Эхо заброшенных мест "Рассказы"

В этой темноте, глядя на свое отражение в стекле — бледное лицо с широко открытыми глазами, — он вдруг осознал всю глубину своего одиночества. Оно было не социальным, не душевным. Оно было философским. Он был песчинкой, заброшенной в бесконечную, равнодушную вселенную холода и тишины. Тут не перед кем было носить маску. Не для кого было играть роль успешного менеджера. Здесь он был просто человеком. Голым, беззащитным, одиноким существом у огня на краю ночного мира.

И от этого осознания его вдруг пронзила странная, почти мистическая ясность. Всю свою жизнь он боялся оказаться никем. А здесь, в этой точке абсолютного нигде, он впервые почувствовал, что быть «никем» — это, возможно, и значит быть собой. Без титулов, без статусов, без масок.

— Холодно от окна отходит, печку выстудишь, — раздался сзади спокойный голос Дяди Коли. — Ложись-ка спать. Завтра рано вставать. Будем «Шишигу» лечить. А то зря, что ли, тебя сюда заслали, инженер.

Антон оторвался от окна. Его отражение в стекле дрогнуло и расплылось.

— Хорошо, — тихо сказал он. — Ложимся.

Антон лег на жесткие полати, укрылся тяжелым, пахнущим дымом и сеном одеялом. Дядя Коля задул лампу. В избе остались только красные отсветы от открытой печной дверцы и густой, теплый мрак. Антон лежал, глядя в потолок, где плясали огненные блики, и слушал. Слушал равномерное, мощное дыхание старого человека с другой стороны печи. Слушал вой ветра — одинокий, бесконечный, древний голос тайги. Слушал тиканье своих собственных часов на запястье — последний, крошечный ритм прежней, упорядоченной жизни, который скоро сольется с тишиной и забудется.

Он закрыл глаза. Внутри не было ни мыслей, ни страхов. Была только эта новая, огромная реальность, которая медленно обволакивала его, как морозный воздух. Он был здесь. Точно здесь. И другого места у него не было.

Перед самым сном вспомнил слова стюарда: «Грусть замерзает внутри и потом не оттаивает». И подумал, что, может быть, это и не так уж плохо. Может быть, в этом морозе она, наконец, замрет и перестанет ныть — превратится в молчаливый, твердый кристалл где-то на дне души. А сверху уже можно будет нарастить что-то новое. Что-то настоящее.

С этим ощущением ледяной, но чистой ясности он и провалился в глубокий, черный, без сновидений сон человека, дошедшего до края.

Глава 5. Железный пациент и хриплый монах

Рассвет в тайге не наступал — он прокрадывался. Сначала чернота за окном чуть посерела, стала менее плотной. Потом в щели просочился тусклый, водянистый свет. Антон проснулся от непривычной тишины — ветер стих, и в избе стояла полная, тишь, нарушаемая только храпом дяди Коли и потрескиванием остывающей печи.

Антон лежал, не двигаясь, пытаясь сообразить, где он. Пахло дымом, кожей и чем-то кисловатым — квашеной капустой, как он позже узнает. Потолок из темных, шершавых балок был вплотную над головой. Реальность навалилась на него всей своей тяжелой, неопровержимой массой. Он не в своей квартире. Он в глухой тайге. Навсегда? Нет, не навсегда. На вахту. На полтора месяца.

«Вахта». Слово звучало странно, как приговор с отсрочкой.

Дядя Коля зашевелился, кряхтя, спустил ноги с лежанки.

— Опа, уже светает. Вставай, сынок, день недолог. Самовар поставим, позавтракаем, и за работу.

Работа. Это слово тоже обрело новый смысл. Не составление отчетов, не планёрки. А «за работу». Как в старых книгах.

Завтрак был таким же простым и сытным, как ужин: каша из дробленой крупы на воде, но с большим куском масла, и снова чай. Дядя Колин чай был густым, горьковатым, от него во рту оставался терпкий, древесный привкус. Антон выпил две кружки, чувствуя, как напиток разливается теплом по промерзшим за ночь сосудам.

— Ну что, инженер, покажу тебе нашего железного коня? — Дядя Коля подмигнул, и в его морщинистом лице на миг мелькнула озорная искорка. — Готовься, зверь норовистый.

Сарай оказался холодным, темным помещением, пахнущим ржавчиной, мазутом и прелью. И в самом его центре, под грубым большим брезентовым чехлом, скрывалось нечто, напоминающее допотопное чудовище.

