Туманные души

Внедорожник выехал из леса и остановился на краю поляны. Глеб заглушил двигатель и несколько секунд сидел неподвижно, глядя через лобовое стекло. Впереди, метрах в ста, лежало озеро. Над ним, от берега до берега, висел плотный, неподвижный туман. Глеб вышел из машины. Воздух был сырым и холодным, пахло мокрой хвоей и застоявшейся водой. Он сделал несколько шагов к озеру и остановился.

Сзади хлопнули дверцы. Ульяна встала рядом, сунув руки в карманы куртки. Она ничего не говорила, просто смотрела на воду. Евгения вышла следом, поёжилась и застегнула молнию до горла. Ивар остался у машины, он достал планшет и молча водил пальцем по экрану, проверяя показания датчиков.

— Тишина какая, — сказала Ульяна и поежилась.

Тишина была такой плотной, что хотелось сказать что-нибудь просто чтобы её нарушить. Ветер не трогал кроны, птицы молчали, вода у берега лежала неподвижно. Ни одного звука, кроме их собственных шагов.

«Буханка» Артёма остановилась рядом. Артём вышел, оглядел озеро и ничего не сказал. Денис выпрыгнул следом с камерой в руке, поднёс её к глазам, но опустил, так и не включив.

— Ну и местечко, — пробормотал он. — Я думал, будет как-то... по-другому.

— Как? — спросила Евгения.

— Не знаю, хотя бы менее мёртвым.

От озера шёл человек. Он появился со стороны мыса, где туман подходил ближе всего к берегу, и Глеб заметил его не сразу — серая штормовка сливалась с серым небом. Человек перепрыгнул через поваленный ствол, обошёл лужу и направился прямо к машинам. Шагал он размашисто, слегка вразвалку. Подойдя, остановился напротив Глеба и сказал:

— Вы от Соколова.

Глеб опустил глаза к телефону. Приложение «Слух» уже работало — бегущая строка перевела вопрос. Он протянул руку и представился. Артур пожал её, кивнул:

— Артур. Логинов предупредил, что вы приедете. Шестеро. Я так понимаю, это вы и есть.

Глеб по очереди назвал остальных. Артур каждому кивнул, задерживая взгляд чуть дольше, чем требовала простая вежливость. Он не присматривался и не оценивал — скорее, запоминал.

— Вы давно здесь? — спросила Ульяна.

— Одиннадцать дней. Взял отпуск на работе и приехал. Соколов сказал, что в сентябре сюда отправится группа, и я решил дождаться вас на месте. Не хотел потом догонять и объяснять заново.

— Вы с ним на связи всё это время?

— Через Логинова. Здесь связь не держит, но Логинов мотается к шоссе и передаёт. Я ему свои записи, он мне — новости. Последняя была, что вы выехали.

— А что вы здесь делали эти одиннадцать дней? — спросил Ивар, не отрываясь от планшета.

— Смотрел. Записывал. Пытался понять. — Артур достал из кармана сложенный лист и протянул Глебу. Это была карта, нарисованная от руки, с пометками вдоль береговой линии. Почерк неровный, но разборчивый, с датами, временем и значками. — Весь год после того, что случилось с Аней, я собирал всё, что мог найти об этом месте: архивы, легенды, старые карты. В Выборге, в Приозерске, даже в Хельсинки запрос делал. Соколов помог с доступом к некоторым документам. Так что, когда приехал, уже знал, куда смотреть.

Артур посмотрел в сторону озера и поёжился от осевшего внутри напряжения последних дней, он сунул руки глубже в карманы:

— Туман стал выше и плотнее. Раньше он был мне по грудь, теперь поднимается выше головы. Раньше отступал днём, теперь стоит постоянно. И ещё... — Он запнулся. — Я видел их.

— Утопленников? — уточнила Ульяна.

