Огонек

начало

Сегодня, заглянув вглубь себя, я узрел лес. Дремучий, раскидистый, где сама вольность ветра гуляет, словно душа нараспашку. И взгляд мой, словно влекомый птицей, парит над изумрудным морем крон, и вначале всё кажется ясным и понятным с высоты поднебесной. Но нет, обманчив этот полет, видны лишь верхушки деревьев, а что таится внизу, в самом сердцевине лесной жизни – лишь тени да обрывки снов. Лес так безбрежен, что горизонт тонет в изумрудной дымке, но его, словно молнией, рассекает широкая дорога, делящая царство природы надвое. Лишь звери, робко и торопливо, перебегают её, словно помнят, что по ней ступает хозяин этих земель – человек.

Для чего была проложена эта тропа – лес и сам позабыл. Она зияет шрамом на теле природы, но не уродует, а хранит память о том, как человек дерзнул вырваться из объятий дремучего царства, отринув свою природную сущность. И лес щадит её, словно из уважения, из призрачной надежды… или это лишь полет моих мыслей, подсмотренный с высоты птичьего полета? Трава растёт медленно и неохотно, будто лес помнит, будто он приказал беречь этот путь, лелея тайную мечту, что однажды человеку понадобится дорога домой, к истокам своего естества.

После дождя в колдобинах застыла зеркала небес. В них плещутся солнечные зайчики, рождая хрупкие радуги, а птицы, словно драгоценные самоцветы, жадно склевывают капли росы с изумрудных листьев. И даже хитрый лис, чуя фантомный отголосок запаха своего друга, последнего человека в этом забытом лесу, чей дом сиротливо стоит в самой его чаще, крадется проведать, не мелькнет ли в пыльных окнах тот теплый свет, который лис так любил, особенно в зимнюю стужу. В его памяти вспыхивает воспоминание о том, как однажды, робко и настороженно, он подступился к хижине. Лис, умудренный опытом, привык к жестокости, к коварным ловушкам, что таил лес под покровом своей красоты. Зимой, когда холод и голод сжимали сердце ледяной хваткой, лис решился на отчаянный шаг. Его голод привел лиса к человеку, у которого было все что нужно, лис оставил хитрость и покорился судьбе. Их первая встреча была полна безмолвного понимания, словно человек давно знал лиса, словно имя ему уже давно было даровано, подобно тому, как Адам нарекал зверей в райском саду.

Прибежит, а в доме натоплено, и веет уютом и теплом, словно мать обнимает, а дверь распахнется сама собой, и голос, глубокий и безопасный, позовет: "Ну что ты там мёрзнешь, забегай, рыжий!"

И лис, не раздумывая, ныряет в этот свет, к камину, садится на задние лапы и смотрит на пляшущий огонь, словно понимает его природу. Он такой же рыжий, как языки пламени, будто они кровные родственники. Обжигающий холод покидает кости и тонкую шёрстку, и лис, вдохнув, чует запах овощного рагу, томящегося на печи. Кажется, этот запах держит всю избу, исчезни он – и дом рассыпется в прах.

В углу, затаившись в полумраке, восседала сова с огромными глазами, цвета старого янтаря. Её пристальный взгляд буравил лиса, словно проникал не сквозь его шерсть, а в самую душу. От этого взгляда у лиса по спине пробегали мурашки.

– Ну, не смущай его, Марго, – раздался мягкий голос человека. – Он же гость в нашем доме.

Человек подошёл к лису, нежно погладил его густую шерсть и, присев на одно колено, обнял:

– Я буду называть тебя Огонёк. Ты такой же яркий и тёплый, как пламя в камине.

Улыбнувшись, он поднялся, достал из резной шкатулки кусочек вяленого мяса и протянул сове. Марго, с достоинством, приняла угощение и проглотила его. Затем человек протянул лакомство и Огоньку. Лис, с жадностью, проглотил предложенный кусочек.

И Марго, и Огонёк появились в жизни человека неожиданно, будто соткались из самой ночи. Он только начинал строить свою хижину, выбрав место, открытое звёздам. Верхушки деревьев не заслоняли собой необъятный простор, где в чистом синем небе роились мириады звёзд. Звёздное небо жило своей, далёкой от земли, жизнью. Там, в бескрайней дали, вспыхивали новые светила, а другие гасли навсегда. Одна яркая звезда сорвалась с небес, прочертив огненную полосу, такую стремительную, что человек едва успел моргнуть.

