Северная сага. Медвежья доля

Автор ни в коем случае не претендует

на историчность описываемых в книге

событий, фактов и персонажей. Все

перечисленное является фантазией

Глава 1.

Зима в этом году выдалась лютая, но прекрасная. Дремучие леса вдоль Западной Двины красовались белыми одеждами, окованные морозом так, что кора на деревьях трещала по ночам, словно щиты в недавней битве с войском бывшего князя-братоубийцы Драгомира. Но над Полоцком, над его высоким детинцем, где обновленные стены из могучих бревен глядели на замерзшую реку, небо было чисто и холодно, и солнце, вставая из-за сугробов, рассыпало по снегам алмазные искры.

К тому дню, когда конунг Хельги Скогатт, он же князь Олег, запланировал официально узаконить отношения с княжной Ингигердой, готовились загодя. И не для него одного шла та подготовка - для всех его военачальников, кои также пожелали жениться и скрепить родство на земле Полоцкой.

Свадьба замышлялась небывалая: помимо конунга с княжной скрепить себя узами брака собирались ярл Сигурд Бочка Мëда с Греттой Грамдоттир, матерью юного хевдинга Магни Стейнссона, сам Магни с дочерью конунга Айварса, красавицей Лагертой, которую привез в Полоцк эзельский ярл Акке, да еще воевода Ратибор Белый Кречет с Айникки, дочерью кирьяльского вождя, оба его побратима-ульфхеднара, Аудульф и Беляй, с Раннвейг и Дариной соответственно, да берсерк Болли Костолом со Снежаной.

Ладожский князь Гостомысл тоже обещал приехать, чтобы отпраздновать вместе с конунгом и свою свадьбу с Руяной, княжной из южных земель, ведь таков был его уговор с Олегом.

Собирались погулять на славу, чтобы и старых богов почтить, и новую власть утвердить, законную, наследуемую Ингигердой по праву, да и силу всем соседям показать следовало.

К обряду готовились, как полагается.

За день до свадьбы, на закате, когда мороз стал крепчать и звезды высыпали на небо крупным бисером, повели невест в мыльню1, что стояла у самого обрыва над Двиной. Княжон Ингигерду и Руяну сопровождали жены уважаемых полоцких и ладожских бояр, и сенные девушки-служанки. Там топили жарко, так что пар валил клубами, оседая инеем на притолоках предбанника.

В мыльне той, по старому обычаю, смывали девичью красу и причитали. Но княжны, хоть и молоды были, держались гордо - слезы зря не проливали, лишь губы кусали, когда расчесывали им волосы гребнями из рыбьей кости, приговаривая: «Коса-девичья краса, расплетайся, в две ложися, под венец готовься». Старшие женщины шепотом наставляли их, как правильными женами быть, как мужа встречать, как первыми ласку дарить, чтобы союз был крепче боевого щита.

В это же время в другой, меньшей мыльне, парились невесты ярла, воеводы и хевдингов. Там смех был звонче, но и слез больше - одна из девиц, Снежана, варяжская дочка, что за нурманна Болли Костолома шла, все боялась, что родня застыдит, но ее утешали: по обоюдному согласию и любви у них с берсерком, да и воин он славный, значит, стыдиться нечего - судьба это.

Мужи же в ту ночь мылись отдельно, в бане на подворье у воеводы Ратибора. Олег, по обычаю, хлестал себя веником березовым так, что тело стало красным, как у вареного рака, а после выбегал во двор и валялся в сугробе, поднимаясь потом во весь богатырский рост в облаке пара. Друзья-военачальники, кто помоложе, ныряли следом за князем - с хохотом, с криками, меряясь, кто дольше выдержит стужу. Старые Трувор, Эйрик и Добран, седые деды, не стали выбегать, и лишь кряхтели на полках, усмехаясь в белые бороды и приговаривая: «Ваша-то удаль молодая, а наша удаль - в другом теперь».