Дядя Коля сдернул чехол с хрипом, подняв облако пыли. Перед Антоном предстал ГАЗ-66. «Шишига». Она была больше и угловатее, чем он представлял. Высокая, на огромных, почти по шею, колесах с грубым протектором. Кабина — простая стальная коробка. Кузов с деревянными бортами. Краска, когда-то защитного цвета, облезла, обнажив рыжие подтеки ржавчины. Машина выглядела не просто старой — она выглядела выношенной, выстраданной, как старый солдат после долгой войны.

— Красавица, правда? — с неподдельной нежностью в голосе произнес дядя Коля, похлопывая по холодной кабине. — Семьдесят третьего года рождения. Служила в геологии, потом к нам списана была. Километров, как звезд на небе. Но душа у нее добрая. Только вот… — он вздохнул, — душа-то есть, а вот здоровье пошатнулось. Сцепление, понимаешь, гудит, как раненый лось. Я разобрал, диск вижу — убитый в хлам. Новый заказал, его вертолетом в прошлый раз должны были доставить. Нашел я его вон, в том ящике. — Он кивнул на деревянный ящик в углу. — А вот собрать… Рука, старая, не слушается как надо. Дрожит. А там точность нужна. Плюс маховик подшлифовать надо, выработка. Вот и ждал тебя, как мессию.

Антон смотрел на груду железок, разложенных на чистой тряпке рядом с машиной, на большой, похожий на черный блин диск сцепления, на набор гаечных ключей, отвёрток, странных приспособлений. Паника, холодная и тошная, подкатила к горлу. Он разбирал отчеты, строил графики, но последний раз держал в руках гаечный ключ, наверное, в школьные годы, собирая табуретку на уроках труда.

— Я… я не механик, дядя Коля, — честно признался он. — Я в этом ничего не понимаю.

— А кто ж понимает-то с рождения? — флегматично ответил старик. — Все когда-то учились. У тебя голова на плечах есть? Глаза? Руки целы? Вот и славно. Я буду говорить, ты — делать. Главное — не торопись и не бойся. Железо оно, брат, чувствует, когда его боятся. Наглеет сразу.

И начался урок.

День слился в одно долгое, напряженное действие. Дядя Коля, сидя на перевернутом ведре, курил самокрутку и отдавал команды тихим, спокойным голосом, как хирург ассистенту, а между строк звучала мудрость местной жизни.

— Так. Бери вон тот ключ на семнадцать. Откручивай эту гайку. Да не тяни, она прикипела, постучи молотком по ключу. Аккуратней. Видишь шлицы? Их совместить надо.

Антон ползал под машиной, над машиной, внутри кабины. Руки быстро покрылись солидолом, ржавчиной и мелкими ссадинами. Он уронил шайбу в лужу мазута, перепутал болты, с трудом откручивал прикипевшие соединения. Каждый раз, когда что-то шло не так, он ждал окрика, раздражения. Но дядя Коля только хмыкал, сплевывал и говорил: «Бывает. Ищи, она где-то тут. Ничего от машины не отваливается, просто прячется».

Мастерская, примитивная и закопченная, стала для Антона храмом новой веры. Здесь были другие законы. Не социальные, а физические. Тут нельзя было договориться, произвести впечатление, списать на обстоятельства. Либо болт откручивался, либо нет. Либо рычаг поддавался, либо его клинило. Здесь была честность. Жестокая и простая.

К полудню Антон был весь в грязи, потный, с ноющей спиной. Но когда старый диск наконец был снят, а новый, пахнущий свежей резиной и металлом, аккуратно водружен на место, он испытал дикую, первобытную радость. Маленькая победа. Но его победа. Его руками.

— Молодец, — констатировал дядя Коля, кивая. — Теперь маховик. Надо снять, отшлифовать выработку. Задача посерьезнее.

Они пообедали на скорую руку — холодной солониной с хлебом прямо в сарае, запивая чаем из общего, закопченного чайника. Антон ел, не замечая вкуса, его мозг был все еще там, внутри механизма, с муфтами, подшипниками и осевыми зазорами.

После обеда работа продолжилась. Снятие маховика оказалось адской задачкой. Нужно было блокировать коленвал, откручивать центральную гайку, которая сидела, казалось, намертво. Антон, обливаясь потом, бил по ключу огромным молотком, который едва мог поднять. Гайка не поддавалась.

— Сильнее! — спокойно говорил Дядя Коля. — Не бойся, она железная, не сломаешь. Бей с дури!

