1-Срок годности. Цикл Неприкосновенный запас - НЗ

— Тогда три с половиной.

Вера посмотрела на него.

— Организм не торгуется.

— Значит, плохо обучен.

Я опустился рядом с Мотей. Его рубаха на животе слиплась. Разрез оказался длинным, но неглубоким. Края чистые. Кровь шла ровно, без толчков.

— Жить будешь.

— А работать?

— Вот это уже хуже.

Он подумал и кивнул. Кажется, ответ его устроил.

Шилу повезло меньше. Пуля прошла через верх плеча, не задев кость, но разорвала мясо на выходе. Вера промыла рану остатками кипячёной воды. Я отдал ей спирт из своего набора — для рук, кожи вокруг раны и инструмента.

— Он для проб, — предупредил я.

— Считайте, это проба Шила.

— Результат уже отрицательный.

Шило криво улыбнулся. Потом побелел ещё сильнее.

Мы соорудили носилки из двух жердей и курток. Кочет хотел идти за «Клопом», Тая — сразу в Затвор. Спор длился недолго. За тележкой можно было послать здоровых. Здоровых у нас оставалось четверо, если считать меня, что было бухгалтерской дерзостью.

Склон над путями хрустнул.

Все, кроме Шила, подняли оружие.

Из белой полыни выкатился угольный мешок. За ним показался человек.

Он сделал два шага, увидел нас и сел.

Это был Ломоть. Тот самый, которого мы утром оставили у входа с простреленной ногой, водой и пустым карабином. Он добрался до путей, но дорога наверх оказалась длиннее упрямства.

Левая штанина почернела до сапога. Ремень был затянут вокруг бедра. Лицо стало цвета хозяйственного мыла.

— Не стрелять, — сказал он.

— Второй раз бесплатно не будем, — ответил Кочет.

Ломоть посмотрел на Савву.

— Косой ты ублюдок.

Савва сжал винтовку.

— Я попал.

— Потому и косой. Целился в грудь.

С этим спорить было трудно.

Вера подошла к Ломтю, не спрашивая разрешения. Разрезала штанину. Пуля вошла сбоку, выше колена, и вышла сзади. Кровь не била толчками, стопа оставалась тёплой, но пульс под пальцами Веры едва прощупывался.

— Главная артерия, похоже, цела, — сказала она. — Крови потерял много.

— Кто угнал тележку? — спросил Кочет.

— Не мои.

— Кашин где?

Ломоть отвёл взгляд к провалу.

— Внизу остался?

— Остался.

— Живой?

— Уже нет.

Ломоть закрыл глаза. На секунду он перестал быть зареченским лазутчиком и стал человеком, который двадцать лет ел с кем-то из одного котла. Потом открыл глаза обратно.

— Кто угнал тележку? — повторил Кочет.

— Люди Бугая.

Я почувствовал, как металлический пакет под рубахой стал тяжелее.

— Уверен? — спросила Вера.

— Рыжего видел. У него ухо половинкой. В Затворе с Бугаем ходит.

— Почему они тебя не добили?

— Не заметили. Я в канаве лежал.

— Удобная канава.

Ломоть посмотрел на меня.

— А ты кто?

— Человек с очень плохим утром.

— Это я вижу.

— Тогда зачем спрашиваешь?

Он оскалил зубы. Или хотел улыбнуться. При такой потере крови разница невелика.

— Они знали, что вы полезете внутрь, — сказал Ломоть. — Ждали дым из трубы. Как пошёл — сняли тележку. Рыжий сказал: пусть обратно товар на горбу тащат. Ещё сказал, что хозяин хочет первым услышать, что там.

Вера посмотрела на меня.

Я пожал плечами. Осторожно, чтобы пакет не звякнул.

— Что? Я всего лишь забраковал его мясо. Люди за такое редко угоняют паровые тележки. Обычно просто желают поноса.

— Он знал о выходе, — сказала Тая.

— Половина рынка знала, — ответил Кочет. — Когда Управа собирает семь человек, оружие и чёрный порох, это называется тайная экспедиция.

— Шесть человек, — сказал Савва.

Кочет посмотрел на него.

— Семь вместе со сроковщиком.

— А. Я вас сначала не считал.

— Спасибо, — сказал я. — Очень поддержал.

Ломоть попытался встать и не смог.

— Возьмите меня.

— В Затвор? — спросил Кочет. — Чтобы тебя повесили за Кашина?

— Кашина убило железо.

— За то, что стрелял в моих.

