ЗАПРЕТНОЕ ПРИТЯЖЕНИЕ. Когда мы стали семьёй

Глава 2.

За семейным столом

Первое утро в новом доме Агата встретила раньше, чем собиралась.

Она проснулась не от будильника, а от непривычной тишины, в которой постепенно начали проступать звуки чужого дома. Где-то в глубине коридора скрипнула половица, за стеной тихо закрылась дверь, а снизу донёсся звон посуды. Через несколько секунд в комнату проник запах кофе, жареного хлеба и чего-то сладкого, домашнего — настолько обычного, что от этого становилось почти неуютно.

Агата некоторое время лежала, глядя в потолок.

Комната всё ещё казалась временной. Вещи были разложены по местам, чемодан убран в шкаф, на стуле лежала толстовка, а на подоконнике стояла её косметичка. Но всё это пока не делало пространство своим. Она словно находилась внутри чужой жизни, в которую её осторожно впустили, но ещё не объяснили, где именно ей следует расположиться.

Она потянулась к телефону.

6:18.

— Слишком рано, — пробормотала Агата и снова откинулась на подушку.

Но сон уже не возвращался.

За окном было серо. Ночью шёл дождь, и теперь мокрые ветви яблонь почти касались стекла. Новый город просыпался медленно, без привычного шума, без машин под окнами и голосов соседей. Всё казалось непривычно спокойным.

Агата вспомнила вчерашний вечер.

Мама старалась говорить легко, будто переезд был самым естественным событием в их жизни. Виктор показывал дом, рассказывал, где что находится, предлагал переставить мебель в её комнате, если ей не понравится. Он не был навязчивым, не пытался сразу изображать заботливого отчима, но явно хотел, чтобы они с Еленой чувствовали себя здесь не временными жильцами.

И всё же Агата пока не понимала, как можно за один день привыкнуть к тому, что у её матери теперь другой дом, другой мужчина и совершенно другая жизнь.

А ещё здесь был Тимур.

Сын Виктора.

Елена рассказывала о нём накануне довольно мало. Двадцать один год, второй курс колледжа, автомеханическое направление. Живёт с отцом, учится, занимается боксом. На этом сведения практически заканчивались.

«Он немного сложный, но хороший».

Мама произнесла это так, будто сама не знала, какое из двух определений важнее.

Агата тогда не стала расспрашивать. Ей казалось, что знакомство произойдёт само собой, без необходимости заранее составлять представление о человеке по чужим словам.

Она быстро умылась, собрала волосы и накинула свитер. Спускаясь по лестнице, Агата услышала голоса на кухне.

Виктор говорил что-то негромко, а Елена смеялась.

Обычный семейный разговор.

Именно так всё и должно было выглядеть.

На кухне было тепло. На столе стояла большая тарелка с сырниками, рядом — миска со сметаной, варенье, масло и нарезанный хлеб. Кофейник тихо побулькивал, наполняя помещение густым ароматом.

Виктор стоял у плиты и пытался перевернуть последний сырник, который почему-то никак не хотел отделяться от сковороды.

— Он разваливается, — заметила Елена, наблюдая за ним.

— Он не разваливается. Он принимает другую форму.

— Это называется разваливается.

— Ты слишком категорична с едой.

— Я просто не хочу, чтобы ты снова выдал нам на завтрак сладкую яичницу.

— Это был эксперимент.

— Это было преступление против кухни.

Виктор усмехнулся и наконец переложил сырник на тарелку.

Агата остановилась в дверях.

Всё выглядело настолько обыкновенно, что на мгновение она почувствовала себя лишней. Елена стояла у стола в домашнем свитере, Виктор возился с завтраком, на плите кипел чайник. Казалось, она попала не в первый день новой жизни, а в дом, где всё это происходило уже много лет.

— Доброе утро, — сказала Елена, заметив дочь.

— Доброе.

— Выспалась?

— Более-менее.

— Комната не мешала?

— Нет. Просто непривычно.

Виктор обернулся.

— Это нормально. Первые несколько ночей любой новый дом кажется гостиницей.

— А потом?

— Потом начинаешь замечать, что в гостиницах никто не оставляет кружки на подоконниках и не спорит из-за сырников.

— Значит, здесь уже есть признаки дома, — сказала Агата.

— Мы стараемся, — ответил он.

Виктор поставил перед ней тарелку и налил кофе, но тут же остановился.

— Тебе кофе можно?

— Можно.

— Чёрный?

— С молоком.

— Сахар?

— Половину ложки.

— Половину настоящую или ту, которую Елена считает половиной?

— Виктор.

— Что? Я уточняю.

Агата впервые за утро улыбнулась.

— Настоящую половину.

— Тогда у нас есть шанс угодить тебе.

Он добавил молоко и сахар, поставил чашку перед ней и сел напротив. Елена устроилась рядом, положив ладонь возле своей тарелки.

