Старая Римская дорога

Старая Римская дорога

В детстве больше всего на свете я любила читать. Пока мои сверстники гуляли днями напролет, играли в компьютерные игры, влюблялись в старшеклассников, – я забиралась в уголок и ныряла в очередную книгу, забывая обо всем на свете.

Когда-нибудь, когда моя память станет как дырявое решето, еще не известно, что она сохранит более отчетливо: реальные события моей жизни, или приключения, которые я так искренне переживала; я не уверена, что когда-нибудь я не запутаюсь, вспоминая людей, которые мне встречались и тех, о чьей жизнью я жила, поглощая книгу за книгой. Они жили, страдали и любили, кажется, так близко, рядом со мной, что словно и вошли в мою жизнь.

Но самой яркой, запомнившейся и разделившей навсегда мою жизнь «до» и «после», стала одна книга, любимая и незабываемая. Та, что первой приходит на ум, когда кто-то спрашивает меня, есть ли у меня самая любимая. Есть.

Она начинается словами:

– А ты знаешь, старая Римская дорога до сих пор существует…

Разговор двух послушников в монастыре. Лето в разгаре, июль. Монастырь находится на речном островке, в хвойном лесу. По вечерам сквозь знаменный распев прорывается хор цикад. И вот таким сухим теплым вечером, после службы, сидя на толстом поваленном дереве и озирая безбрежные поля за рекой, два молодых послушника ведут беседу. Про старую Римскую дорогу.

А потом начинается путешествие. Главный герой, перед тем, как сделать серьезный жизненный выбор, решает осуществить детскую мечту: найти старую Римскую дорогу и пройти несколько станций. Когда-то по этой дороге шли толпы пилигримов, бродячих искателей истины. Шли они с запада на восток, как это принято, и на каждой станции остались еще часовни или руины храмов, где их когда-то встречали. Вершиной и целью был, по их поверьям, храм Гроба Господня. «Понятно, что до него уже не добраться, – говорит главный герой, – Но пару станций пройти хотелось бы».

Второй присоединяется за компанию.

История поначалу не спешит, события разворачиваются постепенно. Немного о прошлом попутчиков, чуть-чуть о времени, в котором все происходит. Пока они только ищут старую Римскую дорогу, почти ничего не случается: какие-то разговоры, воспоминания. Но смысл каждого диалога окажется ясен позднее, когда они, наконец, обнаружат следы этой странной дороги. То ли они вышли на нее, то ли нет; герои не в состоянии это понять без помощи извне. Появляются новые персонажи, события ускоряются. В какой-то момент повествование превращается почти в исторический квест, где герои блуждают в потемках, а чтобы найти ключ, открывающий дверь к свету, нужно пройти сквозь приключения и страх и обрести целостность. И вдруг оказывается, что и монастырь тот оставленный – не совсем монастырь. И дорога – не то, чем кажется. И ведет она не просто от станции к станции, а из настоящего в прошлое, в глубину, на дне которой – ключ познания, которое ищет каждая душа, рождающаяся на этом свете.

«Старая Римская дорога»… слова эти стали для меня паролем, точкой соприкосновения с чем-то таинственным, что я не могла осмыслить.

Прежде всего, я стала искать единомышленников.

Их сложно было найти. Большинство моих друзей, которым я взахлеб рассказывала о «Старой Римской дороге», даже не осилили ее. Остальные оценили ее язык, но отнеслись к ней как к приключенческому роману. Никто, казалось, не видел в ней то, что видела я, но не могла выразить. Как музыка Баха, эта книга погружала меня куда-то в иное измерение, отвечающее струнам моей души…

Однажды я набрела на какой-то клуб книголюбов, специально встречающихся для обсуждения «Старой Римской дороги». Я поспешила туда и чуть не уснула на этом собрании престарелых историков, обсуждавших нюансы книги, но не видевших, как мне казалось, самую ее суть. Впрочем, и я не могла бы ее выразить. О чем она? Герои на протяжении двухсот страниц искали себя и свою утраченную любовь; но думали, что мечтают о будущем и ищут туда дорогу. Они хотели пройтись по историческим местам и поразмыслить о себе; но стали участниками событий, перекроивших Восточную Европу. И сами эти события явились отражением действия других, более масштабных сил, тех, «что движут Солнце и светила»… Может, об этом книга? О переплетении судеб, о судьбе и предательстве, о тоске по Эдему..? Не знаю. Может, и о чем другом.

