Остров спасения — Русский

Глава 2

10 ноября, 1938 год

Юган лежал с закрытыми глазами. Все звуки были далеко. На мгновение почудилось, будто бабушка склонилась над ним, ласково называя его Юник. На ее голове был белоснежный платок с широким тонким кружевом, в уголках улыбающихся карих глаз скопились милые сердцу лучики. Затем она зашла в воду и стала медленно уходить прочь. Юган хотел пойти за ней, пытался громко крикнуть бабушке, чтобы та не торопилась, подождала, но голоса не было – мужчина не мог вымолвить ни слова. Замотал головой, с трудом приоткрыв веки. На него смотрела женщина, трогала его лоб, с силой растирая замерзшие руки. Юган не шевелился, и даже губы не слушались. После безуспешных попыток привести его в чувство исчезла. Он снова провалился в тяжелое полузабытье, в котором увидел мальчика с соломенными волосами, бежавшего по бескрайнему полю пшеницы. Тот бежал, размахивал руками, догоняя впереди идущих людей в белых одеждах. Этим мальчиком был он. Потом опять очнулся: его волокли на сооруженных на скорую руку носилках, к двум палкам была привязана рогожа, на ней он и лежал. Под голову положили что-то твердое; тащили быстро, но стараясь обходить мелкие камни. Повезло, море выбросило на песчаник, поэтому дорога была мягкой и без особых препятствий. В следующий раз Юган пришел в себя, лежа в постели. На нем была надета белая просторная рубаха и легкие штаны. Голова чем-то обвязана. Потолок высокий, оштукатуренный, чистого белого цвета. Помещение тесноватое, на полках много разных корзин, сундуков. Очень чисто. Похоже, каморку использовали под кладовую, но в ней стояла и кровать. Юган попробовал пошевелить пальцами рук и ног. Получилось. Согнул ноги – больно. Через минуту в дверном проеме появился азиат сравнительно высокого роста и непонятного возраста, вроде китаец. Этот народ в южные сибирские земли, откуда был Юган, наведывался частенько: покупал у местных беличьи, соболиные и рысьи шкурки в обмен на порох, шелк и приправы. Но с ними необходимо держать ухо востро – при случае обманут глазом не моргнув.

– Не двигайся! Тебе лезать надо! – китаец не выговаривал некоторые буквы.

– Где я? – слабым и почти беззвучным голосом произнес Юган.

– Холосо, сто хозяйка доблая, ты у нее дома, сама лечит, и я, Саса, ей помогай, – китаец заботливо укутал Югана теплым одеялом. – Тебе сто надо? Сто плинести?

– Где я? – продолжал спрашивать Юган, – кто вы?

– На Лусском острове, лядом с Владивостоком. Мы зивем тут.