— Да, они выходят по ночам. Стоят на мелководье и смотрят на берег. Я не подходил, просто сидел у костра. Они стояли, смотрели в ответ и уходили обратно.

— Когда это было?

— Четыре ночи назад. И две ночи назад. И вчера. Они приходят каждую ночь. — Артур помолчал. — Среди них есть и мужчины и женщины.

Повисла пауза. Ульяна медленно выдохнула. Глеб заметил, как она сжала пальцы в карманах куртки.

— Покажете место? — набрал он.

Артур кивнул и повёл их вдоль берега. Он шёл на полшага впереди, переступая через замшелые корни и лужи так, словно выучил здесь каждую кочку. Туман оставался справа, и Глеб заметил, что Артур ни разу не повернулся к нему спиной.

— В первый день я просто сидел на берегу и ждал, — заговорил Артур на ходу. — Думал, может, что-то произойдёт. Ничего не произошло. Туман стоял как стена. Тогда я начал ходить. Утром, днём, вечером. Приглядывался. Через три дня стал замечать закономерности.

Он остановился у поваленного дерева, ствол которого уходил в воду.

— Видите, где туман касается берега? Вот здесь он подходит ближе всего. Раньше он был дальше, метрах в десяти от кромки воды. Теперь подползает вплотную. Каждую ночь становится всё ближе.

— На сколько ближе? — спросил Ивар.

— По-разному. Иногда на полметра, иногда на два. Но он никогда не отступает дальше, чем был накануне. Только наступает.

Ивар записал что-то в планшете.

— Это не цикл, — сказал он. — Это расширение.

— Я тоже так думаю, — кивнул Артур.

Они обошли восточный мыс. Здесь берег расширялся, образуя небольшую бухту, укрытую от ветра. У кромки воды лежали замшелые валуны — те самые, что Артур упоминал на карте.

— Здесь я видел их в первый раз, — сказал он. — Четыре ночи назад. Сидел у костра и услышал плеск. Думал, рыба. Поднял голову — они стояли на мелководье. Человек пять или шесть. Просто стояли и смотрели в мою сторону. Я замер. Через минуту они ушли обратно. Без звука, просто повернулись и растворились в тумане.

— Вы не пробовали их снять? — спросил Денис.

— Пробовал, но камера не включилась, телефон тоже. Я потом проверил — всё было заряжено. Но в тот момент они просто не реагировали на кнопки. Как будто туман не хотел, чтобы я это снимал.

Денис переглянулся с Иваром. Тот кивнул.

— Что было потом? — спросила Ульяна.

— Потом они ушли. А на следующую ночь пришли снова и на следующую. — Артур помолчал. — Они не агрессивные. Просто стоят и смотрят. Как будто чего-то ждут.

— Или кого-то, — тихо сказала Ульяна.

Артур повёл их дальше вдоль берега, туда, где песок сменялся глиной, а сосны подходили почти к самой воде. Он шёл, не глядя под ноги, и Глеб заметил, что он огибает невидимые препятствия по памяти, как человек, проходивший этот маршрут десятки раз.

— Вот здесь, — сказал он, останавливаясь у старой коряги, наполовину занесённой песком, — я нашёл следы. Босые, женские или детские. Они шли от воды и обрывались сразу за корягой, словно человек шёл, шёл и вдруг исчез.

— Может, и исчез, — сказал Денис, опуская камеру. — Как в «Белом Мысе». Там тоже тела пропадали.

— Здесь по-другому, — ответил Артур. — Тела не пропадают, они остаются в озере. А эти следы… — Он не закончил.

Они миновали глинистый участок и вышли к небольшому заливу, где вода была темнее, а туман подходил ближе к берегу. Артур остановился и кивнул на воду.

— Здесь я слышал голоса в первый раз. Не в ту ночь, когда увидел утопленников, а раньше, на второй или третий день. Я сидел на коряге, было тихо, и вдруг — женский голос. Она что-то говорила, но слов было не разобрать. Как будто доносилось из-под воды.

