Почему не могу уйти

Броня и пустота: как устроен нарциссический человек изнутри

«Чем выше крепостные стены, тем вернее можно предположить, что за ними кто-то очень боится».

Из рабочих записей автора

В старых музеях оружия есть залы, где вдоль стен стоят рыцарские доспехи. Они производят сильное впечатление: начищенная до блеска сталь, высокий шлем с узкой прорезью, широкие наплечники, латные перчатки, сжатые в кулак, – фигура выше человеческого роста, неподвижная и грозная. Посетители невольно понижают голос. Но если подойти совсем близко и заглянуть в прорезь шлема, там не окажется ничего, кроме темноты и запаха старого металла. Я часто вспоминаю эти доспехи, когда слушаю рассказы о людях с выраженным нарциссическим устройством. Снаружи – уверенность, блеск, напор, презрение к слабым, громкий голос, рассказы о победах. Внутри, если удаётся туда заглянуть, – пустота и страх, которые этот блеск должен скрыть прежде всего от самого его владельца.

Эта глава о том, что находится под бронёй. Знание о внутреннем мире другого человека легко превращается в оправдание или в новое обязательство: раз ему так плохо внутри, я должна его спасти. Ни того, ни другого я не имею в виду. Но без этого знания многое в поведении такого человека остаётся загадкой, а мучительная загадка держит крепче цепи. Когда понятно, откуда берутся его ярость, зависть и внезапный холод после тёплых минут, они перестают казаться приговором вам лично.

* * *

В основе нарциссического устройства лежит хрупкое «я» – представление о себе, которому не на что опереться внутри. Человек со здоровой самооценкой уверен, что он чего-то стоит, так же спокойно, как знает, что у него две руки: это не нужно каждое утро проверять. Его можно поколебать – неудачей, предательством, тяжёлым годом, – но оно восстанавливается, потому что держится на глубоком, рано усвоенном опыте: меня любили просто так, ни за что. У нарциссического человека этого знания нет. Его ценность существует лишь до тех пор, пока её подтверждают снаружи: восхищением, завистью, успехом, послушанием, влюблённым взглядом. Стоит подтверждению иссякнуть, и под ногами разверзается пропасть, в которой нет ничего, кроме ощущения собственной ничтожности.

Отсюда грандиозный фасад. Он вовсе не обязательно означает, что человек сознательно лжёт о себе; чаще он искренне верит в свою исключительность – точнее, отчаянно нуждается в этой вере, потому что альтернатива невыносима. Между «я великолепен» и «я ничто» у него нет середины, нет обычного, спокойного «я неплохой человек, который иногда ошибается». И потому любая трещина в фасаде – замечание, неудача, чужое равнодушие, ваша усталость – грозит обрушить всё здание. На трещины он реагирует так, как реагируют на угрозу жизни: мгновенно, сильно, иногда жестоко.

Фасад бывает разным. У одних он громкий и блистательный, с рассказами о победах и презрением к «посредственностям». У других тихий и обиженный: человек не хвастается, а страдает, считает себя недооценённым и требует восхищения в форме бесконечного сочувствия. Об этих лицах пойдёт речь в следующей главе; под обоими лежит одно и то же – хрупкость, которую нужно постоянно подпирать извне.

* * *

Главный враг этой хрупкости – стыд. Вина говорит: «Я сделал плохо»; стыд говорит: «Я плохой», и в этом различии всё дело. С виной можно жить: извиниться, исправить, сделать выводы. Стыд бьёт по самой ценности человека, и для того, у кого эта ценность не имеет собственного основания, каждый укол стыда грозит полным уничтожением. Обычный человек, которому указали на ошибку, морщится, переживает, иногда злится, но в конце концов признаёт: да, ошибся. Нарциссический человек в той же ситуации проваливается в бездну, где он никчёмен, смешон и отвратителен, – и спасается из неё любым доступным способом.