…Юган вспомнил, как их согнали кого на полусгнившую баржу, кого на плот. Мужчины из-за холода и качки плотно прижимались друг к другу на палубах обеих посудин. Югану и его товарищу посчастливилось: они вместились на баржу. Из-за высоких бортов не было видно, в какую сторону направлялись. В неудобном положении провели неизвестно сколько времени, пока не начало сильно болтать. Люди наваливались на борта, холодная вода захлестывала с головой. Все были одеты в зимнюю, изрядно потрепанную, очень грязную и дурнопахнущую одежду: из дома каждого забрали в феврале, после двадцать третьего числа. Приходили ночью, вламывались в дома и забирали только мужчин. В родном селе Кабрицком, состоящем из отдельных хуторов, остались одни женщины и дети. Дальше были долгие допросы о том, зачем предал Родину и Советскую власть. А зачем ему идти на предательство? И когда? Прошлой осенью хутора отказались отдавать в колхозную складчину восемьдесят процентов выращенного на своих землях зерна. Был неурожайный год, и если бы переселенцы так поступили, самим бы нечего было есть. Близлежащие деревни согласились, а они нет. В селе жили одни эстонцы: в период столыпинской реформы несколько семей пригласили из Лифляндии в Сибирь для выращивания и селекции растений. Поначалу, пока не выучили русские слова, держались особняком. Власти разрешили им создать населенный пункт со своей школой на двух языках – русском и эстонском. Богатейшие урожаи были в Кабрицком! Переселенцы всегда работали, трудились над новыми сортами пшеницы, овса, яблок и абрикосов, чтобы растения переносили суровый сибирский климат; учили местных разводить рыбу в прудах. Водку не пили. И оказались самыми виноватыми. Мужчин Кабрицкого закрыли в темном бараке маленького городка Канска, а после допросов увезли в Красноярск по разным тюрьмам – «распылили», такое вот определение услышал тогда Юган. Из односельчан рядом с ним оказался 21-летний Эвальд. В Кабрицком были соседями и по счастливой случайности на всех пересылках оставались вместе. Поддерживали друг друга, помогали чем могли. Ничего не знал о брате жены Иды, Николае. Его тоже забрали в ту же ночь. В Красноярске всех подолгу допрашивали, кого-то били. Югану с товарищем везло: на них или пересменка у конвоиров начиналась-заканчивалась, или обед был, а как-то и вовсе комиссия приехала. Благодаря удачным стечениям обстоятельств руки-ноги-голова у него и Эвальда остались целыми. Лишь больно исхудали. Кормили безвкусной жижей, сваренной из заплесневевшего хлеба. Ложки отсутствовали, ели руками. Не мылись – воду давали только для питья, в ограниченных количествах; белья и запасных вещей не было. Спали на соломенных топчанах, а некоторые и просто на земляном полу. В Сибири первые холода и резкие перепады температур начинались уже летом. Многие были простужены. Однажды во время прогулки Юган увидел Иду. Любимую ненаглядную жену Иду. Она плотно прижималась к железным прутьям, по щекам катились безмолвные слезы. Была в нарядном, с широким тонким кружевом, белом платке. Смотрела на него, не отрываясь и приложив палец к губам. Через несколько минут ее грубо согнали с места, винтовкой отталкивая от ограждения. Ида долго не подчинялась, пока в ее сторону не вскинули оружие. Пришлось уйти. Сразу сгорбилась, низко опустив голову и еле передвигая ноги. Какими правдами или неправдами узнала, где он, неизвестно, главное, свиделись. Юган смотрел вслед своей нежной, доброй, хрупкой Иде в последний раз…

Двадцать второго августа, с первыми заморозками, их отправили по железной дороге в пустых угольных вагонах до Владивостока. Высадили на станции Вторая Речка, дальше вели пешком до самого пересыльного лагеря, рядом с Моргородком. Продержали около двух месяцев. Жили в деревянных, наспех сколоченных бараках. Каждый день кто-нибудь умирал. Люди сильно кашляли. В меню, кроме хлебной каши, появились полугнилые помидоры и арбузы. Юган с Эвальдом держались неразлучно. Несмотря на тридцать восемь и почти полгода в тяжелых условиях, Юган был крепким и выносливым. Высокого роста, худощавый, с выразительными чертами лица, на носу еле заметная горбинка, волосы темно-русые, хотя в детстве были соломенного цвета. Бабушка говорила, у них в роду у всех так. Раз в две недели набирали небольшое количество арестантов и отправляли на пароходах одних в Магадан, других на Сахалин. А в ноябре пришел черед Югана с Эвальдом. Группа изможденных, грязных, плохо одетых людей медленно брела по основной городской дороге с Моргородка в порт на мыс Чуркина. Шли пять часов. Их постоянно подгоняли, подталкивали, некоторые падали, поднимали свои же, поддерживали и шли, преодолевая версты. Кто-то из конвоиров просчитался, группу набрали на тридцать человек больше, чем надо, и на корабль отобранные арестанты не помещались. Решили двадцать человек посадить на баржу. На ней только одна закрытая каюта, совсем мизерная – с решетками на окнах и железной дверью, и она для капитана и матроса. Для пассажиров – открытая палуба. К барже привязали большой деревянный плот, на нем тоже находились арестанты, остальные десять. Лежа. В ноябре. Когда может быть шторм и безумная стихия будет захлестывать ледяную морскую воду на палубу баржи, где не укрытые люди могут только в обнимку стоять, и на поверхность плота, где люди могут лишь беспомощно лежать…

