп говорят об одном. Логос— это паттерн. Слово— это не молитва «Господи, дай хлеба». Это — сформированное твоим сознанием чёткое намерение, которое резонирует с одним из бесконечных паттернов в Логосе и активирует его. Молитва веры, о которой говорил Иисус — это не стенание. Это… — он поискал слово. Отец Андрей смотрел на схему с тихой улыбкой.

— Компиляция, — отчеканил Петрович, стирая схему.— Ты пишешь код на языке своего намерения. Если код чист, без ошибок страха и сомнения, он компилируется полем и запускается на выполнение. «По вере вашей да будет вам» — это не одобрение. Это техническая спецификация.

Олег медленно кивнул.

— Но… — начал он неуверенно. — Разве Бог… не личность? Разве Он не слышит просьбы?

— Бог — личность, Олег. Самая великая Личность. Но наше понимание общения с Ним примитивно. Мы думаем, как дети: кричим «папа, купи!» и ждём, что он пойдёт в магазин. Но что, если Отец уже купил всё, что нам нужно? Всё, что может сделать нас счастливыми и целостными? И сложил в комнате рядом? А ключ от комнаты дал нам самим? Молитва-просьба — это крик в пустоту, когда ключ лежит у тебя в кармане. Молитва веры — это использование ключа. Это не просьба дать. Это осознание того, что уже дано, и благодарность за это. Именно поэтому Иисус перед воскрешением Лазаря благодарил. Он видел уже совершённое в Логосе, в поле всех возможностей. — Отец Андрей взглянул на него с бесконечной и внезапной грустью.

— В нашей модели, благодарность — это сдвиг точки сборки сознания в ту временную линию поля, где желаемое уже существует. Это самый эффективный способ скомпилировать код — начать исполнение с конца.

Петрович хмыкнул.

Олег чувствовал, как его детское мировоззрение трещит по швам и складывается в новую, пугающую и невероятно красивую картину. Бог был не стариком на облаке. Он был… океаном разума, полем сознания. А молитва — не бормотание, а работа с инструментами этого поля.

— Так… выходит, чудеса Иисуса… — начал он.

— Были не магией, — закончил отец Андрей. — Они были демонстрацией естественных законов высшего порядка. Законов Логоса. Он был Человеком, настолько хорошо настроенным на волну Отца, настолько чистым проводником, что его слово, его скомпилированное намерение сразу становилось действием в материи. Он не нарушал законов. Он показывал законы более глубокого уровня. Как радиоволны не отменяют законов акустики — они просто существуют на другой частоте.

Семинар подходил к концу. Сумерки за окном окрашивали кабинет в синие тона.

— Запомни главное, Олег, — сказал отец Андрей, закрывая Библию. — Вера — это не согласие с догмой. Это настройка. Настройка твоего сознания на частоту Логоса, на волну Отца. А молитва — не просьба. Это формулирование команды на языке этого поля. Если команда чёткая, а канал чист, она будет исполнена. Потому что ты не просишь постороннюю силу. Ты используешь силу, которая уже тебе дана. Ты говоришь на языке, на котором написан мир. Практическое задание, — бросил он на прощание. — Сегодня перед сном не проси ни о чём. Подумай о чём-то простом. О том, чтобы завтра была хорошая погода. Не проси. Просто узнай, как будто читая прогноз, что она будет. И поблагодари за это. Запомнил?

Петрович собрал свои бумаги.

Олег кивнул. Он был переполнен, его голова гудела от новых понятий: Логос, поле, паттерн, компиляция, настройка. Он вышел из кабинета в тихий вечерний коридор. В кармане его брюк лежал ферзь — подарок Петровича «для концентрации». И теперь, сжимая его, Олег чувствовал не просто холодный металл. Он чувствовал возможный якорь. Точку доступа. Ключ, который, возможно, открывал дверь в ту самую комнату, где уже лежало всё, что ему было нужно.

Он не молился той ночью. Он, как велел Петрович, узнал, что завтра будет солнце. И странное дело — утром, выглянув в окно, он увидел чистое, бледное небо над секретным городком и почувствовал не радость, а тихое, глубокое почтение. К миру, который оказался не слепой машиной, а разумным, отзывчивым полем, к себе — как к тому, кто начинает понимать его язык.

ГЛАВА 5. Тень в городе.

Город встретил его запахом дизеля, влажного асфальта и острой, неуловимо знакомой тоски. Не большой город — райцентр, но после леса и мёртвой деревни он казался Вавилоном. Пятиэтажки-хрущёвки, заляпанные грязью, редкие машины, прохожие, спешащие по своим делам, не поднимая голов.