Способов немного, и все они хорошо знакомы живущим рядом. Отрицание: этого не было, ты придумываешь. Перестановка: виноват не я, виновата ты, ты меня довела. Обесценивание того, кто увидел: кто ты такая, чтобы мне указывать, ты сама-то на себя посмотри. Ярость, которая сметает и самого обвинителя, и предмет разговора. Или лёд – неделями не замечать человека, который осмелился увидеть твою слабость. В доме это звучит так. Жена мягко напоминает, что он второй раз забыл забрать дочь из секции. В ответ: «Началось. У тебя всегда драма. Я с шести утра на ногах, а ты считаешь, во сколько я приехал». Через минуту речь уже не о дочери, а о том, что в этом доме его никто не ценит; через час он сам приносит ей чай, и возвращаться к секции становится неловко. О ярости и ледяном молчании речь пойдёт в отдельной главе; сейчас достаточно заметить, что за каждым из этих способов стоит одно и то же стремление: не дать стыду добраться до сердцевины.

И отсюда одна из самых горьких особенностей жизни рядом с таким человеком. Самыми опасными для него оказываются минуты, когда вы видите его настоящим – уставшим, растерянным, ошибающимся, нуждающимся в помощи. Казалось бы, ему должно стать легче оттого, что его принимают таким. Но для него быть увиденным в слабости значит быть пристыженным, и оказавшийся свидетелем превращается во врага. Многие мои клиентки рассказывают, что жесточайшие слова слышали от мужа как раз после доверительных разговоров. Бывает так: ночью он вдруг рассказывает о своём детстве или плачет у жены на плече, наутро становится ледяным, а через день находит повод уничтожить её за пересоленный суп. Для него это расплата за то, что она видела его без доспехов.

* * *

Рядом со стыдом живёт зависть, и о ней говорят куда реже, хотя она многое объясняет. Обычная зависть знакома каждому: кольнуло, когда подруга купила дом у моря, а ты нет, – и прошло, а иногда обернулось желанием добиться того же. Нарциссическая зависть устроена тяжелее. Успех другого человека, его радость и лёгкость воспринимаются как прямое доказательство собственной ничтожности: если у неё есть то, чего нет у меня, значит, я хуже, а этого нельзя допустить. И раз нельзя получить то же самое, остаётся испортить то, что есть у другого.

Отсюда поступки, которые долго кажутся необъяснимыми. Муж весь вечер молчит после того, как жену повысили в должности, а наутро при друзьях шутит, что «у нас теперь начальница, ей можно не готовить». Каждый праздник жены – день рождения, выпускной, первая выставка – оказывается испорчен ссорой, затеянной ровно накануне. Партнёр высмеивает ваше новое увлечение, едва вы начинаете в нём преуспевать. Иной партнёр не может порадоваться ни одной вашей удаче, не обесценив её: «повезло», «тебе просто дали, потому что женщина», «ну, это несложно». Зависть часто маскируется под заботу или под иронию, и потому её трудно назвать. Но если вы замечаете, что ваши радости рядом с ним неизменно оборачиваются горечью и вы начали скрывать хорошие новости, чтобы не нарваться, – вероятно, это она.

Есть у зависти и обратная сторона: многие нарциссические люди убеждены, что завидуют им. Любое несогласие, любая критика, любое недовольство объясняются одной фразой: «Тебе завидно». Скажешь, что при гостях он оборвал тебя на полуслове, и услышишь: «Тебе обидно, что люди слушают меня, а не тебя». Это удобное объяснение, потому что оно не требует ничего менять в себе.

* * *

Хрупкому «я» нужна постоянная подпитка восхищением, и это самое известное свойство нарциссического устройства. Сосуд с трещиной: сколько ни наливай, вода уходит, и наливать нужно снова и снова. Источники подпитки разнообразны: влюблённый взгляд партнёра, восхищение коллег, внимание публики, дорогие вещи, престижная должность, послушные и успешные дети, которыми можно гордиться на людях, даже страх окружающих, потому что страх – тоже признание силы. Любой из этих источников рано или поздно иссякает или перестаёт насыщать, и человек ищет новый.

Партнёр в начале отношений – едва ли не самый щедрый источник. Влюблённая женщина смотрит на мужчину так, как никто никогда на него не смотрел, и он купается в этом взгляде, как купаются в тёплом море после долгой зимы. Но живой человек не может бесконечно смотреть снизу вверх. Со временем он начинает видеть недостатки, уставать, просить чего-то для себя, обижаться, болеть, – и восхищение становится тише. Для обычной пары это естественный переход от влюблённости к спокойной, более глубокой близости. Для нарциссического человека это катастрофа: источник подпитки пересыхает, и вместе с ним уходит ощущение собственной ценности. Отсюда раздражение, холод, обесценивание партнёра, который «перестал давать», и поиск новых глаз, в которых он снова будет сиять.

