Хозяин бабочек. Альтраум IV

Нужно сопротивляться, думал я. Это же ментальный контроль, а я… я – сплошная воля, я говорю «нет!» Я буду… буду биться!. А чем я буду биться? Представил, что вешаю на ведьму приворот и содрогнулся.

Ведьма выпустила густую струю дыма, струя обернулась седой пепельной змеей, которая обвилась вокруг меня и посмотрела в глаза.

– Экий жалкий мозгляк, – сказала змея. – Ты смеешь еще именоваться ведьмой?

– Я не смею, – кое-как пробормотал я, – мне такой класс дали.

– А ты в рот-то не тяни все, что дают.

Змея взорвалась клубом вонючего дыма, и я закашлялся. Кашлял я долго, выхаркивая легкие и упершись руками в колени. И только откашлявшись, понял, что меня больше ничего не удерживает. Вместо того, чтобы кинуться к двери, я плюхнулся на пол, ни сил, ничего больше у меня не было.

– Неслыханный позор, – сказала ведьма с потолка.

– Скажите, – ответил я слабым голосом, – а вы не могли бы с потолка на пол пересесть, а то у меня голова кружится.

Ведьма какое-то время помолчала, а потом рухнула на пол – я ждал грохота, но упала старуха легко, словно ворох тряпок просыпался. И смотрелась она в таком ракурсе ничуть не лучше, чем раньше. Седые космы, обтянутый пергаментной веснушчатой кожей череп и единственный желтый острый зуб, торчащий из-под носа-клюва.

Когда-то она жила на горе, которая всегда принадлежала ей, потом пришли эти бритоголовые, навоняли курильницами, натаскали сюда чужих наглых духов. От священных гимнов уши чесались так, что пришлось перебраться на дальнюю сторону, как уйти-то, своя же гора, не чужая. И город разросся. Был раньше деревушкой бедной да малолюдной, а сейчас гляди-ка: все важные ходят, с чиновничьими табличками, да претолстые, да глаза от жира в щелки заплыли. Вот и попугаешь иногда немножко. У кого кошелек возьмешь, пока хозяин в беспамятстве валяется, с кого халат на зиму снимешь. Но и сама старая О-Кицу разленилась, разнежилась, пристрастилась к рисовым колобкам, да к овощам маринованным, да ко всему прочему, чем здешние торговые ряды богаты. Прикинешься женой богатого купца, по лавкам и рынкам ходишь, хорошо! Кто бы и сказал раньше, что страшная ведьма одинокой горы заведет себе ящик с головными шпильками, да начнет по театрам бегать – кукольные сказки смотреть, все лесные бесы себе бы животики надорвали. Нет, конечно, можно и сейчас могилку разрыть, да покойничком поживиться. Но что там за мясо-то? Рисовый колобок с тунцовой стружкой, считает старая О-Кицу, куда лучше любого покойника, будь тот хоть сам бонза.

Тут я зачем-то достал из инвентаря оставшуюся палочку с поджаренными осьминогами и протянул ведьме. Та палочку приняла, ловко куснула зубом одного осьминога, почавкала, прикрыв желтые глаза.

– Вот я и говорю, – сказала О-Кицу, – что во всем можно хорошее сыскать, если порыться как следует. Ты-то здесь откуда взялся такой бесполезный?

Я пожал плечами.

– Вы – первая ведьма, которую я встретил в этом мире. Никто меня нашему искусству не учил, до всего своим умом доходил.

– Ой, и до многого же ты дошел… А что не учили, так то понятно. Чего тебя учить, ежели ты недоделок. Ты сперва родись как следует, со всем, что живому существу положено, а потом уж и учись.

– Замечательный совет, – пробормотал я. – жаль только, что совершенно неизвестно, как им воспользоваться.

– А, может, я бы тебя и поучила, – сказала О-Кицу, склюнув второго осьминога, – только тебе моя наука в прок не пойдет. Ты – из лесных, а я ведьма горная, разная земля нас питает. Я на камнях стою, ты травами оплетен. Во мне огонь, в тебе вода. И как мне тебя учить? Я тебе одно скажу, не давай ржаветь своему ножу.

Я достал из сумки свой нулевой нож без прочности.

– Без силы от этого ножа проку никакого, я им только рыбу могу разделывать.

– Дурак!

Ведьма выдвинула метра на два руку и хлопнула меня по макушке.

– Дурак, бездарь, тупица! Все, что у тебя есть, – это твой нож, понял?

– Нет, – ответил я и в этот раз почти сумел увернуться от оплеухи.

– Ты как скупец, который на мешке с добром сидит. Ты думаешь: «это мне не нужно и то мне не нужно, и сего мне не надо», а тебе все нужно! Что последнее тебе дано?

– Дано? А! Вы про навыки? Не знаю, какая-то «игогушка». Я еще толком не разбирался.

В этот раз от затрещины у меня аж искры из глаз полетели.