— Первым выстрелил ваш мальчишка.

Савва открыл рот.

— Закрой, — сказал Кочет. — Потом разберёмся, кто первым начал войну между двумя великими державами.

Он посмотрел на носилки, потом на Ломтя. У нас было две жерди, две куртки и уже один раненый, который занимал всё это имущество.

— Оставим ему воду, — сказал Кочет.

Ломоть понял раньше остальных.

— Я дойду.

— Не дойдёшь.

— Дойду, сука.

Он снова попробовал подняться. Нога подломилась. Ломоть упал лицом в угольную крошку.

Вера присела рядом.

— Если оставить, он умрёт.

— Если понесём, можем умереть все, — сказал Кочет.

— Не все.

— Это утешает.

Я посмотрел на часы. Стрелки показывали без четверти два. До шести утра оставалось шестнадцать часов пятнадцать минут.

Очень удобно, когда на тебе стоит срок. Любое чужое несчастье сразу получает точную цену в минутах.

— Привяжем его к Шилу, — сказал я.

Кочет нахмурился.

— На одни носилки?

— Валетом. Ломоть легче. Мотя понесёт передний конец здоровой рукой. Мы будем меняться.

— Так идти пять часов.

— Тогда надо начинать сейчас.

Вера смотрела на меня с тем выражением, которое люди принимают за благодарность, если очень хотят ошибиться.

— Почему? — спросил Кочет.

— Потому что он видел людей Бугая. Потому что умеет говорить. И потому что если бросить его здесь, Савва следующие десять лет будет рассказывать, что лично убил пленного.

Савва побледнел.

Вот так с помощью одной гадости можно выдать трусость за расчёт и даже слегка укрепить дисциплину.

— Не буду, — сказал он.

— Уже рассказываешь.

Кочет сплюнул.

— Вяжите.

Мы уложили Ломтя рядом с Шилом. Они немедленно возненавидели друг друга за локти, кровь и происхождение. Это было хорошим признаком. Умирающие обычно менее требовательны к соседям.

Перед уходом Кочет отправил Таю к объекту. Она вернулась через десять минут, замаскировав вход брезентом, камнями и белой полынью.

— Дверь закрылась, — сказала она.

— Сама? — спросила Вера.

— Как только я отошла. Экран погас.

Все посмотрели на меня.

— Даже не начинайте, — сказал я.

Мы пошли домой.

Путь от Белой пади до Затвора считался безопасным. Это означало, что на нём давно никого не съели при свидетелях.

Сначала шли по насыпи. Рельсы резали склон двумя ржавыми швами. Потом свернули к старой дороге, где из земли торчали плиты. В трещинах росла жестянка-трава — серая, острая, пропитанная кремнём. Ею набивали матрасы бедняки и рукавицы богачи. Первые просыпались в крови, вторые называли это выгодной торговлей.

Носилки раскачивались. Шило стонал на каждом спуске. Ломоть молчал, экономя злость.

Я шёл впереди слева. Пакет натирал живот. Карточка колола грудь углом. К шестому километру мне стало казаться, что собственное имя весит больше пистолета.

Вера поравнялась со мной.

— Покажите руку.

— Она занята.

— На привале.

— Зачем?

— У вас кровь шла из шрама.

— Кровь иногда идёт из людей. Неприятное устройство.

— Илья.

— Вера.

— Вы всегда ведёте себя как мудак, когда боитесь?

— Нет. Иногда я сплю.

Она отстала. Разговор получился коротким, но полезным: теперь мы оба знали, что она попала.

На первом привале Вера всё-таки осмотрела руку. Я дал ей. Не из доверия. Просто Кочет стоял рядом и мог выдать руку отдельно от меня.

Шрам выглядел как всегда: белый крючок у основания большого пальца. Только в середине появилась тёмная точка.

Вера провела ногтем рядом.

Под кожей что-то щёлкнуло.

Я дёрнулся.

— Больно?

— Нет. Просто не люблю, когда меня чинят без сметы.

Она достала лупу. Долго смотрела.

— Там металл.

— В детстве загнал занозу.

— Занозы не щёлкают.

— У меня была сложная.

— Что было в ампуле?

Я поднял глаза.

— Откуда вы знаете про ампулу?

На этот раз замолчала она.

Кочет перестал жевать сухарь.

Тая сидела чуть дальше, но её спина стала внимательной.

— Вы сказали внизу, — ответила Вера.

— Нет.

— Сказали.

— Я подумал. Это другое.

Вера убрала лупу.