— Может, эхо, — предположил Ивар.

— Здесь нет эха. Я проверял. Кричишь — тишина. Даже птицы не откликаются.

Ульяна посмотрела на воду и ничего не сказала. Глеб знал, о чём она думает: её мать пропала где-то здесь, и голос мог быть её. Или это туман играл с людьми, как играл с Кристианом двести лет назад.

Артур повёл их дальше, к восточному мысу. Здесь берег сужался, и туман стоял особенно плотно, почти касаясь земли. Артур остановился у границы, где песок становился влажным от близкой воды, и показал на место, где белёсая мгла почти смыкалась с берегом.

— Однажды я видел, как туман на секунду принял форму человека, он стоял на берегу, прямо здесь. Я моргнул и он исчез. Может, показалось. Но я запомнил.

— Что он делал? — спросила Евгения.

— Стоял. Смотрел в мою сторону. Словно ждал.

— Чего?

— Не знаю. Может, приглашения.

Они пошли обратно. Солнце стояло высоко, но у озера света было мало: туман поглощал лучи, и от этого день казался сумеречным. Ульяна шла и время от времени поглядывала на воду. Глеб заметил, что она что-то прокручивает в голове, но не спрашивал, сам пытался сложить разрозненные факты в единую картину. Следы, голоса, фигура в тумане, пульс, холод, запах лежалой шерсти. Всё это было похоже на Кристиана и одновременно отличалось от него, словно аномалия подстраивалась под каждого, кто к ней приближался.

Они обогнули бухту, и Артур остановился у старой сосны с расщеплённой молнией верхушкой.

— Вот здесь я его коснулся, — сказал он.

— Тумана? — уточнила Евгения.

— Да, это было на четвёртый день. Я просто стоял и смотрел, а потом вытянул руку. Не знаю зачем. Может, хотел понять, настоящий ли он. — Артур стянул перчатку с левой руки и показал ладонь. Кожа была сухой и покрасневшей, как после химического ожога, но молодой. — Он обжёг холодом, как будто руку опустили в жидкий азот. Я отдёрнулся, но пальцы уже горели. Потом боль прошла, а краснота осталась. Уже неделю не сходит.

Евгения взяла его ладонь и осмотрела.

— Похоже на холодовой ожог, — сказала она. — Но кожа не омертвела. Значит, контакт был коротким.

— Кристиан коснулся тумана, и его рука состарилась сразу, — негромко сказала Ульяна.

— Я читал, — ответил Артур. — Соколов скинул мне часть дневника. Я не знаю, почему у меня по-другому. Может, туман стал слабее. Может, я просто не зашёл далеко. — Он натянул перчатку. — Проверять второй раз я не хочу.

Артур повёл их к поляне, где остались машины. Глеб заметил, что туман над озером словно стал плотнее, или это свет изменился и теперь он казался гуще. Артур перехватил его взгляд.

— Скоро начнёт подниматься, — сказал он. — К ночи он всегда подходит ближе. Иногда мне кажется, что он дышит. Не в переносном смысле, у него есть ритм, как пульс.

— Кристиан писал то же самое, — отозвалась Ульяна.

— Знаю, я поэтому и ждал вас. — Артур посмотрел на озеро. — Я пытался наблюдать за туманом, но вы понимаете в этом больше. Может, вместе мы поймём, что с этим делать.

Он не успел договорить. Ульяна вдруг резко дёрнулась вперёд и, вскрикнув, схватилась за плечо, словно её грубо рванули назад. Артём среагировал первым, метнувшись к ней. На её куртке, на том самом месте, где только что была её ладонь, расплывалось мокрое пятно - пять чётких, длинных следов влаги, как отпечаток мужской ладони, медленно проступали на ткани, сползая к лопатке.

— Что это?! — выдохнул Денис ошарашенно.