Последнюю попытку приобщиться к единомышленникам я сделала, когда услышала, что о «Дороге» будет идти речь на собрании игровиков. Пришла я и туда… Ну, что ж? Ребята решили поставить по книге добротный квест и обсуждали детали и роли. Вот это мне было совсем не интересно.

Тогда я перестала искать таких же, как я, влюбленных в «старую Римскую дорогу»; впервые пришла я к тому, чтобы впредь умалчивать о наиболее важном для меня. Зачем смущать людей, навязывая им то, что лишь для тебя имеет особую ценность?

Зато я стала интересоваться другим: самой историей книги. Откуда она взялась, кто автор, каковы обстоятельства ее появления?

Выяснилось вот что. Автор, – сведения о нем довольно скудны, – написал книгу в первой половине двадцатого века; аккурат между двух войн, гражданской и отечественной. Начал писать ее еще во время гражданской войны. А потом следы его пропали. По крайней мере, больше никаких литературных произведений его не известно. Да и не до того тогда было.

Я стала искать его биографию. Из открытых источников, что мне удалось накопать (я попросила помощи тех самых книголюбов-историков), я узнала, что родился он где-то в центральной Белоруссии. По крайней мере, он там часто бывал. Посещал разные святые места, какими так богата эта многострадальная земля. Бывал и в монастырях. Особенно часто – в одном, довольно древнем, что ранее находился на острове.

На острове! Здесь меня как осенило. Конечно. Тот самый монастырь, с которого все и началось. Откуда герои отправляются на поиски старой Римской дороги, поиски, на которые так откликнулось что-то в глубине моего существа – медленной и тягучей болью разлуки с небом. Как забыть эту боль?

Я решила во что бы то ни стало поехать в этот монастырь.

Возможности такой долго не представлялось. В конце концов, надо было, чтобы и деньги нашлись на это путешествие, и было свободное время, и звезды легли правильно… Они все никак не ложились, эти звезды, все время были иные планы, рабочие, семейные, всякие…

Прошло несколько лет. Я уже подзабыла свое увлечение «Дорогой»; я читала иные книги, все больше по работе. У меня были запланированы все отпуска на год вперед. Но однажды, хмурым осенним вечером, возвращаясь домой и глядя на отражение фонарей в отблесках мокрого асфальта, думая о том, куда же я иду и где мне найти свой берег, я явственно услышала внутри себя:

«А знаешь, старая Римская дорога по-прежнему существует!» И зажглись фонари, засиял свет, отраженный в лужах, засеребрилась дорога, ведущая меня домой. Задрожали струны арфы и свирели. Я поняла, что надо ехать.

Через полгода, в мае, я взяла отпуск и отправилась в Белоруссию.

В дороге, в поезде, глядя на пробегающие поля, мелькающие в проплешинах лесополосы, я думала о судьбе монастыря.

Его основал когда-то славянский князь и, как водится, сделался его наместником. Потом он поставил наместником своего родственника, а сам вернулся на княжеский трон: времена были лихие, надолго оставлять княжество было опасно. Возможно, он хотел бы удалиться в свой монастырь под старость; да кто доживал тогда до старости? Не дожил и князь, убитый на какой-то пирушке родичами-заговорщиками.

Его родственнику повезло больше. Он скоро прославился мудростью и умением творить чудеса. Звали его Елисей. Он сподобился мученической кончины: убил его бесноватый отрок-послушник, впоследствии исцелившись от беснования у мощей того, кого он убил.

После смерти Елисея значение монастыря только укрепилось: мощи его не утратили чудодейственной силы, которой обладал святой при жизни. Со всех мест стекались к святителю хворые, бесноватые, чающие исцеления и утешения. Так монастырь стал расти.

Монастырь жил, развивался. Он сделался средоточием культурной жизни: там переписывали книги; при монастыре возникла школа и книгопечатная мастерская… Однажды там случилось чудо, повлиявшее коренным образом на дальнейшую судьбу монастыря. Во времена азиатского нашествия, когда враги подошли к стенам обители, им показалось, что за стенами монастыря их подстерегает могучая конница. В панике они отступили, – и от монастыря, и от области, которую тот прикрывал собою. На самом деле, то было видение; никакой воинской силы за стеною не было.