И в этой тихой, завораживающей красоте ночи слышался шорох леса, где кипела своя, невидимая дневным светом, жизнь. Однажды ночью человек услышал тихий, едва различимый гул, зовущий его к себе. Он вскочил и, пробираясь на четвереньках сквозь густую траву, увидел впереди две ярко-янтарные бусинки. Подползая ближе, он обнаружил маленького совёнка. Человек не знал наверняка, но ему показалось, что это птенец филина. Он не мог оставить совёнка одного в лесу и забрал его с собой. Почему-то он решил, что это самка. Как он определил это – загадка. Впоследствии, вспоминая те дни, он объяснял это сердцем и интуицией. Поэтому он и назвал совёнка Марго, полагая, что это будет правильным именем для маленькой птицы.

Человек не ел мяса, не убивал ради пропитания. Он знал, что Бог дал всё в природе для жизни человека, и был убеждён в этом не только на словах, но и на деле. Годы жизни в гармонии с природой сделали его энергичным и полным сил, а лицо сияло здоровьем.

Лис всматривался в его черты: лицо симпатичное, лоб задумчивый, волосы русые, длинные, до плеч, глаза зелёные, бездонные. В них отражалось пережитое горе, но человек сумел наполнить их теплом и радостью. Большой нос и слегка торчащие уши не портили его облика, а придавали особый шарм, словно печать лесного мудреца. Улыбка такая, будто он знает все тайны мира, и рядом с ним не хочется умничать, чувствуешь, что у него есть ответы на любые вопросы, и в этом покой. А смех – добрый, как у ребёнка.

Огонёк редко слышал его смех. Человек сидит, читает, лис не понимает, что его так увлекло. Он наблюдает, а тот, углубившись в книгу, вдруг как расхохочется, держится за живот, слёзы на глазах. "Ну надо же такое выдумать! А жизнь прекрасна!" Потом посмотрит на Огонька и участливо спросит: "А ты бы не смеялся, если бы такое случилось? Да ладно, что я с тобой говорю, у тебя своих забот хватает". И тут же резкая печаль промелькнёт на лице, но тут же исчезает, когда он вновь погружается в чтение. Но забыть этот смех лис не мог. Он не пугал, а, напротив, притягивал к себе, потому что его было так мало и хотелось смеяться так же искренне.

Огонёк стал почти жить в доме человека. С Марго они подружились не сразу. Сова была недоверчива к чужакам, а Огоньку вообще не доверяла. Только после того, как лис проявил себя, она стала смотреть на него иначе, по-домашнему. Даже когда он уходил в лес, взгляд её говорил: "Мы ждём тебя. Возвращайся." Огонек темными ночами вспоминал этот взгляд, уже не поедающий, а заботливый. Как оказывается, можно смотреть на одну и ту же вещь по-разному, думал лис, а сердце от этого теплело.

Такова была жизнь в лесу, пока там оставался последний человек. И мне посчастливилось наблюдать всю драму этого человека. И только лес запомнит всю эту печаль и унесёт её, и расскажет всем лесам по земле о самом красивом романе Олега и Ольги…

Глава 1 Знакомство

Огонёк спешил к дому, пробираясь сквозь изумрудный ковёр травы. Олег обещал сегодня отвести его на озеро, что манило своей красотой на полпути от жилища. Сердце Огонька трепетало в предвкушении – в рассказах Олега оно звучало как райский уголок, затмевающий даже камин, у которого лис грелся долгими зимними вечерами, уплетая… впрочем, не только овощное рагу. Вяленое мясо, которое Олег добавлял туда, Огонёк поглощал с куда большим энтузиазмом. Но времена гастрономических изысков миновали, уступив место жажде приключений.

В этот дивный летний день, после щедрого дождя, лес источал влагу, каждый листок и травинка дышали свежестью. Пыль осела, прибитая к земле, которая оставалась сырой и вязкой, словно ловушка для неосторожной лапы. Но Огонёк, лёгкий и проницательный, безошибочно выбирал путь, избегая коварных зыбких участков.

Приблизившись к дому, он ощутил на себе пристальный взгляд. Марго, хозяйка дома, неотрывно наблюдала за ним, и в её взгляде читалось невысказанное: "Когда же ты, бродяга, угомонишься и осядешь дома?" – укоряла любящим сердцем. Огонёк, виновато склонив голову, юркнул внутрь.