И Антон бил. Отчаяние и злость придавали ему сил. Он бил по тому, что не откручивалось. По своему страху. По своей беспомощности. По всей своей прошлой, правильной и бессмысленной жизни. Каждый удар молота по стали отдавался в костях и, странным образом, приносил облегчение.

С треском и скрежетом гайка поддалась.

— ВОТ! — закричал Антон не своим голосом, и эхо прокатилось по сараю.

Дядя Коля усмехнулся.

— Ну, понесло тебя. Теперь тащи маховик. Осторожно, тяжеленный.

Маховик — массивный диск — они сняли вдвоем. Потом Дядя Коля показал, как на самодельном станке — просто двигатель с наждачным кругом — аккуратно снять тончайший слой металла, чтобы выровнять поверхность. Искры летели во все стороны, освещая сосредоточенное лицо старика.

— Видишь, какая красота? — говорил он, словно поэт. — Металл поет. Чувствуешь? Это он свою новую жизнь чует.

К вечеру маховик был отшлифован и установлен обратно. Новый диск сцепления стоял на месте. Оставалось собрать все в обратном порядке. Антон, к своему удивлению, уже начал понимать логику этого железного организма. Он не просто выполнял команды — он начал видеть связи, предугадывать следующие шаги.

Когда последняя гайка была затянута, и они отползли из-под машины, уже смеркалось. Антон сел на ящик, вытирая пот и грязь с лица рукавом. Он был измотан так, как не был измотан никогда, даже после самых напряженных авралов на заводе. Но эта усталость была другой — чистой, мышечной, без нервного осадка.

— Завтра рано утром попробуем завести, — сказал дядя Коля, закуривая. — Если не завоет — значит, наше дело правое. А теперь, инженер, бегом в баню. Отмоешься. Ты сейчас, как черт из преисподней.

Баня, маленькая, темная избушка рядом с домом, стала вторым откровением этого дня. Дядя Коля истопил ее по-черному. Жар был таким, что Антону казалось, он сгорит заживо. Потом старик, совсем как в ритуале, поддал пару, хлестнув ковшом воды на раскаленные камни. Обжигающее, влажное облако ударило в грудь, вышибая остатки воздуха. Антон закричал — не от боли, а от восторга и шока. Потом они выбежали на морозный воздух и повалились в сугроб, задыхаясь и смеясь, как дети. Холод обжег кожу ледяными иглами, а потом тело налилось таким благодатным, глубинным теплом, какого Антон не чувствовал, кажется, никогда.

Лежа в сугробе и глядя на черное, усыпанное невероятно яркими звездами небо, он думал о странности этого дня. Он ничего не продал, ни с кем не договорился, не составил ни одного отчета. Он просто ремонтировал машину. И это было самым важным делом в мире. Потому что от этого зависело, сможет ли он добраться до своей станции. Его жизнь, его цель свелись к простой механической задаче. И в этой простоте была свобода.

Позже, уже в чистой одежде, сидя у печи с кружкой чая, он спросил.

— Дядя Коля, а почему вы тут один живете? Не тянет к людям?

Старик долго молчал, смотря на огонь.

— Тянет, сынок. Иногда — дико тянет. Особенно по весне. Но я свой срок отсидел среди людей. И в тюрьме, и на воле. Нагляделся. А тут… я не один. Тут звери, птицы, лес, небо. Они честнее. Волк никогда не подсидит, чтобы твою должность занять. Медведь не насплетничает за спиной. Сова не будет улыбаться в лицо, а за глаза гадить. У них свои законы. Жесткие, но справедливые. Я их принял. — Он взглянул на Антона. — А ты что ищешь тут? Тишины? Правды?

— Не знаю, — честно ответил Антон. — Может, и того, и другого.

— Ну, ищи. Тут ее, правды-то, много. Она на виду. Как этот маховик. Надо только начистить, чтобы блестела.

Антон кивнул. Позже он достал ноутбук, открыл его. Значок сети по-прежнему не появлялся. Но теперь это его не бесило. Он открыл файл

«Дневник с края света. День …….» и начал печатать.

«День первый (или второй? время тут странное).

Сегодня я ремонтировал грузовик. Это звучит смешно для того, кто меня знает. Но это было самое важное, что я делал за последние годы. Я бил кувалдой по железу, и это было похоже на молитву. Я грязный, уставший, и у меня болят руки. Но внутри — тишина. Не пустая. А полная. Как после хорошей работы.