– Дурак! Ничтожество! Грязное пятно на нашем имени! Не буду я тебя учить, даже если бы и могла. Либо сам себе голову отрастишь, либо так и будешь ходить с пустой шеей.

Ведьма решительно поднялась и направилась к окну.

– Погодите, – сказал я.

Ведьма обернулась.

– А вы не видели рядом с нами там, у стены, был такой железный человек. Вы о нем ничего случайно не знаете? Его зовут Хохен.

Тут лицо ведьмы сморщилось и она зашипела, как кошка, на которую плеснули кипятком, съежилась в черный шар и с гудением вылетела в окно.

Что же, наверное я могу себя поздравить. Мне удалось довести до истерики и заставить сбежать ведьму-людоедку, могущественную менталистку. Так, а где моя шапка? Нет уж, посплю сегодня в ней, бог с ними, с пружинами. Устроюсь как-нибудь.

Рыбника мы искали уже почти неделю без какого-либо результата, Напрасно глашатаи на всех городских рынках били в барабаны, обещая пятьдесят золотых и бочонок сладкой рисовой водки тому торговцу рыбой, который служил когда-то в храме Зеленого тигра, за наградой так никто и не явился. Вечера Ева проводила в реале, выискивала всю информацию по этому монастырю. Как оказалось, она была права – знаменитый монастырь находился на центральной линии континента на вершине высоченной горы, вокруг которой на данный момент было аж четыре линии фронта. Там все дрались примерно со всеми, так что даже восточный фронтир на Таосань не был сейчас популярен как у неписей, так и у любящих войну игроков. Все самое интересное творилось вокруг Тигриной Горы. С нашими уровнями мы не имели ни малейшего шанса к горе пробиться: ни в одну из армий нас не взяли бы, а если бы мы сами по себе там ползать стали – то нас просто повесили бы как лазутчиков.

В городе тем временем нарастало беспокойство. Какие-то не то жужени, не то фужени куда-то там шли, чем горожане Камито были очень недовольны и вовсю собирались в отряды самообороны. За несколько дней город решительно изменился, превратившись в подобие военного лагеря. Боевые отряды один за другим выходили в некий обещавший стать победоносным поход, половину лавок закрыли, а там, где раньше бездельничали пятеро стражников, сейчас обыкновенно нес службу подросток неясного пола в слезающем на глаза шлеме и с копьем, которое он не мог удержать. Мне удалось все же разок улизнуть на утренней заре на рыбалку, и весьма разнообразный и частично малоаппетитный улов у меня приняли в «Драгоценностях» за треть цены, так как горожанам сейчас было не до деликатесов. Я, конечно, все время помнил слова ведьмы о том, что только дураки позволяют ножам ржаветь, и все собирался выйти за ворота, найти пять видов этих дурацких трав, на которых хватило бы моего жалкого уровня травничества, и посмотреть – что такое игогушка и с чем его едят, но как-то руки не доходили. Тем более у Евы постоянно появлялись новые идеи, одна другой безнадежнее. То нужно было попытаться раздобыть список рыбников-монахов в местной канцелярии (затея совершенная в своей бессмысленности), то отвести Хохена в здешнюю школу, вдруг кто-то из учителей да окажется сведущим в древней истории.

В этот раз мы с Евой и Акимычем возвращались из городской библиотеки Камито, где собственными глазами убедились, что автопереводы с китайского, да и с японского – все еще беспредельно кошмарны, и большинство исторических трактатов, которые мы могли взять там почитать, содержали сведения в стиле: «Сырой и многочисленные мокрые женщины снова опять много шума, славься великий император, Чайник Глубокомысленности!». Все-таки в разговорах с неписями и игроками языки куда лучше мозгом воспринимаются, чем чистая графика. А тексты, написаные кандзи (а не слоговой азбукой, как большинство вывесок в Камито) – все еще непреодолимая преграда для нейронных словарей. Хохен тащился за нами, и в его латах уже отражались первые зажженные фонари, когда мы свернули к центральным воротам. И вот тут и началась суматоха. Со всех концов города раздались отчаянные удары гонгов, горожане, бросая тележки и поклажу, неслись кто куда, а несколько малолетних стражников отчаянно пыхтели, навалившись грудью на тяжелые створки огромных ворот, когда земля затряслась, загудела, а ворота ударились по сторонам стены под ударами десятков яростных копий. В Камито ворвалась конница. Это были всадники в меховых шапках с длинными хвостами, в коротких куртках и кожаных штанах, я успел рассмотреть порыжелый носок упирающегося в стремя сапога одного из атакующих, а больше я ничего не успел рассмотреть, так как спереди скомандовали: «Блуждающих духов истребляйте!» И меня проткнули копьем. Или обезглавили саблей, я даже не успел понять. Больше всего меня расстроила потеря ста двадцати трех золотых, которые я сдуру носил в кошельке вместо того, чтобы отослать их себе по почте – расслабился я в благонравном и законопослушном Камито.