Дом благоухал мятой, бором , земляникой и лёгкими нотками ромашки. У печи хлопотал Олег, заваривая чай для предстоящей дороги. В углу стоял знакомый мешок – неизменный спутник его странствий. Олег, одарив Огонька нежной улыбкой, что-то тихонько пробормотал себе под нос. Он называл это "диалогом с Богом" или просто признавался, что сходит с ума от одиночества. Долгая жизнь вдали от людей неизбежно рождает потребность в слушателе. Огонёк не раз становился свидетелем жарких споров между Олегом и… Олегом. Хозяин спорил сам с собой, яростно опровергал свои же доводы и лишь изредка, словно уступая, соглашался с собственными мыслями. В этой противоречивости ума, как казалось Олегу, и заключалась цельность человеческого естества.

Так он думал не всегда. Ведь в лес его привела не прихоть, а послушание. Когда-то он был послушником в храме, где его наставником был статный и добродушный Максим. Широкая грудь, могучие плечи и лицо, озарённое искренней улыбкой, – Максима любовно прозвали Максимусом Милосердным. Густая чёрная борода придавала ему облик мудрого и мужественного человека. Он был дьяконом в храме, где служил Олег, а настоятелем был отец Иван – учёный книжник, искавший Бога на страницах древних фолиантов. И, знаете, можете осудить меня, но иногда он и находил Его там. Порой отец Иван настолько проникал в суть священных текстов, что во время воскресной проповеди глаза послушников наполнялись слезами – кого терзала совесть, кого утешала Божья благодать. В такие моменты невольно вспоминались слова Евангелия от Матфея: "Блаженны плачущие, ибо они утешатся".

И однажды, в один из ничем не примечательных дней, в храме произошли события, которые невозможно обойти молчанием, ведь именно они определили дальнейшую судьбу Олега. Но прежде, несколько слов о самом храме, где обитали послушники и настоятели. Вся земля вокруг принадлежала церкви и располагалась неподалёку от города Тихого.

Существует старинное предание, окутывающее тайной происхождение столь необычного имени города. В эпоху татаро-монгольского нашествия, когда Русь пылала в огне, Тихий, словно по мановению небес, избежал разорения. Расположенный на самой границе славянских земель с Ордой, он чудом остался незамеченным хищными ордами завоевателей. Основатели города, узрев в этом божественное провидение, нарекли его Тихим, веря, что счастье предпочитает тишину. Весть о чудесном спасении мгновенно достигла княжеских палат, и именно из Тихого вышло освободительное войско, сокрушившее врага и изгнавшее его за пределы Руси. Под стенами города разразилась битва, навсегда вписанная в анналы славянской доблести. Так Тихий прославился на всю землю русскую, расцвел и разбогател. Каменные дома, величественные соборы, устремленные ввысь куполами, словно молящиеся руки, превратили его в один из самых процветающих городов Руси.

Епископом Тихого и всей обширной области был Александр Филиппыч, которого народ с любовью величал отцом.

Казалось, он знал в лицо и по имени каждого жителя. Олегу довелось познакомиться с ним во время объезда Епископом поместных храмов. Естественно, Александр Филиппыч не мог обойти вниманием обитель, где настоятелем был его ученик, отец Иван. Встречали высокого гостя с подобающей торжественностью: с хлебом-солью, торжественной службой и приветственными речами. Под конец визита Александр Филиппыч пожелал уединиться в саду, где и произошла их судьбоносная встреча.

Олег, как обычно, после ночного дежурства на ферме предавался своей забаве – гонялся за белками. Братья посмеивались над его неуемной энергией, считая ее признаком легкомыслия. Но мало кто разглядел глубину его натуры. Лишь единицы, избранные сердцем, как казалось Олегу, могли почувствовать в нем нечто большее. И он, словно жаждущий путник в пустыне, жадно впитывал в себя все то, что было в этих людях.

Прогуливаясь по саду, Александр Филиппыч уловил заливистый смех, напоминавший звонкий перезвон колокольчиков. Любопытство, словно магнит, повлекло его на звук. Пока все в благоговении ожидали возвращения Епископа к карете, сама судьба плела нити встречи, которой было суждено изменить жизнь сразу двоих людей. Встречи, продиктованной не только земными делами, но и, возможно, Божьим провидением. Так будут говорить многие, и сам Олег будет повторять эти слова, но с тоской, а не с радостью. Но это всё – эхо далекого будущего.

