- -
- 100%
- +
Глава 9. Цена молчания
Ночь выдалась беспокойной. Варвара почти не спала — то листала распечатки документов из хранилища, то сверяла фамилии из списка Зыбина с картотекой, то возвращалась к записям отца, будто надеялась найти между строк подсказку, которой ей не хватало. В три часа она заварила крепкий чай и села у окна, глядя на тёмные силуэты домов Заречья. Ей казалось, что район не спит — он просто затаился, прислушиваясь к тому, как медленно, но неотвратимо рушится старая тишина.
Утром её вызвали к Холстову — не по внутренней связи, а лично: в кабинет заглянул помощник и коротко кивнул: «Просят зайти. Срочно».
В кабинете было непривычно людно: Холстов, Турчин, Семёнова и ещё двое — незнакомые, в строгих костюмах, с тем особым выражением лиц, какое бывает у людей, привыкших принимать решения, не оглядываясь на последствия.
— Это представители управления, — тихо пояснил Турчин, когда Варвара вошла. — Дело вышло за рамки района.
Холстов кивнул, не предлагая садиться.
— Мы изучили документы из хранилища, — сказал один из гостей, голос у него был ровный, почти безразличный. — Список, подписанный Зыбиным, — это не просто перечень сотрудников. Это схема распределения ответственности. И самое важное — там есть фамилии, которые сейчас занимают должности в смежных ведомствах. Если мы начнём проверку по этим людям, последствия будут… масштабными.
— Значит, надо начинать, — спокойно сказала Варвара. — Иначе эти фамилии так и останутся просто буквами на бумаге.
Гость чуть приподнял бровь, будто оценивал её тон.
— Вы понимаете, что это может ударить не только по подозреваемым? — спросил он. — По репутации ведомства, по доверию к системе…
— Понимаю, — ответила Варвара. — Но я также понимаю, что если мы сейчас остановимся, цена будет выше. Не для системы. Для тех, кто погиб. Для их семей. Для человека, который двенадцать лет оставлял записки, потому что верил: кто-то когда-нибудь их прочитает.
В комнате повисла пауза. Потом Холстов кашлянул и подвинул к ней тонкую папку.
— Есть ещё одна вещь, — сказал он. — Мы проверили звонки, о которых говорил Дронов. Те, что он записывал в тетрадь. Удалось установить, что большинство из них поступали с таксофонов в Заречье. Но один — с ведомственного номера. Он был выведен из эксплуатации пять лет назад, но в архиве сохранился. И принадлежал… заместителю прокурора того времени. Не Зыбину. Но человеку из его команды.
Варвара почувствовала, как внутри всё сжалось — не от страха, а от того, что пазл наконец сложился до конца.
— То есть Дронова не просто использовали, — сказала она. — Его действия координировали изнутри. Через официальные каналы.
— Именно, — кивнул Холстов. — И это значит, что система была не просто коррумпированной. Она была самоподдерживающейся. Кто-то убирал улики, кто-то прикрывал, кто-то создавал видимость безумия, чтобы никто не поверил в правду.
После совещания Варвара и Турчин вышли в коридор. Воздух здесь казался чище, чем в кабинете, будто стены ещё хранили напряжение разговора.
— Что теперь? — спросил Турчин.
— Теперь мы идём к Дронову, — сказала Варвара. — Ему нужно знать, что его слова подтвердились. И ещё — я хочу попросить его вспомнить всё, что он может, про голос. Интонации, паузы, любые мелочи. Если удастся составить речевой портрет, это будет ещё одно доказательство.
Дронов жил в маленькой квартире на пятом этаже старого дома — без лифта, с обшарпанными стенами, но с чистыми окнами и аккуратно расставленными книгами на полке. Он открыл дверь сразу, будто ждал их.
— Проходите, — тихо сказал он, отступая в сторону. — Я думал, вы придёте.
Они сели на кухне. Варвара достала блокнот.
— Лев, — начала она, — мы проверили ваши записи. Звонки действительно были. И один из них — с ведомственного номера. Это значит, что вас не обманывали. Вас использовали. И мы докажем это.
Дронов сжал пальцы в кулаки, потом медленно разжал.
— Я боялся, что снова буду выглядеть сумасшедшим, — прошептал он. — Даже когда говорил правду.
