Когда тают льды: Сердце Иннара

– Тебя любят, Илиан, – проронил мастер Левент на бруттском, – народу кажется, что в Империи появился наконец герой, которого признает даже Император. Герой, который борется со злом, уничтожает Братства Ночи, которого боятся враги и который непременно защитит в случае опасности…

– А если не защитит, с той же легкостью станет врагом Империи, – ввернул Илиан.

– Вряд ли, – мягко откликнулся Левент. – Героев здесь давно не рождалось, почему бы не сделать тебя местным кумиром? Давен знает, что делает. Оплошаешь – тебя похоронят как героя, обожествив посмертно. Если, конечно, тебе не придет в голову безумная мысль восстать против Императора.

– Я же не дурак, – возразил стонгардский самородок, подступая к главным воротам замка.

– Ты не предатель, и это важнее, – усмехнулся мастер Левент. – А ещё – прости меня, Лиан, но императорской властью тебя не соблазнишь. Вот и весь секрет твоей преданности. Давен и сам не знает, как ему повезло. Поддержка Сильнейших… поддержка такого Сильнейшего…

– Не начинай! – даже вздрогнул Илиан. – Мне и так тошно после каждого награждения. Я становлюсь ещё более противен себе, чем когда-либо. Все эти фальшивые, льстивые слова в грамоте…

– Переживаешь, как бы гордыня не одолела?

Мастер Иннар дёрнул плечом.

– Пусть обожествляют посмертно, я согласен. Но не при жизни, Лелль! Это… душит.

Столица встретила их тёплым ветром, запахом костров выстроившихся у берегов Нестры воинских отрядов, скрипом телег, шумом сотен голосов и неизменной грязью под сапогами: тёплая зима в Сикирии – то же, что поздняя весна в Стонгарде. Дагборн знал, что молодой господин ненавидел месиво под ногами, унаследовав стойкую неприязнь к отсутствию цивилизации ещё со времен жизни в деревне, но терпел без единой жалобы. Ради книжной лавки и возможности посидеть с лучшим другом в тихой таверне в кузнечном ряду Илиан стерпел бы и не такое.

Мощённые гладким камнем мостовые сменяли узкие тропинки в переулках, покрытые лишь досками, а изобилие народа не позволяло им оставаться чистыми надолго. Мастер Левент чувствовал себя в столице так же спокойно и уверенно, как у себя дома, в ещё более шумном и крикливом Оше, поэтому и выступил в качестве проводника. Ловко обходя людские потоки и ныряя в один переулок за другим, сикирийский Сильнейший отводил их из ряда в ряд, выбирая лучшие лавки и самых честных торговцев. Столичные цены кусались, зато именно здесь попадались редкие реагенты и самые изысканные товары.

Дагборн, пока маги увлечённо растрачивали монеты, рассматривал прохожих, стараясь не особенно заглядываться на местных женщин. Городская жизнь сказывалась на тонкой ткани длинных одежд, вычурности причёсок, ухоженности лиц, рук и даже обуви – здешние красавицы носили сапожки на небольшом каблуке, что делало их походку соблазнительной, а фигуру – более стройной. Мужчины же в большинстве своём гладко брились, что казалось непривычным для стонгардского глаза, и отличались опрятностью в одежде. Критично разглядывая своё отражение в зеркалах посудной лавки, Дагборн пришёл к неутешительному выводу, что как он, так и его подопечный разительно выделялись из толпы. И дело было не только в стонгардском росте. При всей тщательности, с которой оба собирались на совет к Императору, добиться лощенной изысканности им не удалось, так что даже молодой и по-мужски привлекательный Илиан казался на столичных улицах почти дикарём – порывистым, резким и дичащимся здешних толп. Неудивительно, что бруттские чистоплюи воспринимали их, как забавных животных, которых надо обуздать.

– Нагулялся, Лиан? – поинтересовался мастер Левент, выходя из очередной лавки. – Тогда идём в таверну.