Старик, который живет здесь, говорит, что железо чувствует страх. Думаю, он прав. Я боялся этой машины утром. А сейчас… сейчас я почти люблю ее. Завтра мы ее заведем. А может, не заведем. Но это уже не так страшно.

Здесь нет интернета. И, кажется, он мне больше не нужен».

Он сохранил файл и закрыл крышку ноутбука. Связь с миром оказалась ненужной. Важнее была связь с этим местом, с этой работой, с этим старым человеком, который учил его не бояться железа.

Дядя Коля уже спал, посапывая за печкой. Антон еще немного посидел у огня, слушая тиканье часов и далекий, одинокий крик ночной птицы. Его руки, лежащие на коленях, были в царапинах и ссадинах. Он смотрел на них, и ему казалось, что это руки другого человека. Более настоящего.

Он погасил лампу и полез на полати. Перед сном он подумал о «Шишиге». О ее старом, изношенном сердце-двигателе, который завтра должен был ожить. И почувствовал странную ответственность. Не перед начальством, не перед акционерами. Перед машиной. Перед этим железным конем, который должен был нести его через тайгу к его одиночеству.

Это была честная ответственность. И в ней, кажется и скрывался потерянный много лет назад смысл.

Глава 6. Звон в темноте и путь в никуда

Они попытались завести «Шишигу» на рассвете. Воздух был колючим и прозрачным, инеем серебрились ветви елей вокруг базы. Дядя Коля сел за руль, Антон занял место пассажира, нервно сжимая в руках фонарь.

Старик несколько раз качнул рукоятку подкачки топлива, потом повернул ключ зажигания. Стартер взвыл протяжно и безответно. Мотор даже не кашлянул.

— Холодно ему, старому, — хмыкнул дядя Коля. — Подождем, пока солнце пригреет.

Они завтракали, прислушиваясь к тишине, которая казалась теперь немного обманутой — ждали, что ее нарушит рёв мотора. Через час попытку повторили. Снова стартер, снова тишина. На третий раз мотор схватился, чихнул клубом сизого дыма, проработал секунд десять с диким, стучащим кашлем и заглох.

— Не хочет, — констатировал дядя Коля, вылезая из кабины. Лицо его было серьезным. — Не только в сцеплении дело. Что-то глубже. То ли форсунки, то ли компрессия. Без нормальной диагностики не разобраться. А диагностики тут… — он развел руками.

Антон почувствовал, как у него в животе похолодело. Их план, такой простой и понятный: починить машину, добраться до станции — трещал по швам.

— И что делать?

— Ждать, — просто сказал старик. — Связь днем. Доложу наверх. Может, детали пришлют. Может, механика. А пока — живем. Дрова руби, воду таскай, приборы смотри. Работы хватит.

День пошел по новому, вынужденному ритму. Антон рубил дрова — неумело, сбивая щепки, но с каждым ударом топора чувствуя, как его движения становятся увереннее. Носил воду из проруби на коромысле — сначала расплескивал половину, замочив ноги, потом приноровился. Он заполнял журналы метеонаблюдений по старым, пожелтевшим от времени приборам — термометру в будке, барометру-анероиду, флюгеру. Цифры, которые он аккуратно вносил в графы, теперь обретали смысл: от них зависела не абстрактная «отчетность», а реальная погода здесь и сейчас.

После обеда, когда Антон колол лед на тропинке, из избы его окликнул дядя Коля.

— Связь! К тебе!

Оказалось, связь — это сеанс по спутниковому телефону. Голос из динамика был далеким, искаженным, но четким.

— База «Веселый», прием. Как обстановка? Прибыл новый?

Дядя Коля доложил. Про Антона, про неисправную машину. В трубке что-то пробурчали.

— Понял. Детали и механика — не ранее чем через две недели, следующий вертолет по плану. Антон Белянский, вы меня слышите?

— Да, — отозвался Антон, наклонившись к громкой связи.

— Ваша задача — поддерживать порядок на базе и готовиться к переходу на станцию «Зимовье». Как только транспорт будет исправлен — выдвигаетесь. Пока изучайте местность, помогайте Николаю. Вопросы?

Вопросов не было. Было только понимание: ловушка захлопнулась. На две недели минимум он заперт здесь.

Вечером дядя Коля выглядел усталее обычного. Он меньше говорил, больше сидел у печки, прислушиваясь к чему-то внутри себя.

— Коль, что-то не так? — осторожно спросил Антон, когда старик отказался от ужина, отпив только чаю.