— Больше не будете, — твёрдо сказала Варвара. — Теперь у нас есть доказательства. Но мне нужно ещё кое‑что. Вспомните голос. Всё, что можете: акцент, паузы, слова, которые он повторял чаще других. Даже если кажется, что это мелочь.
Дронов закрыл глаза, будто возвращаясь в те моменты, когда телефон звонил, а мир вокруг становился тише.
— Он говорил медленно, — начал он. — Не торопился. Будто каждое слово было взвешено. И всегда заканчивал одной фразой: «Пусть помнят». Не «запомни», не «ты должен», а именно «пусть помнят». Как будто это было важно не для меня, а для кого-то другого. И ещё… у него был лёгкий хрип. Не от болезни, а будто он много курил. Или просто голос такой.
Варвара записывала каждое слово. Турчин включил диктофон — тихо, чтобы не отвлекать.
— Спасибо, — сказала она, когда Дронов закончил. — Это очень важно.
Он посмотрел на неё — в его взгляде было не столько облегчение, сколько надежда.
— А что будет дальше? — спросил он.
— Дальше мы пойдём до конца, — ответила она. — И те, кто столько лет заставлял молчать, больше не смогут прятаться за чужими диагнозами и старыми приказами.
К полудню пришёл результат экспертизы по флешке, найденной в тайнике. Семёнова сама принесла распечатки в кабинет Варвары — не по почте, не через помощника, а лично.
— Там не только документы, — сказала она, кладя листы на стол. — Там аудиозаписи. Короткие, по несколько минут. Разговоры. И на одной из них — голос Зыбина. Он обсуждает с кем-то «необходимость закрыть дело» и упоминает «свидетеля, который слишком много знает».
Варвара взяла распечатку, пробежала глазами по расшифровке. Строчки сливались, но смысл был предельно ясен: это был не просто разговор. Это был приказ.
Она подняла глаза на Семёнову.
— Нужно оформить как вещественное доказательство, — сказала та. — И передать в управление. Они сами решат, как действовать дальше. Но теперь у вас есть не просто подозрения. У вас есть голос человека, который принимал решения.
Варвара кивнула. Она знала: эта запись изменит всё.
Вечером она снова стояла у окна своего кабинета, глядя на город, который постепенно зажигался огнями. Телефон тихо звякнул — сообщение от Турчина: «Соснин дал дополнительные показания. Назвал ещё двух человек, которые могли быть в курсе. Завтра будет очное опознание с Дроновым — посмотрим, узнает ли он голос на записи».
Она ответила коротко: «Хорошо. Я буду».
И только когда экран погас, Варвара позволила себе на секунду закрыть глаза. Она устала — не от работы, а от тяжести того, что приходилось поднимать. Но она знала: остановиться сейчас — значит предать всех, кто пытался говорить, но кому не давали слова. Отца, жертв, Дронова, всех, кто верил, что правда когда-нибудь выйдет наружу.
Завтра они сделают ещё один шаг. И пусть цена молчания была высокой — теперь пришло время платить тем, кто так долго прятался в тени.
Глава 10. Голос из прошлого
Комната для опознания была маленькой и строгой: стол, три стула, звукоизолирующие панели на стенах, чтобы ни один посторонний звук не исказил запись. Лев Дронов сидел, вцепившись пальцами в край стола, будто это был единственный якорь в мире, который снова начал шататься. Варвара стояла чуть позади, не желая давить присутствием, но готовая в любой момент подать нужную бумагу или подсказать слово. Турчин расположился у аппаратуры — он отвечал за воспроизведение, за чёткость, за то, чтобы каждый вздох, каждая пауза прозвучали именно так, как были записаны.
Семёнова кивнула — сигнал, что всё готово.
— Лев, — тихо сказала Варвара, — сейчас вы услышите несколько фрагментов. Ваша задача — не анализировать, не вспоминать, не сомневаться. Просто скажите: этот голос или не этот. Если уверены — говорите сразу. Если не уверены — так и скажите. Нам важна любая степень уверенности, даже «кажется, похоже».
Дронов медленно кивнул, не поднимая глаз.
Турчин запустил первый фрагмент — короткий разговор двух мужчин о погоде и сроках поставки. Голос был спокойный, безликий.
— Не он, — сразу сказал Дронов. — Тот говорил иначе.
Второй фрагмент — резкий, нервный, с частыми перебиваниями.