Телохранитель высоко ценил дружбу подопечного с сикирийским Сильнейшим: при категоричной резкости мастера Иннара немногие бы потерпели его неуживчивый характер. Приятелей среди двора у стонгардского самородка не наблюдалось вовсе, поддержка среди магов питалась исключительно превосходящей силой господина Иннара, поэтому искреннее участие мастера Левента казалось наблюдательному телохранителю подарком небес. Лелль, как называл друга Илиан, гасил раздражительность и чрезмерное самомнение стонгардского самородка, а господин Иннар выступал в роли тарана, подбрасывавшего всё новые безумные идеи в костёр их неустанной совместной работы.

– Дианира по-прежнему тебе проходу не дает, Лиан? – потягивая душистый квас, благодушно поинтересовался мастер Левент. – Виделся с ней сегодня?

Дагборна за стол позвали тоже, и, хотя телохранитель не участвовал в разговоре, делая вид, что заинтересован только в кружке с брагой, оба мага то и дело взывали к третьей стороне в диалоге: рассудить.

– Виделся, – не отпирался Илиан. – Жаловалась на брата, мол, на собрания не пускает. К себе приглашала, но и только.

– Всего лишь, – усмехнулся Левент. – Дагборн, друг мой, скажи – я неправ, полагая, что светлейшей Дианире плевать на собрания, а в покои она господина Иннара не ради изысканных бесед звала?

Дагборн улыбнулся в кружку, уходя от ответа. Лишь выразительно приподнял бровь, не собираясь рыть себе могилу на потом: Илиан порой бывал на редкость злопамятен.

– Не выдумывай, Лелль! – нервно постучал пальцами по столешнице Илиан. – Что может связывать меня и сестру Императора?

– Настырное желание последней, – спокойно пожал плечами мастер Левент. – Признанную сестру, Илиан, признанную. В которой сам Давен души не чает, а значит – выполнит если не любую, то многие из её безумных просьб. Не говори потом, что тебя не предупреждали: светлейшая Дианира хочет видеть тебя в своих покоях и, если не вмешаться, она тебя там увидит. Чтобы отказаться от дурной затеи, ей придётся ни много ни мало хлебнуть зелья забвения. Притупить непомерные страсти в шатком разуме, – тонко улыбнулся Лелль. – За этим дело не встанет: одно твоё слово, дорогой друг, и зелье окажется у неё в бокале. Я при столичном дворе бываю чаще, чем ты, и провернуть подобное труда не составит.

– Составит, – тут же возразил Илиан. – Сам, что ли, отнесёшь зелье в покои Дианиры? Прикрывшись щитом невидимости и погасив колдовское поле всех встречных дворцовых магов? Или кого из прислуги подкупишь?

– Для друга никаких трудов не жалко, – философски подметил мастер Левент. – Моё предложение всегда в силе, Илиан.

– В чужом разуме я и сам, если понадобится, покопаюсь, – буркнул тот. – Я же тебе рассказывал…

– Да-да, твои опыты с названной сестрой Веленой, – кивнул сикириец. – Но мне отчего-то кажется, ты не полезешь в разум вздорной девицы ради «такой малости» – попросту поленишься, а потом пожалеешь. Но будет поздно…

– Любишь ты нагнетать, Лелль, – фыркнул господин Иннар, любовно поглаживая накупленные в торговых рядах книги и свертки с реагентами для Элеи.

По настоянию многоопытного Дагборна и мягкому совету Левента, Илиан купил также и серебряное ожерелье для полуальдки, с сапфировым кулоном в качестве подвески. Элеа не приветствовала лишние траты, но порой даже её альдское сердце смягчалось при виде искренне человеческого и трогательно неумелого внимания могущественного жениха.

– Дай знать, когда потребуется помощь, – усмехнулся мастер Левент, переглядываясь с Дагборном. – Ты же знаешь, я с тобой.