Утро встало морозное, с инеем на бревнах и дымом, что столбами поднимался к небу. Полоцк гудел. Народ валил на площадь перед главным капищем, где несколько старых волхвов, кудесников в длинных лисьих шубах, расшитых тайными знаками и увешанных оберегами, уже раскладывали костер посреди святилища, у самых подножий изваяний Перуна Молниерукого, Велеса, Сварога, Рода, Даждьбога и Мокоши. Все чтили обычаи предков, на чьей земле сейчас обитали и которую считали своим домом, будь то славяне, викинги, эсты, кирьялы, франки, фризы или англы.

Первым начал главный волхв. Когда женихов и невест вывели на снег, расчищенный до мерзлой земли, главный из старцев поднял руки к небу, призывая Рода-батюшку и Мокошь-судицу. Олег с Ингигердой и Гостомысл с Руяной стояли впереди всех на шкурах белых медведей, брошенных прямо на землю. За ними, уже на шкурах бурых мишек, расположились остальные пары. Мороз щипал щеки, но никто не смел шелохнуться. Княжна Ингигерда, в тяжелой собольей шубе поверх свадебного платья, с лицом, разрумянившимся от стужи и волнения, была так особенно прекрасна, что старый Трувор шепнул племяннику Доброге: «Гляди, как ледяная царевна из саги. Не растает ли в объятьях нашего князя-конунга?»

Волхв обвел вокруг брачующихся князей, связанных попарно рушниками, огненной чертой, окропил водой, которую тут же затянуло ледяной коркой на мехах, и велел обойти вокруг костровища трижды. Снег скрипел под ногами. Пламя лизало морозный воздух, и когда молодые перешагивали через костер (а перешагивали, взявшись за руки, высоко поднимая ноги, чтобы не задеть), народ ахнул - пламя взметнулось выше, словно приняв обе княжеские пары и породнив их.

Тут же, не сходя с места, все волхвы, представляющие разных богов, по очереди прочитали свои молитвы, и Олег, хоть и не все слова разбирал, стоял смирно, лишь изредка поглядывая на невесту. Когда же надели на всех четверых венцы - золотые, обвязанные разноцветными лентами - Ингигерда подняла глаза на мужа. В них был и страх, и надежда, и великая гордость. Олег кивнул ей коротко, по-воински, словно говоря: «Не бойся, я - твой щит и меч».

Точно так же обвели вокруг огня и остальных молодоженов с их избранницами.

Сигурд, сияющий от радости, стоял на шкуре рядом с тонкой, чернобровой Греттой, и держал ее за руку так бережно, словно она была хрупкой веточкой.

Ратибор, Аудульф, Беляй и Болли с невестами держались единой группой и прыгали через огонь одновременно, улыбаясь во весь рот.

Молодой Магни, светясь от счастья, чуть не опрокинул костер, когда перешагивал, и его конунгова дочка звонко рассмеялась, за что получила укоризненный взгляд от старших женщин, но Магни сжал ее ладонь крепче: смейся, сколько захочешь, мол, так и надо.

После обряда, когда молодые отправились в гридницу на пир, народ повалил на реку. Двина стояла, скованная льдом, и на том льду, расчищенном от снега, развернулись игрища, каких Полоцк не видывал. Рядом расставили столы с угощениями, разожгли костры, на которых жарили мясо, выкатили бочки с разными напитками, чтобы народ после веселья мог основательно подкрепиться во славу молодоженов и богов.

Первым делом - бои стенка на стенку. Хирдманы Олега, рослые, в полушубках, подпоясанные ремнями, вышли против гридней-варягов, полоцких молодцов. Смешались в кучу, с хохотом, с уханьем, валили друг друга в снег, катались, пока мороз не заставлял вскакивать. Старики, кутаясь в тулупы, кричали с берега, подначивая. Ярл Харальд Вигге, скинувший тяжелую шубу, в одной рубахе, полез в самую гущу и двоих здоровяков ловко приложил лбами друг о дружку, за что народ наградил его одобрительным ревом.