— Кто это сделал?! — рявкнул Ивар, в два шага оказавшись рядом с Ульяной и заслоняя её собой, хотя заслонять было некого. Он вглядывался в туман, сжав кулаки. Евгения, уже доставшая фонарик, шагнула к Ульяне.

— Стой, не трогай! — приказала она, направив луч на пятно. — Это не вода. Это... что-то ещё.

Пятно медленно стекло вниз, к поясу, и исчезло, впитавшись в ткань. Ульяна тяжело дышала, прижав руку к плечу.

— Я в порядке, — сказала она глухо, хотя было видно, что её трясёт.

— Что это было? — спросил Артур. Голос его прозвучал хрипло. Он единственный не двинулся с места и теперь смотрел на Ульяну с выражением, в котором читалось не удивление, а мрачное подтверждение его худших ожиданий.

— Понятия не имею, — выдохнул Глеб и осёкся. Он хотел набрать текст, но что-то внутри сработало быстрее, и голос вырвался сам - хриплый, сдавленный, почти неузнаваемый. Три слова, которые никто из команды не слышал уже много месяцев. Он не знал, прозвучало ли это внятно или смялось в неразборчивый шум. Ему было всё равно. Он шагнул к поляне первым. — Уходим. Немедленно.

Они двинулись прочь от озера, не оборачиваясь. Туман за спиной стоял неподвижно, но никто не сомневался, что он смотрит им вслед.

Глава 4

Май 1832 года. Выборгская губерния, Гельсингфорс

В Гельсингфорсе Кристиан снял квартиру на тихой улице и попытался жить дальше. Но ничего не вышло.

Через полгода после возвращения он устроил небольшой приём, надеясь пресечь слухи о том, что Линдхольм повредился рассудком. В тот вечер собралось человек десять: молодые чиновники, два офицера, адвокат с женой. Пили вино, говорили о политике, о новых пароходах, о том, что Гельсингфорс скоро затмит Або. Кристиан поддерживал беседу ровно настолько, чтобы не казаться невежливым, но мыслями был далеко. Он смотрел на гостей и думал: «Вы не настоящие. Всё настоящее — там».

А потом он увидел тень. Она стояла в углу гостиной, у книжного шкафа. Сначала он принял её за игру света, но пламя свечей не колебалось, и тень не двигалась. Это был тонкий женский силуэт, с гладко зачёсанными волосами, в длинном платье. Элин. Он узнал её сразу, хотя лица не видел, обрисовался только контур. Тень стояла неподвижно и смотрела на гостей.

— Кристиан? — фру Линдстрём, тронула его за локоть. — Вы побледнели. Вам дурно?

Он перевёл взгляд на неё. Потом снова в угол. Тень исчезла.

— Ничего, — сказал он. — Душно, я открою окно.

Он подошёл к окну, отдёрнул штору и замер. В тёмном стекле отражалась комната: гости, свечи, стол с бокалами. И женская фигура. Она стояла прямо за его спиной. Он видел её бледное лицо, с тёмными провалами глаз, с влажной, неестественно гладкой кожей. Она пристально смотрела на него. Он резко обернулся. Никого. Только адвокат, господин Линдстрём, шарахнулся в сторону:

— Линдхольм, что с вами? Вы белый как мел.

— Ничего, — повторил Кристиан. — Просто показалось.

Он отошёл от окна. Руки дрожали. Он налил себе ещё вина, и в этот момент его пальцы обожгло холодом, тем самым, из тумана. Он посмотрел на свою правую руку. Кожа на запястье, там, где она была молодой ещё утром, теперь сморщилась и потемнела.

Никто из гостей этого не заметил. Они пили вино и говорили о пароходах.

После приёма он убеждал себя, что всё это - нервы, переутомление, последствия пережитого. Он спал, ел, читал газеты, отвечал на письма. Но теперь он знал, что за ним наблюдают. Иногда оборачивался в пустой комнате. Иногда замирал перед тем, как открыть дверь. Он не мог бы объяснить, чего ждёт. Но ждал.