– За это я тебя и люблю, Лелль, – всё ещё любуясь будущими подарками невесте, кивнул Илиан. – Но сердца воздуха и земли я достану сам. Должен же кто-то приглядеть за Империей, пока я позволяю себе… навести шороху?

Левент светло рассмеялся, качнув головой.

– Самонадеянный мальчишка, – усмехнулся старший Сильнейший. – Пригляди за ним, Дагборн.

Телохранитель невозмутимо кивнул.

***

«Как только не стыдно думать о таком!»

«Если я не могу спрятать от тебя свои мысли, то будь добр, терпи их все. Между прочим, это тебе загорелось ночью проводить очередной опыт. А я, заметь, замужняя женщина, и ночью у меня могут случиться совершенно другие интересы, чем позволять нетерпеливому мальчишке без капли такта и житейского опыта копаться в моих мозгах.»

«Но на улицу ты по моему приказу всё же вышла. И нашла на заднем дворе припрятанный сверток с красной лентой».

«Дрянной мальчишка! Я не удивлена, что ты подчинил меня чужой воле на расстоянии, меня поражает другое: откуда я знала, куда идти, что искать, и как, во имя Духа, этот сверток вообще там оказался?!»

«Ты его там и оставила».

Тишина, когда в чужом сознании пробегают мириады разрозненных мыслей-разрядов, сплетаясь в стройный узор. Яркая вспышка озарения и хлынувшее следом возмущение.

«Наглец! Ты… стёр мне память?!»

«Совсем немножко, зачем так нервничать? В прошлый раз мы завершали сеанс, когда я велел тебе свернуть пустое покрывало, перевязать алой лентой из тех, что тебе подарил муж на праздник – помнишь, сама рассказывала? – отнести на задний двор и забыть о последних минутах своей жизни. Ты так и сделала».

Интенсивность сгустившихся мыслей едва не вытолкнула его из чужого сознания. Чепуха, с нахлынувшими эмоциями он бороться уже научился. Ищи лазейку, просочись под броню, останься внутри, заставь их забыть о твоем присутствии…

«Мерзавец… у меня последних минут не так много и осталось! И тебе ли, братец названный, чтоб тебе не хворать, а сразу сдохнуть, об этом не знать!»

Сильнейший неловко развёл руками, словно находившаяся на другом конце Стонгарда колдунья могла его видеть. Действительно, в далёкой битве, одиннадцать зим назад, Велена отдала половину жизненной энергии – ровно пол-жизни – ради того, чтобы остановить альдскую атаку. Колдунья в одиночку перебила большую часть вражеского войска во главе с эйоханом Дейруином. Именно Велена сорвала венец власти с мёртвого альдского правителя; и именно она доставила его в безопасное место после битвы, подарив Империи ещё один рычаг давления на нелюдей.

Впрочем, в погоне за очередным захватывающим опытом Илиан не вспоминал о жертве названной сестры. В конце концов, Велена возмущалась лишь по привычке – сама прекрасно знала, какую пользу принесут их опыты. Ментальная магия, или магия разума, использовалась весьма ограниченно, и в основном для поражения противника. Видимого противника. Насильственное вторжение в разум, краткие минуты повиновения, подчинения воле мага, столь же бесцеременное стирание памяти, грозящее полным забвением тому, над кем проводился тяжелый ритуал. Но ни прочесть чужие мысли, ни предугадать действия соперника даже сильнейшие из магов не могли. Тем более не могли они найти поток определенного разума на огромном расстоянии, видеть чужие мысли и управлять ими, внедрить в них свои – исподволь, ненавязчиво, не вызывая подозрений…

Илиан Иннар открыл новые глубины магии разума, хотя и называл их иначе – языком сердца. Стонгардский самородок теперь знал, как свести с ума постепенно, заложив всего одну разрушительную мысль в подсознание; вызвать ту или иную болезнь, ведь всякая хворь берет начало в голове; открыть дремлющие таланты и усыпить действующие; вплести идею в чужой разум, которая прежде казалась ему чуждой и даже враждебной. Сильнейший унтерхолдской гильдии мог по праву гордиться собой.