Олег стоял у автовокзала, втиснутый в угол между киоском «Пиво-Вода» и зарешёченным окном кассы. Ферзь лежал в кармане, тяжёлый и молчаливый. Деньги он нашёл в бане, в жестяной коробке под пологом— несколько потрёпанных сотенных и пятирублёвки. Ему нужно было есть. Нужно было думать. Но мозг, перегруженный голодом и стрессом, отказывался работать. Мысли метались: документы, деньги, безопасность, еда, еда, ЕДА.

Он заставил себя дышать глубже. Сосредоточься. Не на мыслях. На ощущениях. Он закрыл глаза на секунду, отгородившись от визуального шума. И сразу же мир навалился на него с другой стороны. Здесь, в людском муравейнике, «поле» было не чистым потоком леса или мёртвой тишиной деревни. Оно представляло собой бурлящий и разноцветный хаос. Каждый прохожий нёс вокруг себя сгусток эмоций, мыслей, намерений. Большинство — серые, усталые, замутнённые рутиной и мелкими заботами. Но некоторые выделялись.

Вот женщина с авоськами — от неё шёл ярко-жёлтый, тёплый поток нетерпения и любви — скорее бы домой, детям котлеты. Вот пьяный мужик у ларька — грязно-багровое, липкое облако злобы и саморазрушения.

Олег открыл глаза, оглушённый. Это было слишком. Слишком много информации. Он хотел заткнуть этот новый орган чувств, но не знал как.

И тогда он увидел его. Мужчина в дешёвом спортивном костюме, стоявший в очереди к кассе. Ничем не примечательный: средних лет, с обычным лицом. Но его поле… Оно было не цветным. Оно было колючим. Серым, сгущённым, словно туман из ржавых иголок. И эти иголки были направлены на спину впереди стоящей пожилой женщины. Они цеплялись за её потрёпанную сумку, ощупывали её, выискивая слабое место. В поле мужчины пульсировало не просто желание украсть. Жажда — острая, липкая, как слюна. Жажда чужого, лёгкой наживы, риска.

Олег замер. Он видел преступление до того, как оно случилось. Не логикой, а чувствами. Инстинкт сказал, предупреди. Разум прошептал, не высовывайся. Ты сам вне закона, и тебя ищут.

Он отвернулся, сделал шаг в сторону. Но его собственное поле, взбудораженное, не справилось. Оно невольно, как магнит, притянуло к себе внимание. Мужчина в спортивном костюме вдруг повернул голову. Его взгляд, быстрый и скользкий, как ящерица, пробежал по Олегу. Задержался на мгновение — достаточно, чтобы зафиксировать чужого, нищего, нервного парня с пустым взглядом. В поле вора вспыхнула дополнительная игла — настороженность, оценка угрозы. Потом пренебрежение. Бомж — неопасен.

Женщина получила сдачу, повернулась и пошла к выходу. Вор сделал полшага за ней, его рука уже скользнула в карман. Олег не выдержал. Он не стал кричать или двигаться. Он просто… послал импульс.Чистое, простое чувство. То самое, которое он поймал у родника — ощущение покрова, безопасности и незыблемости. Он направил этот тёплый, золотистый сгусток в её поле, как мягкий толчок в спину, заставляющий оглянуться.

Одновременно — едва уловимое ощущение пристального внимания, направленное не в лоб, а как бы в пространство рядом с вором, создавая у него подсознательное чувство, что за ним наблюдают.

Женщина, уже у дверей, вдруг вздрогнула и обернулась, словно вспомнив что-то. Её рассеянный взгляд скользнул по лицу вора, который в этот момент как раз вёл пальцами к молнии её сумки. Для неё это было просто мимолётное столкновение взглядов. Для него — вспышка паники. Ему показалось, что она его видит и поняла. Он резко отдёрнул руку, сделал вид, что поправляет шнурки, и, бормоча что-то, зашёл за угол. Женщина, недоумённо пожав плечами, ушла.

Олег стоял, прислонившись к стене, и дрожал мелкой, частой дрожью от напряжения и от осознания. Он только что не просто увидел намерение, а повлиял на реальность своим собственным полем. Без слов и без жестов. Это было страшнее, чем разрезать облако. Облако было бездушным. Это — было вторжением в чужую волю. Мягко, почти незаметно, нонасильно.

Его тошнило. Он шагнул прочь от вокзала, уходя вглубь спального района, стараясь слиться с серой массой панельных домов. Ему нужно было есть. Теперь— любой ценой.