— Возможно, слышала от вашего отца.

— Вы не знали моего отца.

— Я много кого не знала лично.

— Зато они охотно рассказывали вам о разбитой посуде в моём детстве.

— У нас раненые.

— И очень удачно. Всегда можно уйти от ответа ради гуманности.

Она встала.

— До Затвора два часа. Хотите поссориться — донесите сначала задний конец.

Кочет протянул мне жердь.

— Дама права.

— Дама врёт.

— Это не мешает ей быть правой.

Я взялся за носилки.

Ломоть открыл один глаз.

— Семейная ссора?

— Закрой рот, — одновременно сказали мы с Верой.

Ломоть улыбнулся и закрыл.

К Затвору мы подошли на закате.

Стена из поставленных стоймя вагонов казалась чёрной. В прорезях горели жёлтые огни. Над башней лениво вращались лопасти ветряка. С той стороны стены пахло дымом, навозом и ужином. После Белой пади это был запах цивилизации.

Ворота не открыли.

Смотровая щель приподнялась.

— Кто?

— Покойники, — ответил Кочет. — Открывай, Гвоздь.

— Покойникам положено через малые ворота.

— У нас носилки.

— Вижу. Почему двое?

— Потому что день удался.

За воротами зазвонил колокол. Один длинный, два коротких.

Карантин.

Вера выругалась. Тихо и медицински точно.

— Мы не были в спороносном слое, — крикнул Кочет.

— Управа велела никого из пади не пускать без извести.

— Кто доложил?

— Приказ висит с полудня.

С полудня мы находились под землёй. «Клопа» угнали позже.

— Бугай, — сказала Тая.

Ворота приоткрылись ровно настолько, чтобы выпустить четырёх людей в промасленных плащах. У двоих были помпы с известковым раствором. У третьего — арбалет. Четвёртый держал длинный шест с петлёй.

— Петля зачем? — спросил Савва.

— Если начнёшь цвести, — ответил человек с шестом.

— А известь?

— Чтобы потом не пах.

Нас раздели до белья прямо перед стеной.

Одежду сложили в железные корзины и залили раствором. Оружие протёрли щёлоком. Носилки внесли отдельно. Ломоть ругался, когда с него снимали сапог. Шило не ругался. Вера из-за этого торопила людей сильнее.

Когда дошла очередь до меня, я отказался отдавать пакет.

— Внутрь нельзя ничего необработанного, — сказал известковый.

— Он металлический.

— Значит, обработаем.

— Разъест надпись.

— Тогда отдашь Управе.

Я прижал пакет к голому животу. Выглядело унизительно, но достоинство — предмет роскоши. В дорогу его не берут.

Вера показала печать особых поручений.

— Пакет изолировать в сухом ящике. Ответственность моя.

— Приказ сотника Рады: всё из пади — под раствор.

— Приказ Управы выше приказа сотника.

— А сотник рядом.

— А Управа — нет?

Человек задумался. Служебная иерархия была последней сложной машиной, которую Цветение не сумело сожрать.

Пакет положили в стеклянную банку и обвязали горловину вощёной тканью. Банку отдали Вере. Карточку я спрятал в ладони. Её не заметили. Иногда власть проигрывает человеку просто потому, что не считает пальцы.

Нас загнали в банный двор. Поливали тёплой водой с золой, потом уксусом. Савва чихал. Мотя терпел. Кочет обещал убить Бугая чистым и обеззараженным.

Я смотрел, как вода стекает с большого пальца.

Тёмная точка в шраме исчезла.

Из банного двора нас повели не в лечебницу, а в старое пассажирское депо.

Когда-то там чинили вагоны. Теперь чинили людей и решения Управы. С людьми выходило лучше. Их можно было зашить, напоить маковым отваром и уложить. Решения приходилось кормить дольше.

В центре зала стояла печь. По стенам тянулись койки, отделённые льняными занавесками. На дальней площадке, где прежде размещалась диспетчерская, горели три лампы. Под ними ждали сотник Рада, казначей Мешков и Бугай.

Последний успел переодеться после рынка. На нём был чистый кафтан, серебряная пряжка и выражение честного человека, которого случайно застали рядом с чужой бедой.

— Вот и герои, — сказал он.

Кочет рванулся к нему.

Человек с арбалетом упёр приклад Кочету в грудь. Второй обхватил его сзади. Кочет не стал драться. Просто запомнил обоих, а потом посмотрел на Бугая.

Тот перестал улыбаться.

— Где тележка? — спросил Кочет.