Вот только про опыты их знали лишь они с Веленой да мастер Левент. Люди, которым Илиан в определенной степени доверял. Не считая приемной матери, которая, после потери магического дара и передачи ему памяти крови Иннаров, осталась с отцом в глухом городишке на краю Империи. С ней советоваться Илиан разучился: здоровье Деметры Иннары не позволяло держать долгие советы, особенно в ночное время, когда Илиана посещала очередная гениальная догадка. Почти все знания матери стонгардский самородок впитал, и лишь изредка, прибывая в Ло-Хельм, делился с ней планами и новостями. Мысли же оставлял при себе: не любил делиться тем, что ещё не обрело формы. За конкретным советом направлялся к сикирийскому Сильнейшему или Велене, переговоры с которой использовал по большей части для того, чтобы упорядочить течение собственных суматошных мыслей.

Названная сестра, бывшая адептка Братства Ночи, никогда не осуждала. Будучи слабее, не являлась и соперницей, а потому гордый Илиан мог не бояться снисхождения. Зрелость же суждений, в совокупности со спокойным восприятием любой его безумной выходки, позволяла Сильнейшему по-новому взглянуть на любую ситуацию. Велена не давала советов, но Илиан, общаясь напрямую с разумом сестры, чувствовал её отношение и неизменно проникался им.

Вот и сейчас мастер Иннар ловко сменил тему, одновременно гася раздражение Велены и желая услышать её мнение по не дававшему покоя вопросу.

«С отцом разругался. Он будто… нарочно из себя выводит! Знает же, и он и мать, что закрытие лишь одних альдских врат невозможно. Подбивает к мысли о том, что не мешало бы закрыть все. И тогда что, Велена? Останемся без магии! Ему хорошо рассуждать – всю жизнь прожил в глуши, изредка выбираясь в походы… ну, не считай войн в молодости… А я… с детства ненавидел место, в котором рос. Всё это… хозяйство… грязь, грубый труд… как горячо я ненавидел проклятую деревню и как страстно мечтал оттуда вырваться! Я знал, что не принадлежу… этому, что рожден для другого, всегда знал! Когда появилась госпожа Иннара и забрала меня с собой, я поклялся, что никогда не вернусь обратно. Сколько труда положено в то, чтобы стать тем, кто я есть! Сколько… ограничений, запретов… непрестанного воздержания… труда… И он хочет, чтобы я от всего отказался? Закрыв врата, я не только альдам – сам себе обрежу источник магии! Воздуха лишусь…»

Тишина, не нарушаемая даже ходом мыслей. Велена слушала всем естеством, но напряженная, слегка пульсирующая нить, связывавшая их разумы, слегка натянулась.

«Вот ты думаешь, это Люсьен – покойный друг отца – подбил меня на первое заклинание? Отец тогда на него так злобно вытаращился, что я думал – убьёт на месте! Нет! Это я, я сам обратился к нему с просьбой! Я попросил! И он не выдал. Терпел гневное рычание отца, но ни словом не обмолвился о том, что это вообще-то мальчишка виноват – я то есть – а вовсе не он. Бездна надёжно хоронит секреты. Разве я не прав?»

«Прав. Тьма не выдает».

Ровное согласие, всё та же напряженная нить чужого разума. Короткая усмешка по ту сторону мысленного диалога.

«Но легче от этого не становится, и жажда испить до дна не ослабевает».

«Вот только не говори сейчас, что это я виноват в ссоре!»

Личный гнев сдерживать куда сложнее, чем чужой. Эмоции подопытного – что досадные препятствия, огибаешь, стараясь, чтобы они не вытолкнули с занятого пространства. Собственные чувства – это всегда бурлящий поток, рождающийся в самом центре жизненной силы и подрывающий внутреннюю цитадель изнутри.