Потом начались конные состязания. Князь Олег с остальными, хоть и женихи, не усидели в гриднице - вышли поглядеть. Вывели им коней белых, как первый снег, и они, вскочив в седла, поскакали вдоль берега, показывая удаль. На льду поставили мишени - снопы соломы, облитые водой и замерзшие в ледяные глыбы. Олег на всем скаку метнул сулицу, и сулица та, звякнув, разбила глыбу вдребезги. Ингигерда, стоявшая на высоком крыльце в окружении невест и боярынь, всплеснула руками, и легкий румянец стал еще ярче.

Ярлы не отставали. Магни, молодой и горячий, ринулся принять участие в скачках с добычей платка. Девушки бросали расшитые платки высоко в воздух, а всадники должны были сходу подхватить их на лету, не свалившись с коней. Магни ловко поймал платок, подброшенный Лагертой, но, зарвавшись, чуть не вылетел из седла, когда конь споткнулся о наледь, - и опять же хохот стоял до слез.

А под вечер, когда уже сумерки синие опустились на реку, зажгли смоляные бочки на высоких шестах, и при свете их началась борьба. Старый Трувор, несмотря на седину, вышел против молодого полоцкого десятника. Долго они ходили кругами, мерзлый снег скрипел под ногами, пар валил изо рта. Трувор, улучив миг, подсек воина и бережно, без злобы, опрокинул в сугроб. Тот встал, отряхиваясь, и поклонился:

- Уважил, воевода. Меня так же научишь?

- Приходи ко мне в Плесков, - крякнул Трувор. - Научу, как старых волков не злить.

- Эй, дядька Трувор! - рассмеявшись, крикнул Олег. - Не вздумай моих воев к себе переманивать!

Народ снова дружно взорвался хохотом.

Когда совсем стемнело и мороз стал злее, весь люд повалил в княжескую гридницу. Там было много места и жарко натоплено, смолистые лучины и жировые светильники освещали стены, увешанные оружием и шкурами. Столы ломились от разнообразных яств.

Подавали первое - студень из хрящей и мяса, густо застывший, с хреном, от которого слезы наворачивались, и с квасом. Потом несли лебедей жареных, в перья обратно наряженных, чтоб как живые лежали на блюдах. Целые кабаны, с воткнутыми в пасти яблоками и травами, дышали паром. Рыба - и копченая, и вяленая, и в тесте печеная, и уха наваристая, где ложка стоит, исходили ароматами. Мед - старый, ставленый, морс ягодный, пиво крепкое и вина греческие из корчаг лились рекой.

Олег сидел во главе стола под знаком молота Тора, для порядку. Ингигерда - по правую руку, снявшая уже тяжелый девичий венец, в повойнике замужней женщины, отчего лицо ее стало еще нежнее и строже сразу.

Скальд Торбьёрн Ветер затянул песню - сперва про подвиги Олега, как тот славно в вик к фризам ходил, как вепсов разгромил, как Драгомира победил. Потом про князя Гостомысла и остальных женихов, по старшинству. Гусляры подыгрывали, и гул одобрения стоял в огромном зале. Потом, по знаку князя, начались состязания застольные.

Кто кого перепьет, но без свары, а с честью. Харальд вызвал ладожского сотника - пили по рогу меда, не отрываясь, и оба утерлись, только раскрасневшись. Ничья, и то добро.

Потом загадывали загадки. Старый Добран загадал мудреную, про то, что висит на стене и плачет, когда стреляют (это мишень оказалась). Отгадал отрок какой-то с дальнего краю стола, получил за то кусок пирога с зайчатиной.

А потом пошло веселье непотребное - скоморохи ввалились, в овечьих шкурах, с бубнами, с гудками, с дудками. Плясали так, что половицы гнулись. Молодой Магни, разгоряченный медом, выскочил плясать вприсядку перед своей женой, а она, конунгова дочка, хохотала и хлопала в ладоши, не стыдясь уже ничего.