Он наткнулся на маленький магазинчик «Продукты» с запотевшими стёклами. За прилавком — крупный, угрюмый мужчина с бычьей шеей и наколкой «не забуду мать» на сгибе руки. Он что-то сердито бубнил, протирая стойку грязной тряпкой. Олег зашёл. Вокруг был запах колбасы, сыра и хлеба, который ударил в голову, вызвав спазм в животе. У него оставалась одна сотенная. Он подошёл к прилавку, взял батон самого недорого хлеба.

— Сто десять,— буркнул продавец, не глядя, продолжая тереть уже сияющую стойку.

— У меня… сто, — тихо сказал Олег.

— Тогда хлебобратно.

Олег посмотрел на хлеб — это была его последняя надежда. Отчаяние снова подкатило к горлу. Он не мог позволить этому случиться. И тогда, глядя на хмурое, недружелюбное лицо продавца, он сделал то, что сделал с вором, но наоборот. Он подавил в себе страх, нужду, унижение. Внутри себя он нашёл то немногое, что у него оставалось: не просьбу, а уверенность в простом человеческом обмене. Ощущение, что он просто покупает хлеб, как миллионы людей до него. Что это нормально. Он не посылал это чувство, как щит или удар. Он просто… стал им. И позволил этому состоянию мягко, ненавязчиво излучаться наружу.

Он сказал спокойно, протягивая сотню:

— Домой тороплюсь, ужинать.

Он даже улыбнулся, словно вспомнил что-то хорошее, и простое. Продавец взглянул на него. В его поле, густом и тяжёлом как глина, что-то дрогнуло. На секунду раздражение забылось. Он нахмурился, но это была уже не злая гримаса, а просто привычное движение лицевых мышц. Он пробормотал:

— Ладно, ладно, черт… — почти машинально взял сотку, швырнул её в ящик и сунул Олегу батон. Потом, глядя куда-то поверх его головы, потянулся к полке, схватил с неё что-то и швырнул на прилавок рядом с батоном. Круглая, жёлтая плавленая сырковая масса в целлофане. «Дружба».

— На. И это бери. Вид у тебя, будто с того света, — проворчал он, уже отворачиваясь к полкам с сигаретами, явно считая разговор законченным. Голос был хриплым, но без прежней агрессии. Как будто он на секунду забыл, зачем вообще спорил с этим бродягой, и действовал на автопилоте какой-то глупой, полузабытой жалости.

Олег остолбенел на секунду, потом схватил батон и сырок, пробормотал сиплое «спасибо» и выскочил из магазина. Он зашагал прочь, потом свернул в грязный подъезд и, прислонившись к стене, начал жадно есть. Во рту стоял ком горечи, не от хлеба. Он только что сделал это снова. Снова использовал эту… штуку внутри себя. Сначала — чтобы остановить преступление. Или просто чтобы доказать себе, что может? Потом— чтобы выпросить еду. Нет, не выпросить. Чтобы заставить отдать больше, чем положено. Он стал вором другого рода. Вором выбора, вором милости. И самое ужасное — это было легко, слишком легко. Батон и солёный сырок лежали в желудке мёртвым, но сытным грузом. Ферзь в кармане жёг бедро, словно уголь. Город шумел за стеной подъезда, полный серых, цветных, колючих полей, полный человеческих драм, которые он теперь мог видеть, как рентгеном.

Он вытер лицо рукавом. Дрожь постепенно утихла, сменилась ледяной и пустой ясностью. Олег понял сегодня две вещи. Первая: его дар работал не только с облаками и водой. Он работал с людьми. Сильнее, чем он думал. Вторая, и более страшная: этот дар был опасен. Не только потому, что его искали те, кто о нём знал. А потому, что он сам мог стать тем, кого стоит бояться. Тенью, которая меняет чужие решения и чувства. Сначала — сырок. Потом — что? Кошелёк? Чужую жизнь?

Он вышел из подъезда. Вечерело. Фонари зажглись тусклыми жёлтыми точками. Он шёл по улице, и теперь уже сознательно, как слепой с новой тростью, водил своим вниманием по полям прохожих. Учился отличать просто усталость от глухой депрессии, радость от истеричного возбуждения.

Он был в городе, в самом сердце человеческого муравейника. И он был вооружён. Не ножом, а знанием, которое могло быть и лекарством, и ядом. И которое он уже начал использовать как рычаг, чтобы выжить.

Вопрос теперь стоял не «что я могу?». Вопрос был: «как мне этим пользоваться и при этом остаться человеком?» А ответа, как и памяти, у него не было. Только холодный ферзь в кармане, тикающий, как метроном, отсчитывающий время до новой встречи с его прошлым. Или с тем монстром, в которого это прошлое могло его превратить.