Чудо это, однако, дорого обошлось монастырю. Вернувшись через несколько лет, хорошо подготовившись, враги не просто сожгли его, но сравняли с землей.

И очень нескоро на прежнем месте стала возрождаться обитель.

Поднявшись из руин, монастырь словно бы примолк, затихарился и начал жить своей, закрытой от постороннего взгляда, жизнью. Более не происходило в нем явственных чудес; он был, скорее, известен, как место, куда отправляют в почетную ссылку престарелых или проштрафившихся иерархов.

Да и времена настали неспокойные для этого края, и спокойными им уже не суждено было быть до конца двадцатого века.

Все православие притихло. Сначала его подмяли под себя поляки, перекраивавшие обычаи и архитектуру на свой католическо-готический лад. Потом поляки ушли, но монастырь обветшал. Он начал было приходить в себя; но тут началось лихолетье гражданской войны. Последняя пара монахов еще оставалась в монастыре до середины двадцатых годов; потом и они исчезли. Пропала и главная святыня монастыря: мощи святителя Елисея.

И вот как раз в начальный период гражданской войны, еще шумевшей где-то в отдалении, но напоминающей о себе нарастающей в обществе смутой, в это самое время в монастырь часто стал наведываться будущий автор «Старой Римской дороги», студент, а после – начинающий учитель истории и словесности Борис Неверов.

Сколько раз он бывал там, с кем общался, – все это я собиралась узнать уже на месте.

Поезд приехал в Беларусь, в город Гродно, довольно рано. Я вышла из поезда и огляделась. Впереди маячило сероватое здание вокзала, а вокруг в разные стороны расходились железнодорожные пути. Убегая вдаль, они скрывались в тумане, полосы рельс сливались и, казалось, уносили в иные измерения поезда вместе с пассажирами.

А я приехала. В лицо мне ударил легкий порыв ветра. Я подняла воротник куртки, подхватила на плечо сумку и двинулась к вокзалу, навстречу ветру.

Нужный мне автобус отъезжал нескоро. Я успела перекусить в привокзальном кафе (съела две сосиски, пончик и чай). Поменяла деньги. Сидя за столиком придорожного кафе, я перечитывала захваченную с собою «Римскую Дорогу». Признаться, давно я к ней не возвращалась. И открывая книгу, я поймала себя на мысли, что боюсь: а что, если ее волшебство больше не действует на меня? Сколько раз уже такое бывало: увлечешься чем-то: книгой ли, музыкой, кино, а пройдет время, – и сам удивляешься: и что ж такого ты в нем находил? Что на тебя так влияло когда-то?

В общем, боялась я разочароваться. Но нет. После первых же двух страниц чтения я ощутила знакомый трепет, мурашки по спине. Эта книга была у меня под кожей. Я ее чувствовала, и самое интересное, – это как с музыкой Баха или поездкой в Питер. Каждый раз открывается что-то новое. Другое.

Вот сейчас, например, меня зацепила часть повествования, где будущий князь литовский оказывается перед выбором: отказаться от своих сторонников, уйти под руку могущественного польского короля, – там маячила слава и, возможно, даже, польская корона, или остаться с друзьями, быть главою маленького, но гордого рода , сохранить то, что он считал верностью, – и кануть в безвестность…

Да, «Римская дорога» начиналась с встречи двух послушников, а потом, по мере нарастания событий, вбирала все больше персонажей, в том числе тех, от кого зависели судьбы народов и племен.

В этот момент, доедая пончик, я подумала, почему в дошедших до нас древних трагедиях и комедиях чаще всего речь идет о всяких королях и властителях. Не потому ли, – подумала я, – авторы разворачивали действие вокруг сильных мира сего, что на них в большей степени отражается фатум, судьба? Рок – это ведь ключевая тема древних книг. Рок – воля богов. Они хотели показать неотвратимость судьбы, обреченность героев, блуждающих в ее запутанных лабиринтах; поведать о той степени свободы, которую позволено выбирать человеку, и об утраченных шансах. А тогда да, надо писать о королях и полководцах. Они и есть – носители рока, как ни крути.