Месяц спустя, когда он возвращался из присутствия поздним вечером, улица была пуста, и шаги его гулко отдавались в тишине. Внезапно он услышал детский смех, тот самый, что он помнил. Так смеялась Ингрид, когда была маленькой.

Он пошёл на звук, завернул за угол и увидел светловолосую девочку, стоявшую к нему спиной. Она была в том самом светлом платье с вышитыми цветами.

— Ингрид? — позвал он.

Девочка обернулась. Лица у неё не было. Гладкая кожа, ровная, как фарфор, без глаз, без рта, без бровей. И в этом пустом лице медленно, как в омуте, колыхался туман.

Смех оборвался. Наступила тишина, и в ней Кристиан услышал собственное дыхание, слишком громкое, слишком частое. Девочка сделала шаг к нему и пропала, растворилась в сумерках. На мостовой, где она только что стояла, остался мокрый маленький, детский след, как будто кто-то вышел из озера босиком и прошёл несколько шагов. Пока Кристиан смотрел на него, след истончался, терял очертания и через несколько секунд исчез совсем, будто его и не было. Он стоял, прижавшись спиной к стене, и чувствовал, как холод поднимается от щиколоток к коленям.

С этого дня ночи стали невыносимыми. Он просыпался от холода, открывал глаза и видел, что в комнате стоит туман: небольшое облачко, сгустившееся у двери. Оно висело неподвижно и ждало. Иногда он зажигал свечу, иногда просто лежал и смотрел. Туман не двигался, но Кристиан знал: он живой. Он дышит, наблюдает.

Однажды ночью облачко приблизилось. Он не спал, лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, и вдруг почувствовал холод на щеке. Медленно, очень медленно повернул голову. Рядом с кроватью кто-то стоял.

Тёмная фигура, неясная, колеблющаяся, как отражение в воде. У неё не было лица, но Кристиан знал, что она смотрит. И знал, кто это. Та же фигура, что вытягивала из него счастье там, на берегу, она пришла снова. Он закрыл глаза, а когда открыл, в комнате уже никого не было, только холод и едва уловимый запах старых книг.

А на прикроватном столике лежала вещь, которой здесь быть не могло: детская деревянная лошадка сына. Старая, с облупившейся краской, с отломанной ногой. Он осторожно, не веря, взял её в руки. Деревянная лошадка лежала на ладони и медленно отбирала тепло. Пальцы онемели почти сразу, а следом холод поднялся к запястью и пополз дальше. Кристиан положил игрушку обратно на столик, и пока он смотрел на неё, растирая замёрзшие пальцы, лошадка начала истончаться. Сначала пропала сломанная нога, потом круп, потом голова, и через несколько секунд на столике уже ничего не было. Только влажное пятно на дереве, которое тоже исчезло, едва он к нему прикоснулся.

Фигура приходила теперь каждую ночь, и он перестал считать, сколько раз открывал глаза в темноте и видел её у своей кровати. Это стало частью его жизни, такой же неизбежной, как бой часов или голос Элин, зовущий его по имени.

Он понял не сразу. Месяцами он убеждал себя, что сходит с ума, что всё это последствия пережитого. Но однажды, под утро, когда небо за окном только начинало сереть, он вдруг осознал с ледяной, тошнотворной ясностью: его не отпустили. Его держат, как держат скотину, которую не режут сразу, потому что она даёт молоко.

Туман приходил за болью. Каждое воспоминание о доме с камином, каждый приступ тоски по детям - всё это кормило его. И будет кормить, пока он способен страдать.