— Тоже нет.
Третий — и в комнате будто стало тише. Голос был низким, с тем самым лёгким хрипом, о котором Дронов говорил накануне. И фраза, которую он столько раз слышал: «Пусть помнят».
Лев резко втянул воздух, пальцы побелели на столешнице.
— Это он, — прошептал он. — Точно он. Я бы этот голос даже во сне узнал.
Варвара посмотрела на Турчина — тот уже делал пометку: «опознано, совпадение по ключевым интонациям и фразеологии».
— Вы уверены? — уточнила она, хотя видела по его лицу, что сомневаться тут не в чем.
— Уверен, — твёрже повторил Дронов. — Это тот, кто мне звонил. Тот, кто заставлял меня оставлять записки.
В кабинете Холстова запись слушали уже вчетвером: сам Холстов, Варвара, Турчин и представитель управления, тот самый, что приходил вчера. Когда фраза «Пусть помнят» прозвучала в третий раз, гость едва заметно поморщился — будто услышал что-то личное, неприятное.
— Мы сверили, — сказал Холстов, отодвигая наушники. — Голос принадлежит Виктору Зыбину. Запись сделана в его кабинете, дата — через два дня после обнаружения тела третьей жертвы.
Представитель управления постучал пальцами по столу — коротко, нервно.
— У нас проблема, — наконец произнёс он. — Зыбин умер три года назад. Официально — от инсульта. То есть предъявить обвинение мы ему не можем. Но у нас есть голос, есть схема, есть список. И у нас есть люди, которые всё это исполняли. А значит, мы должны идти дальше — к тем, кто остался.
— Соснин уже дал показания, — вставил Турчин. — Он назвал ещё двоих: начальника смены того времени и одного из охранников, который потом ушёл в частную охрану. Мы можем их проверить.
Холстов посмотрел на Варвару — в его взгляде было не столько одобрение, сколько признание: она вытащила на свет то, что годами лежало под слоями молчания.
— Хорошо, — сказал он. — Оформляем опознание. Дронов подпишет протокол. И запускаем проверку по названным фамилиям. Но будьте готовы: как только мы начнём стучаться в эти двери, система начнёт сопротивляться.
После совещания Варвара вышла во двор прокуратуры — ей нужно было просто постоять, подышать, дать голове немного пространства между всеми этими именами, датами и голосами. Дождь закончился, но асфальт ещё хранил влагу, отражая серые облака. К ней подошёл Турчин, протянул бумажный стаканчик с кофе — уже остывшим, но всё равно нужным.
— Ты думаешь, они будут сопротивляться? — спросила она, глядя не на него, а куда-то в сторону, на старые деревья у ограды.
— Будут, — спокойно ответил он. — Потому что для них это не просто дело. Это репутация. Это карьера. Это деньги. И они знают: если мы дойдём до конца, всё это рухнет.
Она кивнула. Слова не делали легче, но делали понятнее.
Телефон в кармане завибрировал — незнакомый номер. Варвара на секунду замерла, потом всё-таки ответила.
— Морозова? — голос был незнакомым, сухим, будто человек старался звучать официально даже в личном разговоре. — Меня зовут Кирилл Веденеев. Сын Геннадия Веденеева. Я видел, что вы запрашивали материалы по делу о пожаре. И… я хочу с вами поговорить. Не по телефону. Сегодня. В кафе «Маяк», в шесть. Если сможете.
Варвара сжала телефон крепче. Веденеев — тот самый, который мелькал на фото у склада ГСМ. Тот, чьи подписи стояли на контрактах.
— Я буду, — сказала она. — В шесть.
Когда она закончила разговор, Турчин уже понял по её лицу, что случилось что-то важное.
— Кто это был? — спросил он.
— Сын Веденеева, — тихо ответила она. — Хочет поговорить.
Турчин нахмурился.
— Один на один — плохая идея. Пусть даже он сын. Слишком много связей, слишком много тайн.
— Знаю, — сказала Варвара. — Но я должна его выслушать. Если он пришёл сам — значит, что-то внутри этой системы треснуло.
— Тогда я буду там, — решил Турчин. — Не рядом за столиком, но в зале. Чтобы видеть.