Виктор явно старался поддерживать разговор. Не слишком настойчиво, но заметно. Он спрашивал, как Агата спала, удобно ли ей в комнате, всё ли она успела разобрать, не нужно ли что-нибудь купить.

— Ты уже посмотрела, как добираться до колледжа? — спросил он.

— Немного. Но пока только по карте.

— По карте всё выглядит проще, чем есть на самом деле. Я могу отвезти тебя утром, показать дорогу.

— Не обязательно. Я сама разберусь.

— Я не сомневаюсь, что разберёшься. Просто первый день после переезда лучше не начинать с блужданий по незнакомому району.

— Я не потеряюсь.

— Это хорошо. Но если потеряешься, хотя бы будешь знать, кому позвонить.

— Я поняла.

— Не воспринимай это как контроль.

— А как что?

— Как попытку сделать первый день менее нервным.

Агата посмотрела на него поверх чашки.

— Я не нервничаю.

— Конечно, — спокойно сказал Виктор. — Люди обычно именно так и говорят, когда нервничают.

Елена улыбнулась.

— Не обращай внимания. Он с утра пытается всем доказать, что умеет быть заботливым.

— Я ничего не доказываю.

— Ты уже пять минут выясняешь, сколько сахара нужно положить в чужой кофе.

— Это важный вопрос.

— Для тебя все вопросы важные, если ты можешь их решить.

Виктор перевёл взгляд на Агату.

— Видишь, с чем мне приходится жить?

— Пока не вижу, — ответила она. — Но наблюдаю.

— Правильный подход. Сначала наблюдать, потом делать выводы.

В этой фразе не было ничего особенного, но Агата почему-то запомнила её.

Виктор старался. Это было очевидно. Он пытался сделать завтрак похожим на обычное семейное утро, задавал вопросы, шутил, вовлекал её в разговор. Елена поддерживала его, иногда незаметно помогая сгладить неловкость.

Агата уже начала понемногу расслабляться, когда в прихожей раздался звук открывшейся двери.

Не громкий. Просто щелчок замка, затем тяжёлые шаги по полу.

Елена подняла голову.

Виктор посмотрел на часы.

6:30.

Агата сначала не поняла, почему оба так одновременно замолчали.

Потом в дверном проёме появился Тимур.

Он вошёл в кухню, не произнося ни слова.

На нём была мокрая тёмная куртка, с которой на пол падали мелкие капли. Волосы промокли и прилипли ко лбу. На правой скуле темнел свежий синяк, нижняя губа была разбита, а возле брови виднелся небольшой пластырь. На костяшках пальцев проступали ссадины, одна рука была сжата в кулак, словно даже сейчас ему было неприятно полностью разжимать пальцы.

Он выглядел уставшим.

Не просто сонным после позднего возвращения, а вымотанным до такой степени, что каждое движение давалось через усилие. Походка была напряжённой, чуть скованной. Тимур будто контролировал каждый шаг, не позволяя себе показать, насколько болит тело.

Он коротко кивнул Виктору.

И всё.

Ни «доброе утро», ни вопроса, ни объяснения.

Просто кивок.

Виктор тоже ничего не спросил.

Не поднялся, не нахмурился, не поинтересовался, где сын провёл ночь и почему вернулся домой в таком виде. Он лишь немного отодвинул стоявшую рядом чашку, освобождая место на столе.

Агата перевела взгляд с одного на другого.

Именно это поразило её сильнее всего.

Не разбитая губа. Не синяк. Не пластырь возле брови.

А то, что Виктор даже не удивился.

Тимур снял куртку, повесил её на спинку стула возле двери и подошёл к столу. Он не посмотрел на Агату, хотя наверняка заметил её присутствие. Словно появление нового человека в доме сейчас было для него несущественной деталью.

— Кофе есть? — спросил он наконец.

Голос был хриплым и низким.

— Есть, — ответил Виктор.

Он поднялся, взял чистую чашку и налил кофе.

Тимур сел отдельно, чуть в стороне от остальных. Не за общее место, не рядом с отцом, а так, будто заранее выбрал точку, в которой его никто не станет трогать.

Виктор поставил перед ним чашку.

— Горячий.

— Вижу.

— Поешь.

— Не хочу.

— Хотя бы что-нибудь.

— Не сейчас.

Разговор звучал спокойно. Без раздражения, без привычного родительского недовольства. Виктор не настаивал, но и не отступал полностью. Он просто произносил короткие фразы, словно между ними существовали давно установленные правила, смысл которых Агате был недоступен.

Тимур обхватил чашку ладонями и сделал глоток.

Его лицо едва заметно изменилось. Возможно, от боли, возможно, от усталости. Он поставил чашку на стол и провёл языком по разбитой губе.

Елена смотрела на него слишком внимательно.

— Тимур, ты хотя бы…

— Всё нормально, — перебил он.

— Я ещё ничего не сказала.

— Но собиралась.

— Я собиралась спросить, нужна ли тебе аптечка.

— Не нужна.

— У тебя пластырь возле брови.

— Я заметил.

— И губа разбита.