— Какая?

— Наша.

— У вас была тележка?

— Была. Потом рядом появились твои люди. И тележка стала бывшей.

Бугай развёл руками.

— Люди всё время появляются рядом со мной. Я общительный.

— Рыжий с половиной уха тоже?

На лице Бугая ничего не изменилось. Только большой палец перестал гладить серебряную пряжку.

— Не знаю такого.

За нашими спинами простонал Ломоть.

— А он тебя знает.

Бугай посмотрел на носилки.

Миг был коротким. Но в коротких мигах люди обычно живут честнее.

— Зареченский, — сказал он. — С чего вы верите зареченскому?

— Потому что он истекает кровью, — ответила Вера. — На враньё у него сейчас мало давления.

Сотник Рада ударила ладонью по столу.

Она была невысокой, седой и сухой, как хороший порох. Левый глаз закрывала кожаная чашка. Правый смотрел за двоих и обоим не нравилось увиденное.

— Лазарь, — сказала она лекарю, — раненых за ширму. Свидетеля не усыплять, пока я не поговорю.

— Если не усыпить, можете не успеть, — сказала Вера.

— Тогда поговорю сейчас.

— Тогда он сдохнет сейчас.

Они смотрели друг на друга. Сотник отвечала за стены. Вера — за всё, что Управа не хотела записывать. В нормальном государстве одна из них подчинялась бы другой. У нас нормальное государство съели вместе с резиновыми прокладками.

— Десять минут, — решила Рада.

— Пять.

— Семь.

— И маковый отвар после первого вопроса.

— После второго.

Они кивнули. Организм всё-таки торговался. Просто хотел грамотного посредника.

Шило, Ломоть и Мотя исчезли за занавесками. Савву и Таю усадили возле двери. Кочет остался стоять. Я тоже. После пяти часов с носилками садиться было опасно: тело могло решить, что рабочий день закончен, и не подняться.

Мешков раскрыл книгу.

— Время возвращения: двадцать ноль семь. Состав группы…

— Ты чего пишешь? — спросил Кочет.

— Протокол.

— Сначала верни оружие.

— Оно на обеззараживании.

— Тогда пиши карандашом. Чернила жалко.

Мешков недовольно макнул перо.

— Объект нашли?

Вера посмотрела на нас.

— Нашли технический блок, — сказала она. — Часть помещений разрушена. Внутри сработала автоматическая защита. Один посторонний погиб. Извлечь имущество не удалось.

— Какое имущество? — спросил Бугай.

— Которое не удалось извлечь.

— Продовольствие было?

— Вы член Управы? — спросила Вера.

— Я поставщик Затвора.

— Вот и поставляйте.

Бугай покраснел. Крупные люди краснеют медленно. Сначала шея, потом уши, потом туда добирается мысль.

Рада перевела глаз на стеклянную банку в руках Веры.

— А это?

— Личный предмет Горина.

— Из объекта?

— Да.

— Тогда не личный.

— Моё имя достаточно личное? — спросил я.

Вера поставила банку на стол. Сквозь стекло было видно надпись.

ГОРИН ИЛЬЯ СЕРГЕЕВИЧ.

Мешков перестал писать. Бугай вытянул шею. Рада не шелохнулась. Только её единственный глаз стал уже.

— Открывали? — спросила она.

— Нет.

— Почему?

— Автомат стрелял, — сказал Кочет. — Мы решили, что сначала побегаем.

— Я спрашиваю сейчас.

— Потому что он мой, — ответил я.

— Всё найденное экспедициями Управы принадлежит Затвору.

— Там указано имя Затвора?

— Не играй словами, Горин.

— Другого оружия мне не вернули.

Рада протянула руку к банке.

Я опередил её.

Стекло качнулось. В комнате сразу стало тесно. Арбалетчик у двери поднял оружие. Кочет повернулся к нему боком. Тая будто бы продолжала сидеть, но её правой руки я уже не видел.

Вера накрыла банку ладонью.

— Пакет может содержать химический препарат, — сказала она. — Вскрывать только в лаборатории.

— В Затворе одна лаборатория, — заметил Мешков. — У Горина.

— Вот там и откроем.

— Мы, — подчеркнула Рада.

— Я и Горин.

— Мы.

— В пакете может быть биологический маркер объекта. Чем больше людей, тем выше риск.

Это звучало убедительно. Особенно если не знать, что Вера только что придумала весь риск, от первого до последнего микроба.

Рада знала.