Подошел мой старенький автобус, и я отправилась навстречу своей собственной скромной судьбе. Людей в автобусе ехало немного. Поэтому он весело бежал по белорусской дороге: справа – поля и трава, слева – трава и поля. Нет-нет да мелькнет брошенная деревенька, оставшиеся нерастасканными руины забытых домов; потом аккуратными рядами проскочат типовые, крашеные одинаковым цветом поселковые домики, а потом снова, – все поля да леса, да заросшие осокой озера…

Высадив меня у поворота к монастырю, автобус скрипнул натруженными шинами и умчался в запыленную даль по грунтовой дороге.

Я поправила сумку на плече и осмотрелась. Справа от меня простиралась равнина, широкая и пустая; ветер чуть шевелил верхушки трав. Ее пересекала узкая полоска реки, окаймленная рядами высокого камыша. Слева, за поворотом, где ждал меня монастырь, виднелись темные ряды леса. Туда я и направилась.

Монастырь утопал в лесу. Лес пророс сквозь него, как трава сквозь сито. Под моими ногами скрипел песок. Высокие, стройные сосны окружили меня. Я прошла под сводчатыми вратами, остановилась – и услышала тишину. Вдохнула пряный сосновый воздух. А потом, из ниоткуда, поплыли тягучие, густые звуки церковного пения. «Вот ведь удивительное место», – подумала я. Монастырь звенел.

Я пошла на музыку, и вышла к узкой речушке, струящейся меж высоких трав. Ступила на деревянный мостик, и он привел меня на заросший травою островок, в центре которого меж деревьев виднелась деревянная маковка церкви.

Храм был открыт. Внутри шла работа. Девушка-художница, стоя на высокой стремянке, аккуратно затушевывала роспись слева от царских врат. С другой стороны от врат трудился бородатый молодой человек. Он покрывал мелкой, белой лепниной в виде ажурных листьев пространство между рядами иконостаса.

На подоконнике храма примостилась маленькая круглая колонка. Из нее-то и раздавался знаменный распев мужского хора . Может, художникам было скучно, а может, под музыку лучше работалось.

– Добрый день! – сказала я.

Я понятия не имела, что же дальше делать.

– Не подскажете, где бы мне найти батюшку?

Сам мой вопрос мне показался глупейшим. Кто их знает, сколько здесь батюшек? Но выхода не оставалось.

– А, отца Евсевия? – повернулась ко мне художница. Была она совсем молоденькой, с темными, аккуратно собранными под косынку, волосами. Симпатичная.

– Он придет в Елисеевский храм к молебну в двенадцать, – сказала она, – Можете туда подойти.

Я поблагодарила и отправилась искать Елисеевский храм. До двенадцати был еще час, так что я решила не спешить и погулять по монастырю.

Территория его оказалась обширной, но не обжитой. Огорожена она была лишь частично; естественной оградой на большей границе монастыря была река, окружающая его таким образом, что он находился на полуострове; заболоченные берега ее поросли осокой и буйной травой.

Монастырь состоял из нескольких деревянных строений, увенчанных маковками. Я пошла к ближайшему.

Видимо, это было место для крещения или купальня, какие часто бывают в монастырях. Почти все пространство внутри занимал заполненный водою бассейн. Вода переливалась на солнце, бьющем сквозь широкие окна, окрашивая стены купальни изумрудным цветом. Справа от бассейна, в маленькой нише у стены, втиснулся монах, – я не сразу заметила его. Во всем черном, подобно старому ворону, он склонился над широкой книгой и тихо, почти неслышно, вычитывал молитву, чуть покачивая головой в ритм. Его шепот только подчеркивал окружающую меня тишину.

Я не стала его отвлекать. Немного постояв, я вышла и пошла по подвернувшейся дорожке куда глаза глядят. Поднялась на пригорок, откуда видно было и деревянные постройки монастыря, и реку, и широкую равнину за ней. Туда, через равнину, уходила, завиваясь, кривая и долгая дорога.

Я присела на поваленное толстое дерево. Посмотрела на убегающую вдаль дорогу, теряющуюся у горизонта.

«А знаешь, старая Римская дорога существует», – подумала я. И по пронзившей меня дрожи я почувствовала: он здесь сидел. Когда-то, сто лет назад, на этом месте сидел Борис Неверов, вот так же, как я, вглядывался вдаль и мечтал о своей Римской дороге, которая увела бы его отсюда.

Десять лет он писал свою историю. Десять лет. И очень часто бывал здесь.