А сейчас – долгожданная встреча: обыкновенный, слегка наивный юноша, любящий и страдающий, хотя еще и не понимающий причин своей тоски, и умудренный жизнью, суровый, но справедливый старец, исполненный любви к Господу. "С ним безопасно" – первая мысль, словно молния, пронзившая сознание Олега. Он еще не знал, кто перед ним, и повел себя бестактно, чем немало удивил, но ничуть не рассердил Александра Филиппыча. Епископ от души рассмеялся и попросил Олега отпустить белку, которую тот не мучил, а ласкал и щекотал. Олег послушался мгновенно, словно в словах старца заключалась непреодолимая сила.

Александр Филиппыч попросил юношу подойти ближе, чтобы рассмотреть его получше. И Олег, приблизившись, увидел человека с самыми добрыми глазами, какие только мог себе представить. Пока Епископ внимательно изучал лицо юноши, Олег, в свою очередь, был поражен глубиной и силой его облика. Седина, ясность мысли – все это необычайно шло Александру Филиппычу. Олег сразу понял, кто перед ним, и осознал, каким глупцом он себя выставил. Но Александр Филиппыч лишь развел руки и обнял юношу, сказав: "Теперь на тебе мое благоволение, сын мой".

Они долго гуляли по саду, и Олег рассказывал о том, как попал в монастырь, о своем нелегком детстве, о встрече со Спасителем и о переживании Голгофы в юном возрасте. Александр Филиппыч был тронут рассказом, в чем-то даже удивлен. В тот день он стал для Олега отцом и отныне называл его "сын мой".

Настоятель храма, Иван, уже изрядно обеспокоился долгим отсутствием Епископа. Собравшись с духом, он отправился на поиски и был крайне удивлен, обнаружив Александра Филиппыча в объятиях своего послушника. В душе Ивана промелькнула легкая радость за ученика, но тут же, нахмурившись, тихонько прошептал Епископу на ухо: "Александр Филиппыч, вам пора ехать".

Вслед за Иваном прибежал Максим, встревоженный происходящим. Он подумал, что Олег опять натворил дел и его срочно нужно спасать. Но Александр Филиппыч, обернувшись к ним, твердо произнес: "Вскоре дам вам распоряжение касательно него, как когда-то по вам". С этими словами он быстрым шагом покинул сад, благословил храм, сел в карету и уехал, оставив после себя лишь облако пыли.

Прошло три дня – срок символичный, как Христово пребывание во гробе. Наконец пришло известие: Олегу надлежит отправиться в глухой лес, туда, где не ступала нога человека, и начать обустраиваться. Князья решили основать в лесной чаще город, который станет хранителем древних тайн, традиций и памяти о предках, о вере. Если придет беда, с которой они не смогут справиться, они должны быть уверены, что среди непроходимых лесов стоит город, охраняющий их наследие. Новый город должен был получить имя Верный.

Логистика была продумана до мелочей: по реке, словно по дороге, будут доставляться ресурсы для строительства и пропитания. Оставалось лишь заселить город. Для начала было решено отправить в экспедицию послушников из разных храмов.

Когда письмо было получено, братья собрались на молитву и возложили руки на Олега, как было указано в послании. Юношу снарядили в дорогу, дали сушеных трав, немного сахара, соли, одежду, бумагу, перо и чернила. Иван и Максим испытывали грусть и одновременно радость, что ученик идет дальше с Господом, в место, где у него не будет никого, кроме Бога.

Тот день врезался в память Олега не зарубкой, а зияющей раной на сердце, кровоточащей от расставания с домом. Решение, опаленное болью, тяжким крестом легло на плечи всех, но избежать его было невозможно. Туман, словно погребальный саван, окутал окрестности, воздух осел густой, как застывшая тоска. Храм отпускал частицу своей души в мир, словно мать, жертвующая самым дорогим. Максим и Иван, словно изваяния, чьи лица высечены из камня, едва сдерживали бурю слез, рвущихся наружу. А стоило ли их сдерживать? Мертвая тишина разрывалась лишь шепотом падающих капель – само небо оплакивало разлуку. Казалось, эта встреча – прощание навек. Объятия были полны нежности, словно последнее прикосновение к родному сердцу, а ведь Олег и был им родным. В храме осиротело. Затих смех мальчишки, которого порой журили за неуемную энергию и острый ум, за озорство, искрящееся в глазах. Теперь некому было выговаривать. Над колокольней клубился туман, словно скорбное знамя, приспущенное в трауре. Тяжелые ворота, словно сговорившись, противились расставанию, не желая выпускать из объятий братства никого, а особенно юного Олега. Но дорога, терпкая и неизведанная, манила вдаль, и сквозь пелену туч пробивались робкие лучи, словно указующие персты судьбы. Олег взвалил на плечи рюкзак, окинул прощальным взглядом свою обитель, где прожил четыре года, возблагодарил Господа за все – и за радости, и за испытания – и с искрой надежды, трепещущей в сердце, шагнул за порог.