* * *

Отдельный разговор – об эмпатии, потому что здесь больше всего путаницы. Принято говорить, что у нарциссических людей «нет эмпатии», и тогда совершенно непонятно, как этот человек в начале отношений угадывал каждое ваше желание, помнил, какой кофе вы любите и о чём мечтали в детстве, и почему сейчас он с такой точностью попадает в ваши больные места. Разгадка в том, что эмпатия складывается по меньшей мере из двух способностей.

Первая – понимание: способность распознать, что чувствует другой, догадаться о его мыслях и намерениях, предсказать его реакцию. Её можно назвать когнитивной эмпатией, эмпатией ума.5[5] Вторая – сопереживание: способность почувствовать вместе с другим, когда его боль отзывается болью в тебе самом, а его радость – радостью, и из этого отклика естественно рождается желание помочь, утешить, не ранить. Эту способность можно назвать эмпатией сердца.

У многих нарциссических людей первая способность сохранна, а иногда и развита превосходно. Они прекрасно понимают, что вы чувствуете, – но ваши чувства не отзываются в них. Ваша боль для них что-то вроде погоды: они видят, что идёт дождь, могут предсказать, когда он кончится, но не мокнут. Более того, понимание без сопереживания легко становится инструментом. Знающий, где у вас болит, и не чувствующий этой боли сам, может нажимать на это место, когда ему нужно: чтобы вы уступили, чтобы замолчали, чтобы вернулись. Он знает, что фраза «ты такая же, как твоя мать» уничтожит вас за секунду, и произносит её именно в ту минуту, когда вы начинаете побеждать в споре. Ему известно, как вы боитесь одиночества, и в разгар ссоры он собирает сумку. Это точное попадание и есть доказательство того, что он вас понимает.

Бывает и иначе: эмпатия сердца у человека как будто есть, но включается выборочно – когда ему это выгодно, когда кто-то смотрит, когда нужно вернуть того, кто уходит. Тогда он может быть трогательно нежен, плакать над фильмом, утешать чужого ребёнка на детской площадке на глазах у всех. А дома, когда вы лежите с температурой, он раздражённо спрашивает, долго ли ещё. Одна моя клиентка рассказывала, как после смерти её отца муж две недели был безупречен: взял отпуск, обзванивал родственников, держал её под руку на кладбище и сказал на поминках трогательную речь. А на девятый день спросил, сколько ещё будет продолжаться траур, потому что путёвки в Сочи не вернут. Когда она заговорила об этом, он ответил: «Я для тебя всё сделал, а ты запомнила один глупый вопрос». Выборочность лучше всего видна по тому, как человек относится к тем, кто ничего не может ему дать: к больным, слабым, старым.

* * *

И последнее свойство, без которого не понять качелей, на которых раскачивается жизнь рядом с таким человеком, – расщепление.6[6] Нарциссическому человеку трудно удерживать в голове образ другого целиком, со всеми его достоинствами и недостатками одновременно. Мир для него делится на идеальное и никчёмное, и середины почти нет. Новый знакомый – гений, лучший друг, родственная душа; через полгода он же – ничтожество, предатель, пустое место. Женщина, которую он встретил, – богиня, единственная, «я ждал тебя всю жизнь»; через два года – серая, скучная, «посмотри на себя». В пятницу вечером он говорит ей, что с ней стыдно появиться на корпоративе, а в субботу утром приносит букет и билеты в театр: «Ну что ты, я же пошутил. Ты же знаешь, как я тебя ценю». И тот же самый человек, без всякой видимой причины, может снова вознестись на пьедестал, когда понадобится.

Рядом с ним эти перемены переживаются как тяжелейшее испытание. Вы ведь не изменились: вы та же женщина, которая была богиней. Вы начинаете искать, что сделали не так, и стараетесь вернуть себе прежнее место – стать снова той, которую любили. Но место это зависело не от вас. Пьедестал и мусорное ведро существуют в его внутреннем мире, а вы лишь переставляетесь между ними, как фигура на доске, в зависимости от того, даёте ли вы ему сейчас то, что ему нужно. Когда это становится видно, у многих наступает горькое облегчение: значит, дело было не в моих морщинах, не в моём голосе и не в пересоленном супе.