После этого он перестал понимать, где заканчивается явь и начинается что-то другое. Он просыпался среди ночи от размеренного, низкого, чуть дребезжащего боя часов. Точно такого же, как у тех, что стояли на каминной полке в доме с Элин. Он вставал, шёл в гостиную, но комната была пуста, а звук всё ещё висел в воздухе. Раз, два, три… десять. Он замирал, ожидая одиннадцатого удара, хотя за много ночей так и не дождался его ни разу.

Бриться по памяти он стал с тех пор, как однажды утром, ещё толком не проснувшись, глянул в умывальное зеркало и увидел вместо своего лица другое. Кожа на нём была влажной и неестественно гладкой, а в пустых глазницах колыхался туман, как у Элин там, на приёме. Он моргнул, видение исчезло, но с того дня зеркало в спальне он завесил тканью и больше никогда в него не смотрелся.

Голоса пришли позже, сначала тихие и едва различимые. Из пустых комнат доносились обрывки интонаций, смех Ингрид, ворчание Акселя, голос Элин, зовущий его по имени. Когда он шёл на звук, они стихали. Когда сидел неподвижно и слушал, они длились чуть дольше, но слов было не разобрать. Через несколько недель он перестал на них реагировать и почти привык. Но однажды ночью голос Элин прозвучал так близко и так отчётливо, что он вскочил с кровати и, не помня себя, пошёл к двери. Холод босых ног на половике привёл его в чувство, он остановился, вернулся в постель и до утра не сомкнул глаз.

Потом появились письма. Первое он нашёл на столе однажды утром - конверт, надписанный его собственной рукой, но Кристиан не помнил, чтобы писал его. Внутри была всего одна фраза: «Возвращайся». Он сжёг письмо в камине, но через три дня на том же месте уже лежал новый конверт, а затем ещё и ещё. Он перестал жечь и начал складывать их в ящик стола. С каждым разом буквы становились всё более неровными и дрожащими, словно тот, другой Кристиан, который выводил их, постепенно сходил с ума, или, наоборот, только начинал видеть правду.

Он больше не мог сказать, где заканчивается явь и начинается морок. Он жил в обеих реальностях одновременно, и с каждым днём граница между ними становилась всё тоньше. Правда, которую он прожил до озера, и правда, подаренная туманом, сплелись в нём воедино, и он перестал понимать, какая из них настоящая.

Он взял чистую тетрадь и расчертил страницу пополам. Слева он записывал то, что происходило с ним в действительности, справа — то, что происходило там, в тумане. Дни, даты, события. Очень скоро колонки стали противоречить друг другу, и он перестал понимать, которая из них настоящая. Он не мог ответить даже на простой вопрос: почему его правая рука по-прежнему выглядит на сорок лет старше левой.

Он не женился, не завёл детей, не сделал карьеры. Он стал тенью в собственной жизни, стал человеком, который умер в двадцать три года, но продолжал дышать.

Когда Кристиана Линдхольма нашли мёртвым в его кабинете в апреле 1872 года, ему было шестьдесят три. Перед ним на столе лежали две стопки бумаг. Одна - научный труд о природе атмосферных явлений, так и не оконченный. Другая - семейная хроника, подробная, с датами и именами, история семьи, которой никогда не существовало. Между ними лежала записка. Почерк был неровным, буквы наползали друг на друга, и видно было, что рука, выводившая их, дрожала. Он писал, что больше не знает, кто он, и не может сказать, которая из двух прожитых им жизней была настоящей. Может быть, обе, может быть, ни одна. Дальше шли строчки, которые душеприказчик уже не смог разобрать, — слишком неразборчиво, слишком сбивчиво. Душеприказчик, прочитав записку по диагонали, счёл её бредом сумасшедшего и подшил в опись имущества. На папке он вывел каллиграфическим почерком: «Бумаги покойного Линдхольма, не представляющие ценности». В этой папке, в архиве, они и пролежали почти двести лет, пока при разборе старых описей на них не наткнулся архивный сотрудник. Он передал находку по инстанции, ещё не зная, что именно держит в руках. Так дневник попал к Соколову.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.