Сам Олег, после седьмого рога душистой медовухи, встал, пошатнулся чуть, но устоял. Подошел к окошку, раздвинул полог - там, за слюдой, искрился снег под звездами. Ингигерда приблизилась неслышно, встала рядом. Он обнял ее за плечи одной рукой, тяжелой, и молвил тихо, так, чтоб только она слышала:

- Гляди, княгиня. Земля твоя. Отныне - и моя. И детям нашим. Крепко стоять будем, обещаю!

Она подняла на него глаза, синие, как зимняя ночь, и положила ладонь ему на грудь, туда, где под рубахой билось сердце, не знавшее доселе покоя.

Пир же гремел до самого утра. И когда на рассвете, усталые и счастливые, хозяева и гости расходились по клетям и по домам, над Полоцком занялась заря - алая, морозная, обещающая новый день с продолжением пира и гуляний, согретых медом, любовью и крепким словом, данным перед богами и людьми.

***

Свадьба гремела очередной день, а гости до сих пор съезжались в Полоцк - те, что не успели вовремя - и знать, и простолюдины. Ведь свадьба - это не только свадьба, но и повод хорошо поторговать в необычно многолюдном сейчас городе.

Приезжали и из Ладоги, и из Плескова с Белоозером, и из Смоленска, и из Нового города - молодого Новгорода, что недавно основал Олег, были гости-купцы из свеев и данов, из эстов и ливов, что держали торговый путь по замерзшей Двине.

Князь Мстислав из Смоленска сам приехать не смог, потому как сильно занедужил, но прислал вместо себя одного из сыновей - Ростислава, восемнадцатилетнего рослого парня, веселого и добродушного. Он, как подобает, представился Олегу с Ингигердой, преподнес подарки всем молодоженам и передал поклон от отца, объяснив, почему тот не приехал сам.

- Желаем здоровья твоему отцу, князю Мстиславу! - обнял княжича Олег. - Передавай ему от нас привет! А ты, Ростислав, будь нашим гостем, пей, гуляй, веселись, отдыхай!

Гостомысл, князь ладожский, пожаловал с ближней дружиной, которую несколько укрепил за последние месяцы, набрав в гридни наемных викингов. Ему было лестно присутствовать здесь, у сильного старшего товарища и соседа-союзника, но и свою возросшую силу он тоже хотел показать, на всякий случай. Дружба дружбой, но кто знает, как жизнь повернется.

Пир шел в большом княжеском тереме, где места хватало на пару сотен человек, а то и больше. Столы ломились от яств, пиво и мед лились рекой, скальды, которыми верховодил Торбьёрн Ветер, сменяли друг друга, воспевая подвиги предков и ныне живущих героев.

Женщины расположились теперь в противоположном от князя-конунга конце стола. Молодая Ингигерда занимала центральное место, как и подобает княгине. Вокруг нее собрались другие невесты и знатные женщины, жены, матери и сестры дружинников, бояр, хевдингов, хольдов и хускарлов.

Княгиня сидела тихая и румяная, бросая нежные взгляды на Олега, а сам князь был весел и щедр - каждому гостю подносил дары, каждому говорил доброе слово.

Воевода Ратибор со своими людьми занял почетное место рядом с князем. Ярл Храфн, он же Сергей, сидел тут же, молчаливый, сосредоточенный, и больше приглядывался к гостям, чем пил. Аудульф с Беляем, напротив, налегали на жареного поросенка с таким усердием, что у них за ушами трещало.

Среди гостей было много знатных и славных, но особое внимание привлекала дружина Гостомысла. Ладожские воины сидели плотно, плечом к плечу, пили мерно, ели без жадности, и на лицах их читалась та особая надменность, что свойственна людям, привыкшим считать себя первыми на северном пути. Сам Гостомысл, еще совсем молодой, но уже поднабравшийся опыта, с ясными, цепкими глазами, которые ничего не упускали, сидел по левую руку от Олега, на почетном месте.