* * *

Откуда всё это берётся? На этот вопрос нет простого ответа, и я предупреждаю об этом сразу, потому что в интернете слишком часто пишут уверенно: «нарциссами становятся от того-то». Но кое-что известно достаточно хорошо, и в моей практике истории детства людей с выраженным нарциссическим устройством, рассказанные их жёнами, мужьями, а иногда и ими самими, складываются в несколько повторяющихся рисунков.

Первый – условная любовь. Ребёнка любили, но любили за что-то: за пятёрки, за медали, за послушание, за то, что он красив и им можно похвастаться перед соседями. Пока он соответствовал, его осыпали похвалами; стоило ему ошибиться, заболеть, загрустить, оказаться обычным, и тепло исчезало – сменялось холодом, разочарованием, молчанием. Такой ребёнок рано усваивает, что сам по себе он ничего не стоит, а стоят лишь его достижения, и всю жизнь потом добывает подтверждения своей ценности, никогда не насыщаясь, потому что подлинная потребность – быть любимым без условий – так и остаётся неутолённой.

Второй – ребёнок как продолжение родителя. Мать или отец, сами когда-то недолюбленные, неосуществившиеся, видят в ребёнке не отдельного человека, а витрину, на которой должны быть выставлены их собственные несбывшиеся мечты. Он должен стать тем музыкантом, учёным, спортсменом, которым не стал родитель; его успех – успех родителя, его неудача – личное оскорбление. Чувства ребёнка, его желания, его усталость в этом раскладе не имеют значения: витрина не может устать. Вырастая, такой человек нередко относится к своим близким точно так же – как к продолжению себя, как к зеркалу.

Третий рисунок кажется противоположным первым двум, но в основе его то же самое: восхищение вместо принятия. Ребёнка превозносили как гения, как особенного, лучшего – но при этом не видели его живым, со страхами, слабостями, обычными детскими слезами. Его хвалили за то, что он «не такой, как все», и он запомнил, что быть обычным нельзя. Хвала, которая не опирается на принятие, не насыщает: ребёнок чувствует, что любят какой-то другой, выдуманный образ, а его самого так и не видят.

И четвёртый – холод и унижение. Бывает, что ребёнка не хвалили вовсе: высмеивали, стыдили, сравнивали с другими не в его пользу, били или просто не замечали. Тогда грандиозный фасад вырастает как крепость, которую маленький человек выстраивает вокруг себя, чтобы выжить: раз меня никто не любит, я сам буду любить себя – так сильно, так громко, так неуязвимо, чтобы до меня больше никто не мог добраться. Крепость спасает в детстве, но потом становится тюрьмой.

Нужно сказать и о темпераменте, хотя здесь знания пока скромнее, чем хотелось бы. Дети рождаются разными: одни чувствительнее, другие спокойнее, одни легче переносят разлуку и неудачу, другие тяжелее; кое-что из этого передаётся по наследству. Есть основания думать, что врождённые особенности вносят свою долю в то, разовьются ли у человека выраженные нарциссические черты. Но ни одна из этих причин не действует сама по себе, и ни одна не предопределяет судьбу: в одной и той же семье, у одной и той же холодной матери вырастают очень разные дети, и многие из тех, кого любили условно, становятся вполне тёплыми и способными к близости людьми – иногда как раз потому, что когда-то решили не повторять.

* * *

Алёна пришла ко мне весной, на девятом году брака, и первые две встречи почти целиком говорила о свекрови. Ей было тридцать пять, она работала медсестрой в детской поликлинике. Третью встречу мы провели по видеосвязи, поздно вечером.

– Вы понимаете, его просто нельзя судить, как обычного человека, – сказала она, едва мы поздоровались. – Вы бы видели его мать. Я у них в гостях была в воскресенье. У неё в серванте до сих пор стоят его кубки. Все. С семи лет. Он на скрипке играл, лауреат, вундеркинд, его по телевизору показывали. Она каждому гостю эти кубки показывает. А потом говорит, при нём: «Мог бы стать великим. А стал юристом».

– А он что?

– Он ничего. Улыбается. А потом в машине мне всю дорогу: «Ты опять рот не закрывала. Мама про дачу, а ты про прививки. Ты себя вообще слышишь?» И про то, как я вилку держала. Я теперь в метро заранее репетирую, что буду говорить за столом, чтобы не к чему было придраться. Всё равно находит. Но я понимаю, откуда это. Ему же надо куда-то это деть.