И как бы ни было невыносимо это признавать – Илиан ждал с нетерпением, что же подумает сестра. Даже дыхание затаил. Напряг уставшее подсознание, вплетаясь в нетерпении в чужой разум и жадно поглощая чужие мысли.

«Я скажу только то, что это больно – видеть, как талантливый человек пользует свой гений для служения темным силам. Ты балансируешь на краю лезвия, Илиан, и, наблюдая за тобой, я стараюсь не дышать».

***

Утро в Унтерхолде выдалось неприветливым. Собственно, другим его Илиан и не помнил: редкие весенние дни на западе Стонгарда окрашивались солнечными лучами. Привычный туман наползал из-за западных гор, с которых начиналась беспокойная и труднопроходимая гряда, отделявшая Стонгард от Бруттской Империи. Город раскинулся у подножия, с каменными жилищами, вырубленными прямо в горной породе склона, и с высоты крепостной стены гильдии казался утопленным в густом молоке.

Илиан прислонился плечом к покрытому инеем зубцу стены, скользя взглядом по обломкам скал, пропасти, раскинувшейся под гильдией, тонким нитям горных троп и наползавшему с вершин туману. Сколько лет он считал это место домом? Уже больше двадцати, так, что возвращение в Ло-Хельм каждый раз становилось пыткой. Как дурной сон, в котором ты вновь маленький и бесполезный, а мир вокруг тоскливый и безысходный.

После общения с Веленой унтерхолдский Сильнейший утвердился в мысли, что сестра считает его если не виноватым в ссоре, то весьма дурно обошедшимся с отцом. Как бы ни был резок в суждениях иммун Сибранд, он не заслужил пренебрежительного тона среднего сына. «Ты недостаточно образован, отец», – так, кажется, он выразился? А про мачеху, госпожу Иннару, ляпнул, будто та – бессильная ведьма?

Гнев управлял им, не иначе. Илиан и сейчас чувствовал, как тот кипит в жилах, просится наружу, готовится взять верх. И так часто он стал уступать настойчивому зову…

– Ты не явился на завтрак, Сильнейший. Я пришла, чтобы убедиться, что под нашими стенами нет вражеских войск, и ты вполне можешь оставить пост, чтобы подкрепиться.

Илиан усмехнулся, протянул руку, привлекая к себе полуальдку. Элеа запахнула плащ поплотнее, устраиваясь у него подмышкой; глянула ровно, без интереса, на раскинувшуюся под ногами знакомую картину.

– В гильдии всё хорошо, – на всякий случай отчиталась дочь легата. – Адепты на занятиях, мастера на месте, реттоны наводят порядок в столовой и жилых помещениях, Оук в библиотеке засел, даже командовать слугами не желает – кости, говорит, на погоду разболелись. Я ему отвар снесла. Стар он уже, Илиан. Даже самые верные слуги снашиваются. Реттонского помощника присмотрела ему, чтобы дела потихоньку передавал да за библиотекой лишь и приглядывал. Злится. Говорит, мол, стар, но ещё тебя, девчонку, переживу.

– Оглумы живут чуть дольше людей, – усмехнулся Илиан. Зеленокожий помощник был незаменим; даже грустно становилось от мысли, что древний, как сама унтерхолдская крепость, Оук не сможет вскоре шуршать по двору грубыми сапогами да раздавать реттонским переселенцам сварливые указания.

– Но не дольше альдов.

– Ты не чистокровная альдка, душа моя.

Элеа не откликнулась, нежась в кольце сильных рук. Илиан казался задумчивым и чуть отстраненным; обычное настроение жениха для рабочих будней.

– Что-то случилось в столице? Ты вернулся… подавленным.