Призраки Евы и Акимыча, наверное, тоже были на кладбище, но тут не очень разберешь кто есть кто, Однако такого столпотворения в месте упокоения я еще никогда не видел: тысячи душ, накладывающихся друг на друга, все хором стонут что-то возмущенное – тут и свое-то собственное нематериальное тело не сразу от других отличишь, пока выбарахтаешься из самого скопления. Зато вскоре на кладбище появился Хохен во плоти, ну, если в его случае так можно сказать. Его панцирь в свете кладбищенских факелов казался измазанным чем-то черным, хотя понятно, что не черное это было. Мы с ребятами воскресли одними из первых и тут же поспешили освободить место у кладбищенских ворот для новой партии возвращающихся к жизни.

– Что. Это. Было? – спросил Акимыч.

– Полагаю жужени. Или фужени, – ответил я.

– Или, – сказала Ева, – что вероятнее, кто-то из их союзников, которые по договору пришли грабить город после того, как напарники выдразнили на себя войско.

– Лукась и Гус в гостинице, бежим к ним! – сказал Акимыч, и его тут же проткнуло стрелой.

Через секунду и мы прилегли рядышком. Зато мы увидели, как Хохен, подняв меч, ринулся за границу нашей мертвой зоны видимости.

Все же нас убивали еще раз шесть или семь. Похоже, расстрелом оживающих покойников заведовали конные лучники, которые успевали смыться от Хохена, потому что он возвращался на кладбище очень быстро и, кажется, с еще более мрачным видом, чем обычно. Остальных призраков ожидала та же участь, что и нас, поэтому игроки вскоре перестали воскресать, – судя по всему, выходили из игры, осталось только несколько десятков самых упертых. Ну, и нападающие воскресали здесь же, но их-то никто у ворот кладбища не расстреливал. Мне было непонятно, почему явные неписи воскресают, как игроки, но потом я вспомнил о солдатах на контракте, наверное, тут было что-то похожее. А ведь те горожане, которых они убьют, – подумал я, – а они наверняка многих убьют, уже не воскреснут. То есть, воскреснут, но мало что помнящими младенцами в других телах. Как-то это нечестно.

Я бешено волновался за Лукася с Гусом, но сделать не мог ровным счетом ничего. Лукась наверняка выживет – он умный и осторожный, спрячется куда-нибудь, но кретин Гус, я почти уверен, пожелает вступить в честный бой. Если выживет, я самолично вручу ему бочонок рисовой водки, пусть только выживет!

Когда мы в очередной раз воскресли, уже привычно ожидая прилета стрелы, нас поразила тишина в городе. То есть, не совсем тишина: из города слышалось гудение огня, местами громкий плач, но шум сражения, крики людей, ржание лошадей, звон оружия – всего этого уже не было. Бегом мы ворвались в разрушенный Камито. Здесь догорало все, что может догореть. Деревянные домики, полированные веранды, промасленные двери и окна, полотняные палатки – огонь пожрал веселый и красивый город, видимо, за считанные минуты. Пред нами были черные руины, одинокие обгорелые балки качались на столбах, отдельные огоньки поспешно изничтожали то, что еще может гореть. На месте нашей гостиницы высилась гора горелого хлама, вокруг не было ни души. Мы с Евой и Акимычем, не сговариваясь, кинулись растаскивать обгоревшие доски, отгребать копченую штукатурку. В свете молодых лун мы принимали за простертые человеческие фигуры то изъеденный огнем кипарисовый столб, то гору закопченных, рассыпающихся в руках тростниковых циновок. Периодически кто-то из нас начинал бегать по ближайшим улицам, крича: «Люк! Гус! Отзовитесь!». Иногда из мрака выступали люди, неписи с потерянными взглядами, с черными лицами. Они слепо смотрели на нас и брели себе дальше. Когда рассвет уже был бесспорен, Ева села на закопченный камень и впилась кулачками в ставшие серыми волосы.

– Я думаю, это все, – сказала она.

Тут я в безумной надежде выхватил из инвентаря клановую доску.

– Они тут есть, оба! Значит, они живы!

– Не неси чушь, мертвецы тоже остаются в кланах. Иначе бы любой игрок вылетал из клана по десять раз за сражение.

– А напиши им! Если они живы – письмо дойдет.

– Умерших не сразу убирают из списков почты, только с глобальным обновлением. Дня два-три еще ждать.

– Живы они, – сказал Акимыч, – если бы они сгорели, остались бы кости.

– Вон кости валяются, и вон, и вон.

– Это кости игроков, это точно не Люк и не Гус, я бы их узнал. Даже в таком виде!

Мы услышали странные звуки. Вы не поверите, но это плакала Ева.

–Это от нервов, – злобно сказал она, вытирая нос рукой. – Вы правы, костей тут слишком мало для такой заселенной гостиницы. Думаю, я догадываюсь, что стало с нашими придурками.