Чуть пониже и поодаль от Гостомысла расположился один из его старших дружинников - огромный, широкоплечий, с бычьей шеей и русой бородой, заплетенной в тугую косу. Звали его Мокша. Он уже изрядно захмелел, глаза его блестели, а язык стал развязным.

Сначала все шло чинно. Олег поднимал кубки за гостей, гости - за князя и других молодых. Скальды пели, женщины улыбались, дети бегали между столами, ловя объедки. Но чем дольше длился пир, тем громче становились голоса, тем острее шутки, тем опаснее взгляды.

Все началось с того, что Мокша, отставив очередную кружку, громко, так что слышно было на половину зала, сказал своему соседу:

- Смотри-ка, как полоцкий князь развернулся. На свадьбу к себе всю знать созвал, дары раздает, дружбы со всеми ищет. А чего ему искать? Такими темпами он скоро всю округу захватит. До Ладоги, поди, тоже доберется.

Слова его упали в зале, как камень в тихую воду. Несколько человек обернулись, кто-то замер с кубком у рта, кто-то переглянулся. Гостомысл нахмурился, слегка напрягся, но промолчал, делая вид, что не расслышал.

Но зато расслышали другие.

За столом Ратибора сидел молодой дан по имени Эйвинд. Парень он был горячий, правдолюбивый и к тому же недолюбливал ладожан. Кто-то из них девицу отбил у Эйвинда, когда хирд конунга Хельги в Альдейгье-Ладоге квартировал перед броском на Полоцк. Услышав слова Мокши, дан поднялся, оправил рубаху и громко сказал:

- А ты, ладожанин, языком-то не трепли, чего не ведаешь. Князь наш Олег - конунг Хельги - ни на чью землю не зарится. А если кто зарится, так это вы, ладожские, на наши пути торговые.

Мокша медленно повернул голову. Глаза его сузились.

- Ты это кому, щенок?

- Тебе, - ответил Эйвинд, шагнув вперед. - Кому же еще.

В зале стало тихо. Даже музыканты прекратили играть. Все взгляды устремились на двух мужчин, стоявших друг против друга между столами. Эйвинд был моложе, сухощавее, но в нем чувствовалась та упругая, жилистая сила, что бывает у людей, выросших на палубе драккара с мечом в руках. Мокша выглядел гораздо тяжелее, массивнее, и казалось, что один удар его руки может сломать противника пополам.

- Молодой ты еще, - сказал Мокша, вставая. Скамья под ним жалобно скрипнула. - Не учи старших.

- А ты не пей сверх меры, - огрызнулся Эйвинд. - Тогда и язык за зубами держать легче будет.

Мокша двинулся вперед. Эйвинд не отступил. Секунда - и они сцепились.

Мокша ударил первым - тяжелым, размашистым ударом, от которого любой другой рухнул бы замертво. Но Эйвинд был быстр. Он ушел в сторону, пропустил кулак мимо уха, и тут же ответил - коротко, хлестко, в солнечное сплетение. Мокша охнул, согнулся, но устоял. Схватил Эйвинда за ворот, рванул на себя. Они закружились по залу, сшибая скамьи, роняя кружки, опрокидывая блюда. Кто-то из гостей вскочил, кто-то закричал, кто-то бросился разнимать.

- Хватит! - рявкнул голос кого-то из старших.

- Разнимите их!

- К оружию!

Но драка уже захватила обоих. Мокша, разъяренный, попытался схватить Эйвинда за горло, но тот, извернувшись ужом, подсек противнику ногу. Ладожанин рухнул на колено, и в тот же миг на него навалились сразу трое - свои же, из дружины Гостомысла, и еще двое из других гостей, что оказались рядом.

- Хватит! - на этот раз голос был властным и громким. Олег поднялся из-за стола, лицо его было спокойно, но в глазах метался холодный огонь. - На моей свадьбе - драка? Среди гостей - побоище?