— Хорошо, — сказала она. — Вы двое. Кочет у двери. Пакет вскрыть, содержимое переписать и передать Управе.

— После оценки опасности, — добавила Вера.

— После оценки опасности.

Бугай кашлянул.

— А мне кажется, общество имеет право знать, что нашли за стенами.

— Общество сейчас сидит в трактире, — сказала Рада. — Ты здесь один.

— Я представляю торговые дворы.

— Торговые дворы выбрали тебя, пока ты шёл сюда?

— Люди волнуются.

— Пусть заплатят налог. Это успокаивает.

Бугай посмотрел на меня.

— Илья Сергеевич, мы с вами утром не договорили.

— Вы хотели продать тухлое мясо. Я не хотел его есть. По-моему, мысль завершена.

— Иногда заключение специалиста зависит от сведений, которых у него не было.

— Ваше мясо не знало этих сведений и продолжало гнить.

— Я не о мясе.

Он улыбнулся.

— У вас ведь нет наследников?

Кочет шагнул вперёд.

Рада даже не повысила голос.

— Ещё одно слово, Бугай, и до утра будешь представлять торговые дворы в яме.

— Я лишь беспокоюсь о сохранности общественного имущества.

— Уже беспокоился. Где тележка?

Бугай молча поклонился. Очень неглубоко. Богатые вообще берегут спину для более важных наклонов.

Его выпустили.

Я смотрел ему вслед и впервые за день пожалел, что забраковал только мясо.

За занавеской Ломоть закричал. Крик оборвался на середине. Вера сорвалась с места.

Мы остались ждать.

Мешков снова начал писать. Рада расхаживала возле стола. Кочет стоял у двери и медленно скрёб ногтем известь с рукава.

Через четверть часа Вера вернулась. На фартуке была кровь.

— Шило уснул. Пуля прошла чисто. Мотю зашила. Ломтю ногу, возможно, сохраним.

— Допрос? — спросила Рада.

— Завтра.

— Он назвал Бугая?

— Он назвал Рыжего. Потом назвал Савву косым. Потом меня мясницей. Всё в протокол?

Мешков поднял перо.

— Последнее не обязательно.

— Тогда и первое услышите завтра.

Рада постучала пальцами по столу.

— Объект можно открыть снова?

Никто не ответил.

— Горин?

— Наверное.

— Как?

— Рукой.

— Не кривляйся.

Я достал чёрную карточку и положил на стол.

Красная строка загорелась сразу.

СРОК ГОДНОСТИ: 14.08.2086, 06:00.

Слова освещали лица снизу. Получилось как у костра, только страшную историю рассказывало железо.

Мешков перекрестился.

Рада взяла карточку за край.

— Это шутка?

— Попросите Мешкова занести в протокол. Шутки становятся серьёзнее после регистрации.

— Что произойдёт в шесть?

— Надеялся узнать из пакета.

— Почему ты молчал?

— Хотел сначала обсудить с близкими.

Кочет хмыкнул.

— Насколько я помню, Горин, близких у тебя нет.

— Поэтому разговор и затянулся.

Рада отдала карточку.

— До выяснения остаёшься под охраной.

— Нет.

— Это не просьба.

— А у меня не возражение. У меня расписание. В шесть утра я, возможно, испорчусь. Хотел бы встретить это событие в собственной мастерской.

— Там окна и задняя дверь.

— Ещё стол, инструменты и чай. Особенно опасен чай.

Рада повернулась к Вере.

— Отвечаешь за него головой.

— Своей или его?

— Начну с его. Твоя потом.

— Справедливо.

Нам вернули одежду. Мокрую, пахнущую известью и уксусом. Пистолет мне не отдали. Нож тоже. Взамен дали Кочета.

Торговая сделка была неравной, но спорить он умел лучше ножа.

На улице уже стемнело. Карантинный колокол разбудил слухи. Возле депо собралась толпа. Люди стояли за верёвкой, тянули шеи, перешёптывались. Кто-то уже знал про подземный склад. Кто-то — про живые машины. Один мальчишка утверждал, что мы принесли говорящую голову прежнего царя.

Царя при последней проверке у нас не было. Головы — тоже. Но к полуночи он наверняка успеет обрасти туловищем и потребовать налоги.

К нам прорвалась женщина с рынка.

Та, которой утром я отдал марки и записку в лечебницу.

Она несла ребёнка, завёрнутого в серое одеяло.

У меня внутри стало пусто.

— Что? — спросил я.

Женщина замерла.