Кафе «Маяк» находилось на первом этаже старого дома, в полуподвале, с тусклым светом и запахом свежего хлеба. В шесть вечера там было немноголюдно: пара студентов с ноутбуками, пожилая женщина с газетой и у окна — молодой мужчина в тёмном пальто, который поднял глаза, когда Варвара вошла.
— Морозова? — спросил он, вставая. — Я Кирилл. Спасибо, что пришли.
Они сели. Он не стал тянуть.
— Мой отец умер полгода назад, — сказал Кирилл, глядя на чашку, которую перед ним поставили. — Перед смертью он почти ничего не говорил. Только повторял одну фразу: «Я не хотел, чтобы так вышло». И оставил мне конверт. Внутри — копии каких-то документов и записка: «Если придёт время — отдай Морозовой. Она поймёт».
Он достал из сумки тонкую папку и положил на стол.
— Там не всё, — добавил он. — Только то, что он смог спрятать. Но там есть подписи. И даты. И ещё — письмо, которое он писал, но так и не отправил. Оно адресовано вашему отцу.
Варвара осторожно открыла папку. Внутри — копия служебной записки с пометкой «лично», список отгрузок и письмо на трёх листах, написанное неровным, торопливым почерком.
«Павел, если ты это читаешь, значит, я всё-таки решился. Прости, что молчал столько лет. Я знал про хранилище. Знал, кто отдал приказ. И я молчал, потому что боялся за семью. Но теперь я понимаю: молчание — это тоже преступление. Держи эти документы. Они доказывают, что пожар был подстроен, чтобы скрыть хищения и убрать свидетелей. И знай: Зыбин не один. Есть ещё люди. Те, кто сейчас при власти. Не дай им уйти».
Варвара подняла глаза — в них стояли слёзы, но она не дала им пролиться.
— Спасибо, — тихо сказала она. — Это очень важно.
Кирилл сжал губы, будто сдерживал собственные эмоции.
— Я не хочу, чтобы имя отца осталось в истории как имя соучастника, — прошептал он. — Пусть лучше правда будет тяжёлой, чем ложь — удобной.
На выходе из кафе Турчин ждал её у двери — не навязчиво, просто стоял, будто знал, что ей понадобится опора, даже если она не попросит.
— Ну что? — спросил он.
— Он принёс документы, — сказала Варвара, протягивая папку. — И письмо. От Веденеева к моему отцу.
Турчин быстро пролистал, кивнул.
— Это меняет всё, — сказал он. — Теперь у нас не просто улики. У нас есть признание. Пусть и посмертное.
Они шли по улице, и город вокруг казался другим — не таким серым, не таким безразличным. Как будто он наконец начал дышать вместе с ними.
В прокуратуре Холстов принял документы без лишних слов — просто кивнул, положил папку в сейф и сказал:
— Завтра утром собираем группу. Будем закрывать эту цепочку. По всем звеньям.
Варвара кивнула. Завтра они пойдут туда, где всё началось, и закончат то, что её отец пытался закончить двенадцать лет назад.
Глава 11. Решение
Ночь перед тем днём, когда всё должно было измениться, выдалась на удивление тихой. Не было ни дождя, ни ветра — только ровная, плотная темнота, которая словно прижала город к земле, не давая ему шевелиться. В окнах домов Заречья мерцали редкие огни, и Варваре, наблюдавшей за ними из окна своей квартиры, казалось, что за каждым из этих огней — своя история, своя тайна, своё молчание. Кто-то не досчитался близких. Кто-то знал и боялся. Кто-то прожил двенадцать лет с тяжестью на сердце, не смея признаться даже себе.
Она стояла у окна уже, наверное, полчаса, держа в руке остывший чай и не делая ни глотка. Мысли не складывались в ровную линию — они прыгали: то к отцу, к его запискам, к его молчанию, то к Дронову, к его тетради, к его дрожащим рукам, то к Соснину, который наконец решился говорить, то к Зыбину — человеку, который столько лет считал себя вправе распоряжаться чужими судьбами.
На столе лежала папка — та самая, что принёс Кирилл Веденеев. Варвара перечитала письмо его отца уже четыре раза, и каждое прочтение открывало новый слой. «Не дай им уйти» — эти слова звучали в голове, как набат, как будто Геннадий Веденеев и после смерти продолжал стучать в дверь, которую при жизни так и не решился открыть.