Мокшу и Эйвинда растащили в разные стороны. Дан был цел, только рубаха порвана. Мокша тоже особо не пострадал, только губа разбита, но дышал он тяжело и смотрел на молодого хирдмана с такой злобой, что всем стало ясно - на этом дело не кончится.

- Ты, - выкрикнул Мокша, указывая на Эйвинда дрожащим пальцем. - Ты за это ответишь. Утром - поединок! Хольмганг, как вы, северяне, говорите. Я вызываю тебя!

Эйвинд вытер пот со лба стороной ладони и усмехнулся.

- Принимаю.

- Оба с ума сошли, - проворчал кто-то из гостей.

- Молодые, горячие, - отозвался другой.

Гостомысл, до того молчавший, поднялся. Лицо его было непроницаемо.

- Утром так утром, - сказал он ровно. - Пусть решают, как мужи. Кровь на свадьбе - дурной знак, но если уж так вышло... - он посмотрел на Олега. - Князь, позволишь?

Олег помедлил. Взгляд его скользнул по лицам гостей, остановился на Ратиборе, потом на Гостомысле.

- Позволю, - сказал он наконец. - Но без смертоубийства. Хольмганг до первой крови, на рассвете, на торговой площади. И чтобы все по закону, как положено!

Мокша хотел было возразить, но Гостомысл бросил на него такой взгляд, что тот прикусил язык и молча опустился на свое место.

Эйвинд тоже сел, и Ратибор, наклонившись к нему, тихо сказал:

- Горяч ты, парень. Зря затеял.

- Не зря, - ответил Эйвинд, не отводя глаз. - Я правду сказал. А за правду надо стоять.

- Стоять - надо, - согласился Ратибор. - Но голову тоже беречь нужно. Завтра ты с ним выйдешь, а он тяжелее тебя в два раза, сильнее, опытнее. Что будешь делать?

- А там видно будет, - усмехнулся дан. - Не в первый раз.

Ратибор покачал головой, не разделяя уверенности Эйвинда.

Пир продолжился, но прежнего веселья сегодня уже не было. Гости перешептывались, поглядывали на ладожан и на людей Ратибора, ждали утра. Князь Олег сидел с каменным лицом, лишь изредка бросая взгляды на Гостомысла. Молодой ладожский правитель не выказывал ни беспокойства, ни гнева - только неторопливо пил мед и закусывал его тонкими ломтями вяленой рыбы.

Ночь прошла тревожно. В тереме погасли огни, гости расходились по лавкам и скамьям, но сон не шел ко многим. Эйвинд сидел у окна, глядя на темное небо, и тихо перебирал в голове все схватки, что были у него прежде. Мокшу он видел впервые, но знал - такие, как он, полагаются на силу, на мощь, на неудержимый натиск. Значит, надо бить не силой, а быстротой и хитростью. Не в лоб, а сбоку. Не по броне, а по незащищенному.

Рядом с даном сидели товарищи - Аудульф, Беляй, Торир. Молчали, не мешали. Каждый думал о своем.

- Тебе нужно выспаться, - сказал наконец дядька Торир. - Да и нам не помешает. Ложись-ка, парень!

Утром, едва солнце позолотило запорошенные снегом верхушки деревьев, на торговой площади собрались почти все жители города и гости. Место для хольмганга выбрали ровное, очистили от снега, прилавков и тележек торговцев. Очертили круг. В круге - только двое. За кругом - все остальные.

Эйвинд вышел первым. Был он в легкой кольчужке, не стеснявшей движения, с мечом в руке - удобным, отлично сбалансированным, работы кузнецов Ратибора. Щит при нем имелся небольшой, чтобы удобнее было маневрировать, полагаясь на скорость и точность. Длинные волосы дан стянул в хвост кожаным ремнем, чтобы не лезли в глаза, и нацепил простой, круглый шлем. Лицо его выражало спокойствие, только в глазах горел тот холодный огонь, что бывает у людей перед боем.