— Это тоже.

Елена замолчала.

Агата почувствовала, что разговор снова остановился на полуслове. Будто каждый здесь знал, где проходит граница, за которую нельзя заходить.

— Ты хотя бы спал? — спросила Елена уже тише.

Тимур посмотрел на неё.

— Немного.

— Тимур…

— Елена, я дома.

Он произнёс это без грубости, но так, что продолжать было бессмысленно.

Елена опустила взгляд.

Виктор всё это время молчал. Он сидел напротив сына, держа чашку в руке, и смотрел на него спокойно. Не холодно. Не безразлично. Скорее, внимательно, но без желания задавать вопросы при посторонних.

Агата не могла понять, что происходит.

Если бы её сын вернулся домой под утро в таком состоянии, она бы как минимум спросила, что случилось. Возможно, подняла бы шум. Потребовала объяснений. Но Виктор вёл себя так, будто видел подобное не впервые.

Тимур быстро допил кофе.

— Я пойду.

— Сначала переоденься, — сказал Виктор.

— Я знаю.

— И обработай руки.

— Папа…

— Тимур.

В голосе Виктора впервые появилась твёрдость.

Тимур посмотрел на него. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга.

И снова Агата почувствовала странность происходящего.

Между ними не было открытой ссоры. Не было ни обвинений, ни оправданий. Только короткий обмен взглядами, в котором, казалось, содержалось гораздо больше, чем в длинном разговоре.

Тимур отвёл глаза.

— Хорошо.

Он поднялся из-за стола.

Когда проходил мимо Агаты, она заметила, насколько напряжённо он держит плечи. Будто любое лишнее движение причиняло боль. Он был совсем молодым, но в его усталости не было ничего юношеского.

— Тимур, — неожиданно сказала Елена.

Он остановился.

— Что?

— Поздоровайся хотя бы.

Тимур медленно повернул голову.

Его взгляд впервые остановился на Агате.

Несколько секунд он смотрел на неё, словно только сейчас вспомнил, что в кухне находится кто-то ещё.

— Привет, — произнёс он.

— Привет.

— Ты Агата?

— Да.

— Я Тимур.

— Я знаю.

— Мама рассказывала?

— Да.

Он коротко кивнул.

— Понятно.

И снова собирался уйти.

Агата сама не знала, почему решила заговорить:

— У тебя всё нормально?

Виктор едва заметно поднял глаза.

Тимур остановился.

Вопрос был простым, почти автоматическим. Но после него в кухне возникла тишина, слишком плотная для обычного утра.

Тимур посмотрел на Агату.

— Нормально.

— Ты выглядишь не очень нормально.

— Это временное явление.

— Синяк тоже?

— Особенно синяк.

— А пластырь?

— Он вообще ненадолго.

— А губа?

Тимур несколько секунд смотрел на неё, затем едва заметно усмехнулся. Улыбка получилась короткой и усталой, но в ней впервые появилось что-то живое.

— Не переживай. Я не умираю.

— Я и не думала.

— Хорошо.

— Просто спросила.

— Я понял.

Он посмотрел на отца.

— Я наверх.

— Иди, — ответил Виктор.

Тимур ушёл.

Его шаги медленно стихли на лестнице. Через некоторое время наверху закрылась дверь.

На кухне остались трое.

Агата смотрела на чашку, которую Тимур оставил почти пустой. На столе рядом с ней лежала капля воды, упавшая с его куртки. Всё выглядело обыденно, но ощущение нормальности исчезло.

— Он всегда так возвращается? — спросила она.

Елена подняла на неё глаза.

— Как?

— Под утро. В таком состоянии.

— Он занимается боксом, — ответила мама.

— Я знаю.

— У него бывают тяжёлые тренировки.

— Настолько тяжёлые, что человек приходит с разбитой губой и пластырем возле брови?

Елена не ответила сразу.

Виктор спокойно поставил чашку на блюдце.

— Тимур серьёзно занимается спортом.

Агата замолчала, пытаясь подобрать слова. Ей не хотелось звучать любопытной или вмешиваться в чужие отношения. Но происходящее было слишком очевидным, чтобы сделать вид, будто ничего не заметила.

— Вы даже не спросили, что с ним случилось.

Елена тихо вздохнула.

Виктор посмотрел на неё, затем снова на Агату.

— Если Тимур захочет рассказать, он расскажет.

— А если не захочет?

— Значит, не захочет.

— И вы просто оставите всё как есть?

— Агата, — мягко сказала Елена, — у каждого человека есть личные границы.

— Даже если он возвращается домой в таком виде?

— Особенно тогда.

— Но вы же волнуетесь.

Виктор на несколько секунд замолчал.

— Конечно, волнуюсь.

— Тогда почему не спрашиваете?

— Потому что вопрос не всегда помогает человеку ответить.

— А молчание помогает?

— Иногда.

— Или просто позволяет делать вид, что проблемы нет?

Виктор не обиделся. Он лишь посмотрел на неё чуть внимательнее.