— Да так… кости ломит. Давленье, видать, скачет. Погода меняется. К ненастью всегда. Ничего, пройдет.

Но к утру не прошло. Антон проснулся от тяжелого, хриплого дыхания. Дядя Коля лежал на лежанке, лицо его было серым, землистым, на лбу выступила испарина. Он пытался встать, но рука не слушалась, опора подкосилась.

— Антон… — просипел он. — Плохо мне…

Паника ударила в виски, холодная и липкая. Антон бросился к спутниковому телефону. Связь! Когда следующий сеанс? Только через двенадцать часов! Он набрал номер экстренной службы, который был написан на корпусе аппарата. Долгие гудки. Потом женский голос.

— Служба медицины катастроф, слушаю вас.

Он, сбиваясь, выпалил координаты, симптомы.

— Понимаю. Санборт можно поднять, но погода в вашем районе ухудшается, окно возможное — сегодня в течение трех часов. Если успеем — эвакуируем. Готовьте пострадавшего. Ждите звонка.

Три часа. Антон положил трубку и подбежал к Дяде Коле. Тот был в сознании, но слабым.

— Слышал… Вертолет… Готовь меня… В рюкзак… документы, в верхнем ящике… и вот это… — он слабо ткнул пальцем в маленькую, затертую иконку, висевшую на гвоздике у изголовья. — Остальное… твое. Держись, сынок… Тайга… не прощает слабины…

Антон, дрожащими руками, собрал нехитрый скарб старика в рюкзак: паспорт, военный билет, несколько писем в конвертах, иконку. Потом он натянул на дядю Колю валенки, тулуп, шапку, превратив его в неподвижный, тяжелый сверток. Сам он был в одном свитере, но не чувствовал холода — адреналин гнал кровь вихрем.

Он вытащил старика на улицу, усадил на грубые нарты у крыльца, укутал одеялами. Небо затянулось плотной, низкой пеленой, падал редкий, колкий снежок. Ветер усиливался. Три часа. Они успеют?

Антон вернулся в избу, схватил рацию, попытался что-то сказать, но в ответ было только шипение. Связь пропала вместе с ясной погодой.

Оставалось ждать. Он сидел на крыльце рядом с дядей Колей, держа его за руку — холодную, безжизненную. Старик то приходил в себя, бормотал что-то несвязное про тайгу, про долг, то снова проваливался в забытье. Антон смотрел на него и думал о том, как нелепо и страшно умирать здесь, в глуши, от чего-то вроде инсульта, когда в городе тебя бы уже везли на скорой по освещенным улицам.

Через два с половиной часа в небе послышался отдаленный, нарастающий гул. Антон вскочил, замахал руками, хотя это было бессмысленно. Из серой пелены вынырнул вертолет санитарной авиации —Ми-8, белый, с красным крестом. Он сделал круг над поляной, сбросил скорость и пошел на посадку, поднимая вихрь снежной пыли.

Из кабины выскочили двое в комбинезонах с врачом. Быстро, профессионально, почти не глядя на Антона, они погрузили Дядю Колю на носилки, втащили в салон.

— Вы с ним? — крикнул врач, перекрывая шум винтов.

— Нет! Я остаюсь!

— Понял! Вам тут передали. На базе продовольствия на недели две Нового смотрителя ждите через три недели, не ранее! Держитесь!

Люди запрыгнули в вертолет. Дверь захлопнулась. Винты набрали обороты. Машина оторвалась от земли, качнулась на ветру и, набирая высоту, растворилась в сплошной серой мгле так же внезапно, как и появилась.

Гул стих. Тишина вернулась, но теперь она была враждебной, давящей. Антон остался один. Совершенно один. На этой крошечной базе, в трехстах километрах от ближайшего жилья, с неисправным транспортом, в наступающей снежной мгле.

Он стоял посреди пустой поляны, и ветер завывал в ушах, забираясь под одежду. Снег падал чаще, превращаясь в плотную пелену. Он оглянулся. Изба. Сарай с мертвой «Шишигой». Колодец. Бесконечная, серая стена леса.

Он был отрезан. На три недели. Мир, цивилизация, помощь — все это исчезло вместе с гудящей точкой в небе.

Первым ощущением была паника. Дикая, животная, требовавшая бежать куда глаза глядят. Но бежать было некуда. Лес? Он умрет там в первый же день. Оставалось одно: идти в избу. Пережить этот момент. Пережить следующий.