ГЛАВА 6. Урок – эмоциональный спектр.

Воздух в лаборатории пах озоном и жжёной изоляцией — знакомый запах высокого напряжения. Олегу было двенадцать, и сегодня его привели не в белую комнату, а в помещение, напоминавшее гибрид фотостудии и операционной. В центре стоял странный аппарат, камера с матовым стеклом, окружённая блестящими электродами и проводами, ведущими к осциллографу и другому прибору с зелёным экраном.

— Сегодня, Олег, мы переходим к визуализации, — сказала Сорокина. — Вернее, к сенсорике следующего уровня. До этого ты чувствовал поле предметов — их статичную суть. Сегодня будем работать с живым, изменчивым полем человека. С эмоциями.

Доктор Сорокина была в своём белом халате, но сегодня её глаза горели особым, почти хищным интересом. Рядом с ней, куря самокрутку у открытой форточки, стоял костлявый мужчина в засаленном свитере — инженер Гордеев, главный по «железу» проекта.

— Это модифицированная камера Кирлиан, — объяснил Гордеев сиплым голосом. — Но мы пошли дальше. Она снимает не просто свечение кончиков пальцев. Она пытается зафиксировать энергоинформационный контур всего биополя. А наш маленький друг, — он похлопал по корпусу прибора с зелёным экраном, — преобразует эти данные в условные цвета и формы. Пока примитивно. Но ты, как живой датчик, должен научиться видеть тоньше.

Она кивнула Гордееву. Тот щёлкнул тумблером. Аппарат звучал тихим, ровным гудением. Камера освещалась изнутри мягким фиолетовым светом.

— Я буду смотреть на экран? — спросил Олег.

— Нет, — ответила Сорокина резко. — Экран— это костыль. Проверка. Ты будешь смотреть на людей и чувствовать. Аппарат скажет нам, насколько ты точен.

— Задача проста,— сказала Сорокина. — Таня будет испытывать эмоции. Ты — с завязанными глазами — должен определить, какие именно. Не по дыханию, не по звуку. По полю. Начнём с базы.

Дверь открылась. Вошла медсестра проекта, Таня, молодая, круглолицая девушка, которая иногда приносила ему лишнюю порцию компота. Она улыбнулась Олегу неуверенной профессиональной улыбкой и села на стул перед камерой.

— Готов? — спросила Сорокина. — Первое состояние— нейтральное спокойствие. Сосредоточься на пространстве перед тобой. Не пытайся увидеть. Попытайся ощутить плотность, температуру, движение…

Олегу завязали глаза плотной, светонепроницаемой повязкой. Мир погрузился в тёмно-красную мглу. Он слышал только гул аппарата и собственное дыхание.

— Ага, — пробурчал инженер. — База фиксируется. Альфа-ритм, поле ровное. Идём дальше.

Олег напрягся. Сначала было ничего. Потом, постепенно, из темноты начало проступать… присутствие. Не форма. Скорее, облако. Рассеянное, тёплое, ровно пульсирующее. Как спокойное озеро.

— Она… спокойная, — сказал он неуверенно. — Тихое, тёплое поле.

На экране у Гордеева замигали зелёные точки, сложившиеся в ровный, медленно пульсирующий овал.

— Таня, вспомни что-то очень приятное,— скомандовала Сорокина. — День рождения в детстве. Подарок.

Тишина. И вдруг поле перед Олегом вспыхнуло. Не светом. Ощущением. Оно стало ярче, легче, в нём появились быстрые и игривые завихрения. Тепло усилилось, стало почти золотистым. И главное — появился цвет. Не в глазах. В его воображении, рождённом чистыми тактильными ощущениями поля. Ярко-жёлтый с искорками оранжевого.

— Радость, — выдохнул Олег. — Яркая, лёгкая. Как… как жёлтый цвет.

— Попадание, — констатировал Гордеев. — Эмоциональный всплеск, спектр смещается в тёплую зону.

На экране овал заиграл всплесками оранжевого и жёлтого. Так они работали дальше. Таня по команде вспоминала страх — поле сжалось, стало холодным, колючим, серо-синим, злость — горячий, рваный, багровый сгусток, бьющийся, как сердце, грусть— тяжёлое, тянущееся вниз, тускло-фиолетовое облако. Олег учился. Его описания становились точнее, он уже не говорил «плохо» или «страшно». Он говорил: «холодные иголки», «тяжёлая, липкая темнота», «рваный багровый шар».