Она отставила чашку, закрыла папку и убрала в сумку. Завтра всё это окажется на столе у Холстова, а оттуда — в управление. Но прежде чем это произойдёт, ей нужно было сделать ещё одно. То, чего не было ни в планах, ни в протоколах, ни в приказах. Ей нужно было поговорить с дочерью.
Алиса позвонила сама — в одиннадцатом часу, когда Варвара уже думала, что та не выйдет на связь. Голос у дочери был сонным, но не раздражённым — скорее настороженным, будто она чувствовала: мать звонит не просто так.
— Мам, ты опять не спишь, — сказала Алиса без вопроса, просто констатируя.
— Не сплю, — признала Варвара. — Алиса, мне нужно с тобой поговорить. Не по телефону. Ты завтра свободна?
Алиса, видимо, пыталась понять, насколько серьёзно.
— Свободна до обеда. А что случилось?
— Ничего плохого. Но важное. Это про деда. Про то, что он делал, когда работал. Я наконец нашла то, что он прятал.
Снова тишина — длинная, такая, что Варвара уже хотела сказать «не надо, если не хочешь», но Алиса опередила:
— Приезжай к десяти. Я буду дома.
Утро было светлым — после ночной темноты и вчерашнего дождя город выглядел вымытым, чистым, будто кто-то провёл мокрой тряпкой по всем улицам и крышам. Варвара приехала к дому дочери заранее, но не стала подниматься сразу. Постояла у подъезда, вдохнула холодный воздух, посмотрела на небо — высокое, прозрачное, с редкими облаками, похожими на мазки белой краски по голубому холсту.
Алиса открыла дверь в домашнем — растянутый свитер, тёмные волосы собраны в небрежный пучок. Она выглядела моложе своих лет, и Варвара каждый раз удивлялась этому: будто дочь не взрослеет, а остаётся в том времени, когда всё было проще.
На кухне пахло кофе и тостами. Алиса молча налила две чашки и села напротив, сложив руки на столе, — жест, который она переняла у матери и который означал: я готова слушать.
Варвара не стала ходить вокруг да около. Она начала с того, что всегда было: с отца.
— Дед работал по делу о пожаре на заводе «Красный факел», — сказала она, глядя Алисе в глаза. — Он знал, что это был поджог. Знал, кто за этим стоит. Но ему приказали закрыть дело. И он подчинился — не потому что не хотел правды, а потому что боялся за нас. За тебя, за меня. Он спрятал все доказательства. В фундаменте завода, у напарника на даче. И оставил мне письмо, где написал: «Спроси про угол фундамента».
Алиса слушала, не перебивая. Только пальцы чуть сжались — едва заметно, но Варвара увидела.
— Я нашла эти доказательства, — продолжила она. — Фотографии, документы, аудиокассету. И ещё — под землёй, в хранилище под заводом, мы нашли списки. С подписью человека, который отдавал приказы. Записи, где расписано, кто знал, кто молчал, кто контролировал.
— Кто? — тихо спросила Алиса.
— Виктор Зыбин. Бывший прокурор района. Он умер три года назад, но его люди — живы. И завтра мы начинаем их проверку. Официально, по всем правилам.
Алиса помолчала, потом спросила — не резко, а с той особой осторожностью, с какой спрашивают о том, чего боятся:
— Мам, а тебе не угрожают?
Варвара хотела сказать «нет» — просто, коротко, чтобы не волновать. Но вместо этого сказала правду:
— Было. Один звонок. Анонимный. Но я зафиксировала, и Турчин рядом. Всё под контролем.
Алиса встала, подошла к окну, постояла спиной к матери. Варвара видела, как напряглись её плечи, как она сцепила руки за спиной — жест, который она делала с детства, когда пыталась не заплакать.
— Я помню деда, — наконец сказала Алиса, не оборачиваясь. — Он приходил к нам, садился на кухне, пил чай. Никогда не говорил о работе. Но я помню его руки. Они всегда немного дрожали. Я думала — возраст. А теперь понимаю: он боялся.
— Он не боялся, — тихо сказала Варвара. — Он выбрал. Выбрал защитить нас, а потом — спрятать правду, чтобы однажды кто-то мог её найти. Он выбрал меня. И я не могу его подвести.
Алиса обернулась. Глаза были сухими, но выражение лица — таким, будто она прошла через целую жизнь за эти пять минут.