Сначала он приехал сюда студентом. Выпускником. Сидел на этом месте, наверняка, и смотрел на бескрайние поля, протянувшиеся за горизонт. Тогда ему казалось, я думаю, что и у него впереди долгий путь, полный приключений и надежд. Открывалась новая эпоха, начинался стремительный новый век. Поднимался ветер, раздувая революционные флаги. Наверняка он, как практически все поэты, писатели, студенты, приветствовал эти флаги; Молодежь с упоением отдавалась жажде перемен. Вряд ли Борис Неверов был исключением.

Я вспомнила, как в начале книги герои взахлеб мечтают, вот как найдут они этот загадочный путь, как подхватит их ветер, окунет в поток, несущийся к звездному завтра..

– А знаешь, она ведь все-таки существует…

…Годы проходили. Он снова и снова приходил сюда. Уже без надежд и ожиданий. Тот ветер, которого он так ждал и призывал его, унес черноту его волос. Затерялись голоса его друзей: кто-то уехал, куда глаза глядят, не выдержав смуты; кто-то нашел себя в этом вихре перемен и стал совсем чужим ему; ветер разметал мечты о далеких странах, о любви, что сильнее смерти, и тоске по Эдему. Ветер раскидал иллюзии. Остался лишь один усталый человек, все глядящий на дорогу, уводившую придуманных им героев в мир, куда ему был заказан путь…

Я встрепенулась. Пора уже было двигать к отцу Евсевию.

Он оказался невысоким и худощавым, лет пятидесяти или чуть поболее, с бледным и выразительным лицом и густыми бровями. Когда он говорил, все черты лица его приходили в движение.

– Вот, батюшка, Вас тут девушка искала.

Отступать было некуда.

– Можно поговорить с Вами?

– А что ты хотела?

– Хотела спросить про… одного писателя, который здесь бывал. Может, Вы знаете? Про Бориса. Неверова.

Я сказала и опустила глаза. Это звучало крайне глупо. Прошло столько лет, несколько поколений сменилось. Откуда этот монах может знать про какого-то, не слишком знаменитого, писателя, когда-то бывавшего здесь наездами, сгинувшего, когда этого монаха еще и на свете-то не было? Да и что я хотела услышать? Что меня, собственно, интересовало?

– Ты знаешь что, – кинул он на меня быстрый взгляд, – ты подходи на лавочку вот, после молебна. И мы и поговорим.

И он быстро подхватился и поторопился исчезнуть за маленькой боковой дверцей, за алтарной стеной. Я только успела кивнуть ему вслед.

Весь короткий молебен я разрывалась между желанием свалить, пока не поздно, и любопытством. Ведь не отказался же он сразу. Сказал, подожди. Неудобно теперь и уйти.

На службу подтянулись человек шесть-семь местных жителей. Отцу Евсевию помогал служить молодой парень в облачении: носил туда-сюда маленький столик, подавал тяжелое Евангелие; половина пришедших местных ушла в хор, и, собственно, в качестве прихожанки я оказалась почти одна.

И вместе со всеми обуревавшими меня сомнениями, ощутила я и неизвестно откуда пришедшую тишину. Москва была далеко. Все было далеко, осталось где-то вне зоны доступа. А тут, – тут было тихо и вместе с тем, – наполнено ожиданием. Как на станции.

На станции! Мне показалось, что книга Бориса Неверова говорит со мною. Именно отсюда его герои отправились в путь. Здесь была точка отправления. Станция.

Как только служба закончилась, я поспешила к лавочке. Мимо меня, о чем-то тихо переговариваясь и посмеиваясь, прошли женщины, что пели в хоре. Прошли художники. А потом появился и отец Евсевий. Он порывисто проскочил мимо, потом резко остановился, словно вспомнив (я уж приподнялась с лавочки), и торопливо подошел ко мне. Присел.

– Я про Бориса Неверова хотела спросить, – начала я. Я замешкалась. Он меня не прерывал. А потом, глядя куда-то вдаль, мимо меня, мимо деревьев и полей, он пожевал что-то, будто подыскивая слова, и сказал то, что я никак не ожидала услышать:

– Ты это… Скажи своим-то… Я все нашел. Тут раскопки были у нас, и я все нашел. И книги, и все. И передал отцу Алипию, – тут он, наконец, посмотрел на меня, на мое оторопевшее лицо, прямо в глаза мне, и продолжил:

– Отца Алипия знаешь?