Покинув дом, Олег прочел молитву оптинских старцев, как наставлял отец Иван, и усадил на плечо Марго. Та вцепилась острыми коготками в подложенную под плечо подушку, словно боясь сорваться в бездну неизвестности. Взяв в руки посох, Олег углубился в лес. Знакомые тропинки, исхоженные его стопами, вели к озеру, куда он наведывался нечасто – в основном за целебными травами, щедро рассыпанными по берегам. Валериана, слезница, звездный мох, встречавшийся лишь у самой воды, и множество других трав, секретам которых его обучил наставник Максим, обладали чудодейственной силой. Но главной причиной было обещание показать Огоньку озеро, словно хрустальное зеркало, в котором отражалось небо. Они шли не спеша. Олег жадно впитывал в себя все, что происходило вокруг: малейшие движения леса, новые звуки и ощущения. Даже тончайшую паутинку, сплетенную пауком-искусником, он пропускал через себя, словно стараясь постичь тайны мироздания. Ему было интересно всё. Он стремился удивляться каждому дню, смотреть на мир с улыбкой, теплой и искренней. И хотя это давалось нелегко, сквозь боль и сомнения он не сдавался, пробираясь сквозь густо-зеленый, но в то же время нежно прекрасный, исполненный красок лес. Трава, пропитанная вчерашним дождем, еще не успела просохнуть. Олег чувствовал, как влага омывает ноги, и, усмехнувшись про себя, вспомнил слова Спасителя: "Чистому нужно умыть лишь ноги". Погружаясь в воспоминания, он размышлял о том, как оказался здесь, по причинам, ему неведомым, словно течением занесенный в тихую заводь. Другие послушники, прибывшие вместе с ним, давно покинули эти места, найдя свои половинки в мирской суете. Олег, может, и сам хотел бежать из этого чуждого, враждебного мира, но слова наставников, словно якорь, удержали его. И он остался. Своими руками воздвиг хижину, вспоминая, как Бог сказал ему: "Начни, и Я буду с тобой". Вскопал огород, посадил немного зерна, свеклу, морковь, а главное – зеленый лук, который любил больше всего, как символ весны и надежды.

С Божьей помощью он обустроился, нашел глину, чтобы сложить печь и камин, согревающие душу в холодные зимние вечера. Первые полгода он жил в шалаше, вспоминать о котором сейчас было страшно, словно о кошмарном сне. Огонек, бежавший впереди, вдруг замер, резко остановившись, давая Олегу понять, что впереди опасность. Олег считал это верным знаком. Он не всегда чувствовал, когда Марго клевала его за ухо, пробуждая от воспоминаний или глубокой саморефлексии, но Огонек действовал мгновенно, как предчувствие беды. Олег считывал все вибрации, исходящие от него, словно читал его мысли. Остановившись, он решил осмотреться. Взобравшись на дерево, он не поверил своим глазам. Впереди был разбитый лагерь, словно язва на теле леса. Он едва не вскрикнул от радости, но тут же отогнал эту глупую мысль, словно назойливую муху. Он понимал, что это могут быть люди, несущие погибель и хаос, словно саранча, пожирающая урожай.