Мокша вышел следом. Он выбрал меч подлиннее, пошире, с массивной рукоятью, и большой круглый щит, обтянутый кожей и окованный железом по краю. На ладожанине была кожаная куртка с нашитыми железными пластинами - не кольчуга, но защита надежная. Он смотрел на Эйвинда сверху вниз, и в глазах его читалась уверенность.

- Готовы? - спросил Олег, стоявший у края круга.

- Готов, - звонко ответил Эйвинд.

- Готов, - сквозь зубы процедил Мокша.

Он был уверен, что справится с наглым молодым даном за минуту.

- Начинайте.

Мокша двинулся первым. Он не спешил, примеривался, ища удобный момент. Щит держал высоко, меч опустил так, чтобы можно было ударить и сверху, и сбоку. Эйвинд стоял неподвижно, чуть согнув колени, конец меча смотрел в землю.

Первый удар Мокши был тяжелым, рубящим - он хотел сразу сломать защиту, вдавить противника в ледяную землю вместе с его легким щитом. Эйвинд ловко ушел в сторону, пропуская лезвие мимо, и тут же ответил коротким, хлестким ударом по щиту. Сталь звякнула о железную оковку, но не разрубила ее, оставив лишь вмятину. Кажется, что дан решил поберечь дорогую сталь.

Мокша развернулся, ударил снова - на этот раз снизу, целя в бок. Эйвинд принял удар на плоскую поверхность меча, не боясь, что он сломается, отскочил, снова ушел в сторону. Он не вступал в прямую схватку, кружил вокруг противника, вынуждая того тратить силы на развороты и замахи.

- Бегает, как заяц, - проворчал кто-то из ладожан.

- Заяц, который обрубит хвост вашему толстому бобру, - громко ответил Сергей.

Ладожанин, бросив недобрый взгляд на ярла, не посмел ответить, струхнул.

Мокша начал злиться. Он удвоил натиск, обрушивая на Эйвинда удар за ударом. Меч его гудел в воздухе, щит ходил ходуном. Дан отступал, уходил, уклонялся, но не падал, не сдавался. Он выжидал.

И дождался.

Мокша, увлекшись, сделал слишком широкий замах. Щит его отъехал в сторону, открывая левый бок. Этого мгновения Эйвинд и ждал. Он рванулся вперед, скользнув под мечом противника, и ударил - коротко, мощно, точно. Острие его меча вошло в левое плечо Мокши, чуть выше локтя, рассекая кожу и мышцы.

Кровь хлынула ручьем. Мокша взревел от боли и ярости, выронил щит, схватился за раненую руку. Меч его упал на утоптанный снег. Эйвинд отступил на два шага, опустил клинок.

- Первая кровь, - сказал он ровно. - Бой окончен.

Мокша смотрел на него бешеными глазами, но возразить не мог. Правила хольмганга соблюдались неукоснительно: первая кровь - конец поединку. Ладожанин проиграл. Проиграл молодому, верткому хирдману, который даже не запыхался.

- Мы еще встретимся, щенок! - прошипел побледневший от боли Мокша сквозь зубы, так, что его услышал только Эйвинд.

Дан лишь ухмыльнулся, не ответив ничего.

В кругу воцарилась тишина. Потом Олег шагнул вперед.

- Бой честный, - сказал он. - Победитель - Эйвинд, сын Эйрика. Проигравший - Мокша, дружинник Гостомысла. Кровь пролита, дело кончено, Боги сказали свое слово.

Князь посмотрел на Гостомысла. Молодой правитель Ладоги стоял, скрестив руки на груди, и лицо его было мрачнее тучи.

- Мокша, - сказал он, и голос его, тихий и спокойный, заставил всех вздрогнуть. - Подойди.

Ладожанин, зажимая рану, приблизился к своему князю. Гостомысл смотрел на него долго, тяжело, не мигая.