– Вы говорите так, будто это само собой разумеется: ему надо это куда-то деть, и это «куда-то» – вы.

– Ну а кто ещё? Его все бросали. Отец ушёл, когда ему было пять. Мать… вы же видите, какая мать. Друзей у него, честно говоря, нет. Если и я брошу, у него вообще никого не останется.

– Расскажите про мать. Что вы знаете о его детстве?

– Он почти не рассказывает. Один раз только, на Новый год, он выпил и рассказал. Ему было девять, был конкурс в другом городе, большой. Он занял второе место. И они ехали домой на электричке, четыре часа, и она за всю дорогу не сказала ему ни слова. Ни одного. Смотрела в окно. А дома три дня ставила ему тарелку на стол и не смотрела на него. Он говорит: я тогда понял, что второе место – это ноль. Девять лет. Четыре часа в электричке. Я когда это услышала, всю ночь не спала.

– Вы часто вспоминаете эту электричку?

– Всё время. Когда он на меня кричит. Когда говорит, что я тупая, что я ничего в жизни не добилась, что со мной стыдно на людях показаться. Я смотрю на него и вижу этого мальчика. Со скрипичным футляром на коленях. И мне его так жалко, что я… я не могу на него злиться. Я его обнимаю. Он иногда отталкивает, а иногда нет.

– А когда нет – что тогда?

– Тогда он… Тогда бывает хорошо. Он кладёт голову мне на колени, как ребёнок. Говорит, что без меня пропадёт. Что я единственная, кто его понимает. На день рождения подарил мне шубу, песцовую, я такой никогда не носила. А через месяц при моей маме: «Я на эту шубу полгода откладывал, а она в ней в магазин за хлебом ходит». И я думаю: вот, вот он настоящий. Я же не могу его бросить.

– А когда вам обидно и вы говорите ему об этом?

– У меня всегда драма. Это его слова. Или так: «Прости, что вспылил, но если бы ты не лезла с этим при маме, я бы не вспылил». Это же почти извинение, да? Он вообще-то редко извиняется.

– А после этого вы что делаете?

– Извиняюсь сама.

– Можно спросить: а он знает, что вы его жалеете? Что вы помните электричку?

– Конечно, знает. Я ему говорила. Я ему много раз говорила, что понимаю, почему он такой.

– И как он это использует? Если использует.

Алёна ответила не сразу.

– Когда я в прошлом году собрала вещи… Я к сестре хотела уехать, на неделю хотя бы. Он стоял в коридоре и смотрел, как я застёгиваю чемодан. И сказал: «Ну давай. Уезжай. Ты как моя мать. Тоже бросаешь, когда я не такой, как надо». И я разобрала чемодан. Прямо там, в коридоре. Он ушёл в комнату, а я сидела на полу и вытаскивала вещи обратно.

– Эти слова вас остановили.

– Он всегда знает, что сказать. Он вообще очень хорошо меня знает. Лучше всех.

– И этот же человек говорит, что вы тупая и что с вами стыдно показаться на людях. Как это у вас в голове укладывается?

– Никак не укладывается. Я его жалею. А он меня – нет. Никогда. Я ему про свою маму рассказывала, как она… у меня тоже было не очень. Он слушал, кивал. А потом, через месяц, в ссоре: «Понятно, почему тебя мать не любила».

– Это было очень жестоко.

– Да. Я тогда подумала: наверное, он прав. Наверное, я и правда такая, что меня трудно любить. И стала ещё больше стараться.

– Кто вас жалел, Алёна? Когда вы были маленькой.

– Никто. Это я всех жалела. У нас бабушка говорила: «Алёнка у нас жалельщица». Брат младший плакал – я к нему. Мама с папой ругались – я маму потом гладила по голове. Папа уходил к себе в гараж, я ему туда суп носила. Я с детства умею жалеть. Это моё единственное настоящее умение. Я и работу такую выбрала.

– А вас?

– А меня не надо было. То есть… это так говорили. Что меня не надо. Что я сильная.

Она заплакала, и я не торопилась с вопросами.

– Мальчика в электричке мне жалко так же, как раньше, – сказала она, когда смогла говорить. – Ничего не поменялось. А вот эта, с супом в гараж… Не знаю, что с ней делать.

– Вы только что сказали о ней «эта». Не «я».

– Не знаю. Глупо звучит, я же взрослая баба. Но, кажется, жалею. Первый раз.