Глава 2 Дорога до озера

Олег ходил в сомнении, что на самом деле делать, как поступить. Решение было принято не мгновенно, хоть и сердце трепетало от предвкушения встречи с человеком. Четыре года он не слышал человеческой речи, кроме своего голоса и того чистого, который с ним иногда беседовал, он называл это "Голос Бога". Огонек наблюдал за ним очень внимательно и, подойдя, начал нежиться, чтобы успокоить беспокойный разум Олега. Олег приобнял Огонька и начал беседовать с ним, как он иногда это любил делать, даже правильнее сказать, советоваться: "Огонек, я думаю, нам нужно как-то обойти этих людей, ведь они могут нам, особенно тебе, навредить. Я-то стерплю, а тебя могут сразу на шубу пустить или шапку…" Эх. Огонек смотрел пронзительным взглядом, разделяя печаль Олега, что сегодня он останется без того долгожданного диалога, о котором он мечтал. Марго нежно его своей мордочкой ласкала, сидя на плече, ласкала… О мудрая Марго!

Я принял решение: мы обойдем дугой этот лагерь и, надеюсь, не наткнемся ни на одну ловушку, которую они, по всей видимости, уже расставили. Олег, привстав с сырой земли, помолился Богу и, пока пробирался, повторял про себя псалом 90, и это придавало внутри него особую силу, ведь он понимал, что царь Давид писал этот псалом, когда было трудно, и сейчас Олега тоже одолевала тоска, жажда общения. С каждым шагом, что он дугой обходил этот лагерь, он то и дело мог услышать речь – кто-то громким голосом кричал. Но Олег, смотря на Огонька, понимал всю печаль положения, в первую очередь своего четвероногого друга. И когда Олег, обойдя лагерь и не наткнувшись ни на одну ловушку, был очень удивлён. "Странно, – подумал он, – неужели у них так много с собой запасов? Неужели это может быть та экспедиция, о которой так мечтали князья, о которой он читал в письмо, когда еще Александр Фелипыч писал из города Тихого?" И снова он вспоминал его черты лица, сильного человека, на которого он хотел быть в будущем похожим, но понимал всю беду своего положения: он не сможет быть таким же, как Александр Фелипыч, ведь Олег знал себя так хорошо и свое положение, но хоть немного вобрать в себя того, что можно. Когда лагерь миновали, компания из трех человек, лис и софа продолжали приключение к озеру, но Олег не оставлял мысли: "Если бы встретить кого-то там на своем пути, на обратном пути, хоть одного, и поговорить, я бы точно смог понять, для чего они тут и какие цели их привели в этот древний лес". И, проходя дальше, Олег снова начал погружаться в красоту леса и начал беседовать с Марго и с Огоньком негромко, чтобы не нарушать ту гармонию, которая сейчас царила в лесу. И он начал, и голос его звучал торжественно: "Ох, друзья мои, мы направляемся в уголок земли, что дышит божественным великолепием. Здесь, средь лесной чащи, Господь словно перенес частицу Эдема, дабы человек, узрев сию несказанную красоту, постиг глубину мироздания. Ибо через естество, через эту дивную гармонию, Бог порой касается души человеческой самым сокровенным образом". Огонек, прежде столь стремительный, замедлил свой бег, будто внимая словам Олега. Когда тот обращался к нему, он уже не мчался вперед, но смиренно крался рядом, впитывая каждое слово, словно понимая его святость.

Когда они миновали половину пути, то остановились передохнуть. Олег присел на замшелый пень и засмотрелся вдаль, на знакомую чащу, где когда-то лелеял мысль построить хижину. От этой затеи он отказался: земля там была странно перемешана с песком. Почему именно в этом месте так вышло, Олег не знал и тогда не вникал. Но часто вспоминал слова наставника Максима, его советы касались всего: земли, огородов, трав и множества бытовых вопросов. Максим, опираясь на житейский опыт, учил Олега, как построить дом с нуля, как залить и подготовить фундамент, как возводить стены и крыть крышу. Эти знания бесценным кладом пригодились Олегу в лесной жизни. И сейчас, в далеке, он ощущал присутствие своего наставника.

Отдохнув, пока Огонёк обследовал окрестности, Олег поднялся со старого пня. Казалось, он ровесник этого леса, будто сама земля задумала его таким.

Время лишь слегка тронуло его, пошарпало, но, на первый взгляд, гниль и живность его не коснулись. "Словно приют, придумал лес для измученных странников," – подумал Олег.

Собираясь в путь, Олег позвал Огонька. Тот подбежал и, словно выдрессированный, резко остановился, усевшись на задние лапы. Олег достал из кармана кусочек вяленого мяса и протянул Огоньку. Лис с радостью проглотил лакомство, будто знал, что Олег непременно угостит его. В этом дремучем лесу, что обнимал их своими крепкими объятьями, такие сцены повторялись уже четвёртый год.