— Ничего. Я… спасибо хотела. Нас приняли.

Из одеяла донеслось недовольное сопение.

— Ел?

— Там кормилица нашлась. Дважды взял грудь. Не рвало. Уснул.

— Живот?

— Мягкий.

— Температура?

— Нет.

— Давно?

— Второй раз — час назад.

— Если перестанет брать грудь, начнётся рвота или жар — сразу назад к лекарю. До утра не ждать.

— Я поняла.

Она прижала свёрток крепче.

— Вы хороший человек, Илья Сергеевич.

— Нет. Просто вовремя испугался.

Женщина улыбнулась, будто я пошутил.

Я не стал объяснять.

Когда она ушла, Вера сказала:

— Удобно.

— Что?

— Делать добро так, чтобы никто не успел вас поблагодарить.

— Благодарность плохо хранится.

— А вина?

— Та вообще не портится.

До моей мастерской было десять минут хода. Мы потратили двадцать. Кочет трижды останавливался, проверяя переулки. Один раз Тая появилась на крыше впереди, хотя я не заметил, когда она ушла от депо. Второй раз из подворотни выскочила коза и едва не стала последним убийцей Ильи Горина.

У двери всё выглядело целым.

Это насторожило сильнее сломанного замка.

Я провёл пальцем по верхней петле. На пыли была свежая дуга.

— Заходили, — сказал я.

Кочет отодвинул меня. Открыл дверь чужим ключом, которого у него, разумеется, не было, и вошёл первым.

В мастерской пахло карболкой, сушёной мятой и мокрым деревом. Лампа не горела. Я зажёг фитильот Кочетова кресала.

Ящики были закрыты. Банки стояли по местам. Весы не тронули.

— Что искали? — спросила Вера.

— То, чего утром здесь не было.

Кочет заглянул под стол.

— Окно сзади открыто.

Я подошёл к верстаку. Прижал коленом нижнюю доску. Тайный ящик выдвинулся.

Обрез лежал на месте.

Патронов не было.

— Оружие оставили, — сказал Кочет. — Порох забрали.

— Чтобы я не сразу заметил.

Вера поставила банку с пакетом на стол.

— Или чтобы вы не смогли выстрелить.

— Для этого достаточно дать мне обрез.

Кочет проверил задний двор. Вернулся с клочком красной шерсти на гвозде.

— Кафтан Рыжего, — сказал он. — Видел такой.

— Значит, Бугай знает, что пакет у меня.

— Теперь знает, что тебя охраняют.

— Это не одно и то же.

Кочет задвинул засов.

— Открывайте. Мне обещали стоять у двери, а не ждать старости.

Я снял с банки ткань и вынул пакет.

Металл был тусклый, без ржавчины. Кромка запаяна. Ни замка, ни клапана. На обороте — три вложенных квадрата и короткая надпись:

ВСКРЫТИЕ ПОСЛЕ ПОДТВЕРЖДЕНИЯ СТАТУСА.

— Статус подтвердили, — сказала Вера.

— Железо с вами не согласно.

— У вас карточка.

Я приложил её к пакету.

Ничего.

Вера взяла мою правую руку.

— Даже не думайте.

— Уже думаю.

— Это моя рука.

— Пока.

Она прижала мой большой палец к знаку.

Под кожей снова щёлкнуло.

По шву пакета пробежала синяя искра. Верхняя кромка отделилась без звука.

Кочет выдохнул через нос.

— Ненавижу умное железо.

— Оно отвечает взаимностью, — сказал я.

Внутри лежали стеклянная ампула в металлическом гнезде, свёрнутая пластина тонкой фольги и маленький ключ. Не дверной. Короткий цилиндр с четырьмя зубцами.

Я взял его. Один зубец скользнул по свежей точке на большом пальце. Я отдёрнул руку и машинально вытер кровь о штаны. На металле осталась тёмная бусина.

Вера потянулась к ампуле.

Я перехватил её руку.

— Сначала читаем.

— Я врач.

— Поэтому и говорю.

На ампуле было нанесено:

К-2. СТАБИЛИЗАТОР. 5 МЛ.

НЕ ВВОДИТЬ БЕЗ ДИАГНОСТИКИ.

Жидкость внутри казалась прозрачной. Когда я повернул ампулу к лампе, в ней вспыхнула тонкая зелёная нить.

— Пластик? — спросил Кочет.

— Похоже, колония, — сказала Вера.

Он отступил на шаг.

— Тогда я буду ненавидеть её отсюда.

Я развернул фольгу.