После очередной сильнейшей волны старую, потрепанную временем баржу перевернуло. От плота впоследствии даже щепок не нашли. Юган схватил бревно, смытое с палубы, и с его помощью удерживался на поверхности. Хорошо, не успело утянуть на дно и не набрал воды. Искал, звал Эвальда изо всех сил, но сквозь рев ветра и волн это было бесполезно. В столь жуткую непогоду что-либо увидеть или услышать просто невозможно. Знал, чуял, берег недалеко, но в какую сторону плыть, не понимал. Гигантские волны хлестали по израненному телу, морскими перекатами полностью перекрывая все звуки. От холода Юган заснул…

Глава 3

Маша смотрела на мужчину, внезапно ворвавшегося в ее тихое размеренное настоящее. В сердце защемило, когда нашла его на песке и везла с Сашей домой. Подобное она испытывала по отношению к Ване, брату Полинки. Всегда чувствовала его приближение, а случайные (возможно, и нет!) прикосновения обжигали. Была ли это любовь, Маша не знала, слишком юной была. После смерти супруга вела совершенно отшельнический образ жизни. Разбавлял одиночество китаец Саша, давно живший в семье мужа. Конечно, он мог уехать на родину, но был предан покойному Всеволоду до глубины души. Тот его во время охоты вытащил из когтей самого леопарда, и Саша боготворил своего спасителя. Всех китайцев, живших во Владивостоке, называли хунхузами, так уж повелось. Хотя это глубоко неверно. Если быть точнее, хунхузы – китайские морские пираты, иногда промышлявшие и сухопутным разбоем. Началось все с тех времен, когда разбойники, по слухам, закапывали на Русском острове свои награбленные несметные сокровища.

Детей у Маши не было. «И уже не будет», – горько вздыхала она, смотря на свои тридцать пять в зеркало. В отражении видела стройную, хрупкую, приятную женщину с темно-русыми длинными, спадающими густыми волнами волосами и серо-зелеными, сверкающими искорками глазами. Почему Бог не дал им с мужем детей – неизвестно, может, северо-западный ветер виноват, как говорили здесь местные жители. Многие советовали, когда осталась одна, уезжать. Деньги есть, села тайно по договоренности с кем-либо на пароход и была такова где-нибудь в Америке. И чем чаще она задумывалась, тем все яснее в голове прорисовывался четкий и обдуманный план…

Постучали в дверь. Маша быстро закрыла кладовку, куда разместила Югана. Про себя называла его Ваней, как свою скромную девичью симпатию. Низкую дверь заставила полупустым шкафом и направилась к вошедшему; с ним разговаривал Саша, оттягивая драгоценные секунды. Пришел сосед Сергей, давно желавший не только чай с Машей распивать. Он смотрел пристальным и одновременно вопросительным взглядом, об истинном значении которого она пока не догадывалась.

– Недалеко от острова перевернулась баржа с арестантами-уголовниками. Ищут уцелевших. Ты же знаешь, к нашему берегу сильное течение ведет, вечно все прибивает, – полушепотом ронял слова Сергей, глубоко обнажая нижние зубы. Широкий, приземистый, с круглым лицом, он смотрел на людей исподлобья, подозревая всех и вся в немыслимых грехах. С Машей они давно были на «ты», сразу после знакомства на ее свадьбе.

«Ах, вот чего! Пришел с разведкой!» – молниеносно поняла Маша.

– В одном месте увидел, будто по берегу тяжелое волокли, – Сергей подозрительно смотрел Маше в глаза.

Она знала, этого не может быть. От сильной волны на берегу не должно было остаться ни одного камешка, тем более следов. Маша, не отводя взгляда от Сергея, спросила:

– Теперь среди нас уголовники будут ходить?