Антон заставил себя двинуться с места. Ноги были ватными. Он вошел в избу. Теперь она была только его. Тихой, пустой, полной теней дяди Коли. Печка еще хранила тепло. На столе стояла его недопитая кружка чая.

Антон сел на лавку у печи, сжал голову руками. Дрожь била его мелкой, неконтролируемой дрожью. Он был один. По-настоящему. Без спасительного телефона, без друзей за углом, без такси под окном. Его жизнь теперь зависела от того, хватит ли дров, не кончится ли еда.

Он просидел так, может, час. Потом поднял голову. Взгляд упал на рюкзак Дяди Коли, который он в спешке бросил на пол. Рядом валялась его собственная сумка с ноутбуком.

Ноутбук.

Мысль прорезала оцепенение. Связи нет. Но можно писать. За документировать этот крах. Оставить свидетельство или просто не сойти с ума.

Он подошел к столу, достал ноутбук, подключил его к пауэрбанку. Открыл файл «Дневник». Под последней записью начал новую.

Пальцы дрожали, он делал опечатки, стирал, писал снова.

«День… не знаю какой. Черт, я же не считаю дни.

Дяди Коли нет. Его увез санитарный вертолет. У него, кажется, инсульт.

Я остался один. Совершенно один. Вертолет улетел, сказали: жди три недели.

Машина сломана. Связь только раз в сутки по расписанию. Еды, говорят, на пару недель. Но я не умею… я не знаю…

За окном начинает завывать метель. Я никогда не видел настоящей метели. В городе это просто снегопад.

Я боюсь. Боюсь тишины. Боюсь темноты. Боюсь, что печь потухнет. Боюсь, что кончатся спички.

Я как тот лебедь. Только помощи ждать неоткуда, но я справлю, должен справиться».

Он остановился, перечитал. Это был крик. Крик в никуда. Но сам факт того, что он это записал, как-то оформил хаос внутри, принес небольшое, но ощутимое облегчение. Паника отступила на шаг, уступив место леденящему, но ясному ужасу. Теперь этот ужас можно было разложить по пунктам. С ним можно было работать.

Антон встал, подошел к окну. Метель разыгрывалась не на шутку. Видимость упала до десятка метров. Лес превратился в размытое серое пятно. Но в избе было еще тепло. Еда была. Крыша над головой была.

«Держись, сынок… Тайга не прощает слабины…»

Слова дяди Коли прозвучали в памяти четко. Он не сказал «беги» или «спасайся». Он сказал «держись».

Антон глубоко вдохнул. Пахло дымом, хлебом и одиночеством.

— Ладно, — сказал он вслух, и его голос прозвучал хрипло, но твердо в тишине избы. — Раз так, то так. Начнем с дров.

Он надел тулуп дяди Коли — он был велик, пах стариком и дымом, но держал тепло. Вышел в сени, взял топор. Дров во дворе было навалено достаточно, но их нужно было поколоть и занести. С каждым ударом злость и страх преобразовывались в энергию. Он представлял себе эту ситуацию, свою беспомощность, этот проклятый сломавшийся грузовик — и рубил. Щепки летели во все стороны.

Наколов охапку, он затащил дрова в сени, потом в избу. Затопил печь по примеру Дяди Коли — не сразу много, а постепенно, чтобы не перекалить. Проверил запасы: мешочек крупы, мешочек картошки, лук, банки с тушенкой, сгущенка, сухари, соль, чай. Мука. Действительно, на пару недель, если экономно. Воду нужно будет таять из снега, когда прорубь замерзнет окончательно.

Он составил в уме простой план на завтра: утром — проверить приборы, записать данные. Потом — попробовать еще раз разобраться с «Шишигой», вдруг найдет простую причину. Потом — нарезать лед и натаять воды. Вечером — вести дневник.

Это был план. Примитивный, но план. Он давал иллюзию контроля. А иллюзия была лучше, чем ничего.

К вечеру метель бушевала вовсю. Ветер выл в трубе, стучал ставнями, засыпал окно снежной пылью. Но в избе было жарко от печи, пахло вареной картошкой и тушенкой, которую Антон себе приготовил. Он ел медленно, прислушиваясь к вою стихии. Страх не ушел, но он отодвинулся, превратился в фоновый шум, в постоянного, невидимого спутника. С этим можно было жить.

После ужина он снова открыл дневник.

Вечер. Метель.

Я наколол дров. Истопил печь. Приготовил еду. Это звучит как ничего. Но для меня сегодня — это подвиг.