– Нет, – пробормотала я.

– Он в деревне тут, в Спасском храме служит. И у него есть музей. Там сейф, железная дверь, все запирается, и можно хранить. А у нас тут, – он обвел рукой пространство, – хранить такое негде. Вот так и передай. Пусть к нему идут.

Он опять пожевал, вглядываясь в даль, и добавил:

– И лучше б побыстрее. А то сама знаешь… всякое может быть. Так вот и передай.

И обратившись снова ко мне, он почти весело спросил:

– Ты обедала?

– Нет…

– Ну, иди в трапезную. Поешь. Скажи, отец Евсевий благословил.

Я попросила его благословения. Он положил жилистую руку мне на плечо и осенил меня крестом. И быстро ушел, почти убежал куда-то по своим монастырским делам.

А я осталась в недоумении. Какие «свои»? Что он нашел? Что-то про Неверова? Оригинал книги? Что?

Есть мне не хотелось, но ослушаться отца Евсевия я не решилась. И по дороге к трапезной (ее еще надо было найти!) я думала, что, кажется, у меня начинается своя Римская дорога.

В маленькой трапезной мне «по благословению отца Евсевия» выдали тарелочку пустых щей и кашу. Зато угостили местной, – наваристой, – сметаной. И главное: я узнала, как добраться до отца Алипия!

Дорога была непроста. На мое счастье, художник, которого я утром встретила в храме, а потом и в трапезной, намеревался в ту сторону ехать к вечеру и согласился взять меня с собой. Насколько я поняла, это в монастыре было обычное дело: все друг друга «подбрасывали». Во всяком случае, когда тетушка, раздающая кашу, пристроила меня к художнику, он и не думал сопротивляться.

Все складывалось. У меня оставалось несколько часов ожидания, и я пошла бродить по монастырю.

Развиднелось, солнце высвечивало ласковые узоры на соснах. Птицы пели. Я шла и вспоминала, как главные герои моей любимой книги начинали свой путь. Как внезапно появилось множество препятствий, вынуждающих отложить его. У одного перенеслись внезапно экзамены и, кажется, нужно было уезжать. У другого случились проблемы со здоровьем, и надо было ждать результатов анализов и правильно поставить диагноз. И все-таки они пошли. Ветер веял навстречу им, дорога звала, и птицы пели вот так же, как сейчас.

Ах, если бы знать… Увела их дорога в такие края, где эти проблемы рассосались сами собою. А за время их приключений все изменилось: и экзамены стали ни к чему, и диагнозы ставить было некому. Если бы знать…

Я смотрела на реку с невысокого холма. Ветер пошевелил кромки деревьев. Где вы, «свои»?

Там, в книге, главные герои тоже постоянно и отчаянно пытались найти и сохранить «своих». Иногда, впрочем, «свои» оказывались по разные стороны баррикад. У них был разный социальный статус, образование, достаток и имущество. Простолюдины и князья, священники, ученые, бродячие музыканты… Объединяло их одно: каждый из них какое-то время своей жизни посвятил старой Римской дороге. И забыть этот опыт было уже невозможно. Он вошел им под кожу, объединил их в незримое братство. Хотя… насколько реальны или иллюзорны все эти объединения? – подумала я. – В минуты душевного подъема, да, героям казалось, что все они – братья на Римской дороге. Но стоило свернуть с нее, оказаться в реальном мире, – и этот самый мир возвращал свое…

Я снова вспомнила тот эпизод в книге, который меня поразил на станции. Нашим героям неимоверными усилиями удалось устроить встречу двух ключевых персон из непримиримых лагерей: будущего «русского короля» и литовского князя.

Их встреча была тайной, в глухом местечке на границе с Литвой. Их многое связывало: переплетение судеб, религия, родственные корни. Их многое разделяло: те же родственные корни и политические противоречия, азарт и жажда власти на пятачке этой земли, где слишком много было князей и слишком мало ресурсов…

Но они говорили не об этом. Они встретились не для того, чтобы делить интересы и строить планы. Нет. Всю ночь и долгий день литовский князь спешил, чтобы успеть встретиться с тем, кто мог бы его понять и услышать. И с кем, наконец, можно было поговорить о том, что тревожило его и занимало несколько потерянных лет: о дороге. О старой Римской дороге.