Сильнейший провел ладонью по плечу полуальдки, коснулся тонкой шеи пальцами, задевая купленное в столице серебряное ожерелье. Элеа оказалась на удивление довольна подарком, даже отчитывать за лишние траты не стала. И носила уже третий день, не снимая.

– Император давит, ждёт амулет четырех стихий. Я и сам тороплюсь… Брутты разошлись не на шутку. Считаю, что их поддержки нам не видать, и дело не только в сердце воды. Надеются, что альды нас разгромят. Бруттам что? Заключат мирный договор с нелюдями, может, даже поддержку им предоставят, чтобы отвлечь на западные границы часть наших сил, а в награду получат западные земли Объединенной Империи. Давен это тоже понимает. Потому и давит… сильно надеется на магическую защиту и на новый воздушный флот. На флот – меньше, потому что альды эти годы без дела тоже не сидели. С каждым днём всё тяжелее быть героем, Элеа. Если не справлюсь…

– Справишься.

– Даже ты не даешь мне права на провал, – невесело усмехнулся Сильнейший. – А между тем я, как выразилась недавно сестрица Велена, балансирую на краю лезвия. Когда на вершине, то кажется, что непременно выдержишь… а в другой миг раз – и вновь на дне. После всех трудов и карабканий… Иногда кажется – достаточно соломинки, чтобы доломать себе хребет.

– Ты просто устал, Илиан.

– Порой мне кажется, – не слушая невесту, проговорил Сильнейший, – что легче сломаться, чем нести неблагодарный Мир на плечах. Там, на дне, всегда полегче. Ни за что не отвечаешь, ни за что не борешься. Как в детстве… – и господин Иннар отчего-то заметно вздрогнул.

Элеа скосила на возлюбленного серые глаза. С переменчивым настроением жениха она, в отличие от окружающих, справляться умела.

– Мой отец с тобой бы согласился, – усмехнулась дочь легата. – Он говорил: лежачих не бьют! Об них только ноги вытирают.

Илиан оторвался от бесцельного созерцания горного ущелья, посмотрел на невесту внимательнее. Улыбнулся, лишь теперь посмотрев на неё по-настоящему.

– Душа моя… ты – лучший из мозгоправов! Причина, цель и смысл всего в моей жизни…

– Вовсе нет, – возразила полуальдка после глубокого, долгого поцелуя. – Ты амбициозен, Илиан Иннар. И без меня нашёл бы цель.

– Теперь я амбициозен осознанно, – мягко улыбнулся Сильнейший. – Гораздо легче уходить, зная, что тебе есть, куда и к кому возвращаться.

– Об уходах, – перебила редкие романтические излияния жениха Элеа. – Завтра ты летишь в Ло-Хельм?

– Вначале к отцу, – нехотя, разом мрачнея, подтвердил Илиан. – Затем – к Живым Ключам, за сердцем воздуха. Оттуда – к альдам, за сердцем земли.

– Почему не берешь с собой мастера Левента? Снова один?

– С Дагборном.

– Отправишься с сердцем воздуха в Альдский Доминион? А если провал?

Сильнейший даже выпрямился от незаслуженной обиды.

– Провала не будет! Сердце воздуха… оставлю в Кристаре, вероятно, у Мартина и Велены. Заберу на обратном пути.

– В пограничном порту? – вкрадчиво уточнила Элеа. – Где вражеское нападение может обрушиться в любой момент? Какие бы чары ты ни наложил на кристалл с сердцем – если поблизости окажется сильный альдский маг, он его почувствует. А когда ты достанешь сердце воздуха, это почувствуют все сильнейшие маги Мира. Смогут ли Мартин с Веленой защитить его? Или северной крепости мало набегов нелюдей, что ты решил дать им ещё один повод?

– Я не задержусь в Доминионе. Сердце земли заберу – и назад.

– Разумнее доставить сердце воздуха от врат сразу в ошскую гильдию, в хранилище. Я сама сделаю это.