— Я хочу помочь, — сказала она. — Если смогу.
— Пока — просто будь рядом, — ответила Варвара. — И не рассказывай никому. Никому, Алиса. Пока всё не закончится.
Алиса кивнула, и Варвара увидела в её глазах то, что всегда видела в зеркале у себя: упрямство, которое не даёт остановиться, даже когда страшно.
К полудню Варвара была в прокуратуре. В кабинете 214 её ждала коробка — не из архива, а новая, прозрачная, с надписью «Дело №1742 (доп.)», которую она не заказывала. Внутри — копии всех материалов, собранных за эти дни, систематизированные и подшитые в едином порядке. На обложке — штамп: «Координирующему прокурору Холстову И.Д.».
Турчин уже сидел в её кабинете, с планшетом и телефоном.
— Холстов собирает совещание на два часа, — сказал он. — Будут представитель управления и два следователя из отдела по особо важным. Я отправил им все материалы заранее. И ещё: я проверил фамилии из списка Зыбина. Двое из них до сих пор работают. Один — в министерстве. Другой — в городской администрации.
— Как реагировали, когда получили материалы? — спросила Варвара.
— Пока никак. Но я думаю, к вечеру начнутся звонки.
Варвара кивнула. Она знала: как только материалы уйдут выше, у заинтересованных людей останется мало времени. И они могут попытаться что-то сделать — уничтожить улики, надавить на свидетелей, запугать. Нужно было действовать быстро, пока они не успели среагировать.
— Нам нужно успеть допросить всех ключевых свидетелей до конца дня, — сказала она. — Соснин уже дал показания. Бирюков — пока нет. И ещё — Дронов. Его показания должны быть формализованы как можно скорее, пока кто-нибудь не попытался оспорить его дееспособность.
Турчин встал.
— Я оформляю вызовы. Бирюкову — повестку. Дронову — приглашение. Бирюков, кстати, не в городе. Но я нашёл его адрес — живёт в пригороде. Если поедем сейчас, успеем вернуться к двум.
— Едем, — решила Варвара.
Дорога в пригород заняла сорок минут. Дома здесь были новее, чем в Заречье, с ровными крышами и ухоженными дворами, но дорога шла через старый лес, и деревья смыкались над машиной так, что казалось — они проезжают через тоннель из листьев и веток.
Бирюков жил в небольшом доме, обшитом сайдингом, с верандой, где сохли яблоки на поддоне. Дверь открыла женщина — пожилая, с усталым лицом и руками, пахнущими тестом.
— Олег? — спросила она, будто не веря, что кого-то может интересовать её муж. — Он в гараже. Что случилось?
— Нам нужно поговорить с ним, — спокойно сказал Турчин, показывая удостоверение. — Это ненадолго.
Женщина молча кивнула и показала на задний двор, где стоял гараж из белого кирпича. Дверь была приоткрыта, изнутри доносился стук и негромкое бормотание — Бирюков чинил что-то старое, ржавое, привыкшего заполнять тишину работой.
— Олег Васильевич, — окликнул Турчин. — Прокуратура. Есть вопросы.
Бирюков поднял голову — и в его взгляде не было ни удивления, ни страха. Была усталость человека, который давно ждал этого момента.
— Я знал, — тихо сказал он, вытирая руки. — Знал, что рано или поздно придут. Проходите.
Они сели на веранде. Бирюков не стал делать чай — просто сел, сложил руки на коленях и посмотрел на Варвару так, будто ждал, что она начнёт.
— Олег Васильевич, — начала она. — Вы работали в охранной структуре, которая обеспечивала безопасность завода «Красный факел» в 2001 году. Вы были на территории в ночь пожара.
— Был, — кивнул Бирюков. — И видел.
— Что вы видели?
Бирюков вздохнул — медленно, будто выпускал воздух из баллона.
— Я видел двух человек у склада ГСМ. Они спорили. Один — Веденеев, заместитель директора. Второй — Соснин, охранник. Веденеев размахивал руками, Соснин стоял тихо, но не уходил. Потом Веденеев ушёл, а Соснин остался. Через минут двадцать начался пожар — сначала в одном месте, потом в другом. Не от короткого замыкания. От двух очагов. Я доложил наверх. Мне сказали: «Забудь». Я и забыл. На двенадцать лет.