Настал черед Сергея. А ответ держать надо! Ведь как-никак замглавы острова!

– Вот мы и ищем, спрашиваем, кто чужих видел, – оправдываясь, ответил тот.

– Ладно, заходи, чаю попьем. Сегодня Саша вкуснейшие булочки испек! С маком! – смеясь, пригласила Маша.

– По мне бы лучше с мясом, – еле слышно пробурчал Сергей.

– Ты что-то сказал? – весело переспросила Маша.

– Да нет, ничего, я о своем, – и, приняв приглашение, быстро юркнул в столовую.

Глава 4

Юган понял: в дом кто-то пришел. «Выдадут – не выдадут?» – гадал он. Китаец сделает то, что ему хозяйка скажет, а он ее пока не знает. Но если спасла его, лечит, была надежда – не выдаст.

Лежал не шелохнувшись. Затекли руки и ноги, хотелось пошевелиться, но страх, что услышат, был сильнее. Юган представил, как косит траву, а жена с детьми граблями собирают маленькие стога: сначала завинчивают траву в дорожки, затем складывают их толстым «рулетиком», а после скрутки ставят одну на другую, пирамидкой. Земли у эстонцев было предостаточно; держали коров, коз, свиней, кур, уток, индюков. Между огородами с соседями заборов не было, только межа. Растили картошку, морковь, свеклу, горох, фасоль, чеснок. У многих были пасеки. Юган вспомнил вкус жареной картошки с мясом, приправленной густой желтой сметаной. К картошке всегда полагались соленые, с бахромой по краям, грузди (в Сибири их видимо-невидимо!) и огурцы. Еще любил смотреть на Иду, когда та рукодельничала: она вязала самые красивые на свете варежки, шапочки, носки, шарфы и салфетки; шила на всю семью одежду и постельное белье. Любимым платьем его кудесницы было шелковое, летящее, с неяркими красными цветами на темно-синем фоне. В доме постоянно мирно жужжала машинка «Зингер». Ида называла ее своей лучшей подружкой и искусной помощницей, ежедневно протирая бархатной подушечкой, которая ни для чего больше не использовалась…

Эти мысли помогли Югану лежать не двигаясь. Примерно через час за дверью раздался легкий шум отодвигающегося шкафа… В проеме показался китаец, его смешливые узкие глаза на круглом и плоском, похожем на луну лице внимательно смотрели на Югана.

– Повесло! Хосяйка доблая у меня!

Приблизился к Югану и сделал ему легкий массаж ступней и кистей рук, одновременно нажимая на определенные точки на теле мужчины.

– Не, не пойдет! Надо иголки! – с этими словами китаец удалился, но вскоре вернулся, держа в руках железную банку.

– Лези тихо! – приказал китаец, подняв палец вверх. – Нисего не бойся, довелься мне! – и Саша ловко начал ставить Югану иголки в руки, ноги, лицо, голову, уши, грудную клетку…

Тот лежал и следил за всеми манипуляциями. «Ладно, живы будем, не помрем! Ведь не зря сюда притащили, надеюсь, это не опыты…» – пронеслась очередная мысль в голове Югана, и он заснул.

Снился тот же сенокос, вспоминавшийся намедни: Ида пряталась вместе с детьми в стог сена. Пустая телега ехала прямо на него, он стоял посреди поля и не мог отойти в сторону – ни руки, ни ноги не шевелились…

Глава 5

Юган был немногословен, но иногда как прорывало: начинал с горячностью рассказывать о своем селе, родителях, жене, детях – у него были две девочки и мальчик, – описывал дом, лес, сколько живности разной, рыбы… Перескакивал с одной темы на другую, затем замолкал. Потом про арест, односельчан, что к лету стали забирать мужиков и с соседних деревень… А он думал, корил себя, что все случилось из-за неотданного урожая…

– И у нас по краю аресты начались, – сетовала Маша, – а китайцев собираются депортировать на историческую родину.