Илиан поразился не столько самоуверенности, сколько наглости своей возлюбленной. Даже рот открыл, чтобы возразить.

– Я пойду за тобой так или иначе, – предвосхитила возмущение жениха Элеа. – Не возьмешь меня – сама на ящере прилечу. Оук уже подсказал, какого брать в случае нужды.

Сильнейший резко отстранился от возлюбленной, оглядел спокойную, как сама смерть, беловолосую полуальдку, нахмурил брови и отрезал:

– Ты никуда не полетишь. Так будет лучше для всех.

***

Дагборн вдыхал морозный воздух полной грудью, улыбаясь мыслям о жене и дочери и хмурясь каждый раз, когда оборачивался на хлопающего крыльями Огневика. Ящер Сильнейшего, по привычке, всхрапывал, когда Илиан слишком сильно натягивал поводья, но летел на удивление спокойно, хотя и с очевидной ленцой: показывал норов, ведь катать в этот раз пришлось двух людей сразу.

Верный телохранитель ни слова ни проронил, когда господин Иннар сообщил перед вылетом, что Элеа летит с ними. Верно, Сильнейший и сам пребывал не в восторге от подобной идеи. А может, надеялся, что Элеа образумится и останется в Ло-Хельме, ожидать их возвращения. Дагборн на это даже не рассчитывал: полуальдка своих решений не меняла.

Преданная до последней капли крови тому, кого выбрала, нелюдь в теле человека лишь маскировалась под окружающих, подчиняясь чуждым ей человеческим традициям и законам. На деле – никаких границ для неё не существовало вовсе. Телохранитель ничего не мог бы поставить ей в вину – Элеа следила за гильдией, удерживая прислугу в стальном кулаке, предупреждала Илиана о возможных недовольствах и удерживала Сильнейшего от опрометчивых шагов, решения принимала взвешенные, оказалась разумной и терпеливой, ожидая часа, когда они смогут быть вместе, и даже побуждала горячего жениха примириться с семьей, от которой он так отдалился – но что-то в полуальдке не давало Дагборну покоя. Нелюдь казалась равнодушной ко всему, что не касалось Илиана, а на людей смотрела с безразличием путника, присевшего под деревом и разглядывающего муравьев под ногами. Тем страшнее казалась её привязанность к господину Иннару. Стонгардский самородок же ничего предусмотрительного в невесте не замечал – неудивительно, с его опытом в женском вопросе. Зато Дагборн чувствовал напряжение кожей: если юной нелюди почудится, будто он не так взглянул на её избранника, за своё место и жизнь телохранитель не ручался.

– Привал делаем? – перекрикивая свист ветра, бросил телохранитель через плечо.

«Нет», – прозвучал в голове мертвенный голос господина Иннара, прежде чем Сильнейший откликнулся вслух:

– Нет!

На миг руки Дагборна дрогнули, так что Снежок недовольно рыкнул и вильнул в сторону, а легионер пошатнулся в седле и едва не вывалился на ходу, мигом придя в себя. Как давно он не ощущал подобного: чужая энергия, коснувшаяся сознания, прямое воздействие чужой магии. Память о давно забытом обряде, благодаря которому он не мог вспомнить ничего из событий многолетней давности, всколыхнулась и вновь угасла. Господин Иннар… говорил, что он, Дагборн, невосприимчив более к ментальной магии… тогда почему он услышал чужой голос в голове? Или почудилось?

Мельком обернувшись, Дагборн увидел лишь, как Элеа крепко прижимается к спине Илиана, закрыв глаза и плотно сжав губы, а господин Иннар одной рукой стискивает оплетшие его талию руки возлюбленной, управляясь с Огневиком второй. Ящер покорно терпел и вёл себя гораздо лучше обычного, так что Дагборн вздохнул с облегчением. В одиночку он добрался бы в Ло-Хельм вдвое быстрее, так что Снежка приходилось сдерживать и понапрасну не спешить.