ОХОТНИЦА НА ТЕНЕЙ

Пролог

2012 год. Москва. Управление внутренних расследований. Кабинет для допросов № 4.

Запах здесь был особенным — смесь старой краски, дешёвого дезодоранта и чужого страха. Анна Ветрова ненавидела этот запах. Она сидела напротив мужчины, который, по документам, числился Иваном Семёновичем Кравцовым, сорока двух лет, без определённого места жительства, дважды судимым за кражи и один раз за изнасилование с отягчающими. Но Анна знала, что настоящее его имя — Сергей Белозёров, и что он проходил по делу о серии нападений на несовершеннолетних в Южном округе. Три девочки, все младше двенадцати, все с одинаковыми повреждениями на пальцах — будто их пытали, выкручивая суставы, прежде чем оставить в подвалах заброшенных домов. Анна тогда была старшим лейтенантом, только что переведённой в убойный отдел, и ей дали это дело как «проверочное».

— Ну что, Семёныч, — сказала она, откинувшись на спинку стула и скрестив руки на груди. — Ты ведь знаешь, зачем мы тут. Три девочки, три адреса, три подвала. Твои отпечатки нашли на одной из дверных ручек. Ты сам нам рассказал, что заходил туда «погреться», но забыл, что на той неделе были дожди, и все следы должны были смыться. А твои — остались.

Кравцов — Белозёров — улыбнулся. Это была маслянистая, самодовольная улыбка человека, который уже не раз выходил сухим из воды. Он знал, что прямых улик нет: отпечатки были старыми, девочки не могли опознать его из-за маски, а его алиби на время второго нападения прикрывала подружка, готовая поклясться на чём угодно за бутылку дешёвого вина.

— Грелся я, гражданка начальник, — пропел он, поигрывая пальцами, словно клавишами пианино. — Пальцы у меня мёрзнут, дело сезонное. А девчонки… ну, сами знаете, нынче дети бегают, где хотят. Может, они там сами друг друга… того. Я же не врач.

Анна сжала зубы. Она видела его глаза — они не бегали, не отводились, в них плескалась уверенность. Такая уверенность появляется только у тех, кто знает, что система работает медленно, а свидетели боятся, а адвокат придёт через час и заберёт его под подписку о невыезде. Потому что нет главного — признания.

Она взглянула на часы. До прихода адвоката оставалось пятьдесят минут. За это время она должна была сделать то, на что другие не решались. Анна помнила лица родителей тех девочек. Одна из них, самая маленькая, Настя, была дочерью её однокурсницы по юридическому. Настя не говорила уже три месяца — только мычала и пряталась под кровать, когда кто-то приближался. Мать Насти, Лена, плакала навзрыд в коридоре, а Анна тогда пообещала ей: «Я найду этого гада. Я выбью из него правду».

Она не давала пустых обещаний.

— Знаешь, Серёжа, — сказала Анна, вставая. Она обошла стол и села на край его, почти вплотную, так что он почувствовал запах её духов — резкий, с нотками табака. — Я много видела всяких. И всегда есть момент, когда они начинают верить, что выкрутятся. Понимаешь, этот момент — он для меня как красная тряпка для быка.

Белозёров перестал улыбаться. Он насторожился, но всё ещё держался с бравадой.

— Я не понял, это угроза? У вас тут запись, я имею право...

— Запись выключена, — соврала Анна. На самом деле камера работала, но оператор в соседней комнате был на её стороне и вырубил звук по её условному сигналу. — Сейчас мы просто побеседуем по-человечески.

Она медленно взяла его правую руку, ту, которой он машинально постукивал по столу, и положила на столешницу. Белозёров дёрнулся, но наручники, пристёгнутые к кольцу на столе, не позволили ему убрать руку.

— Вы что, с ума сошли? — выдохнул он, но в голосе проскользнула нотка страха. Первая трещина.

— Я просто хочу убедиться, что твои пальцы действительно мёрзнут, — тихо сказала Анна. — У меня есть отчёт экспертизы, где сказано, что на руках жертв — странные следы, похожие на переломы фаланг. Ты знаешь, что такое перелом фаланги? Это когда сустав выворачивается в обратную сторону. Болит адски. Но главное, что после этого пальцы не сгибаются до конца. Будут тебе вечным напоминанием.

Она взялась за его указательный палец и начала медленно отгибать его назад, не сильно, лишь обозначая давление. Белозёров дёрнулся и вскрикнул.

— Прекратите! Я буду жаловаться!

— Жалуйся, — ответила она спокойно. — Но сначала ответь: ты был там, в подвале дома 14 по улице Лесной? Ты трогал девочку?

— Нет! Я ничего не делал!

Анна увеличила давление. Палец хрустнул — нет, это был не перелом, просто сустав издал звук, но для Белозёрова это прозвучало как сигнал. Он задергался, замахал свободной рукой, пытаясь оттолкнуть её, но наручники держали крепко.

— Скажи правду, и я отпущу, — произнесла она с металлическими нотками. — Три слова: «Я это сделал». Или два: «Я виноват». Выбирай.

— Нет, нет, нет!

Анна вспомнила, как Лена рассказывала, что Настя по ночам просыпается с криком, зовет маму, а потом затихает и долго смотрит в стену. Вспомнила, как отец второй девочки, здоровый мужик, рыдал в раздевалке, потому что не мог смотреть на шрамы на теле своей дочери. Третья девочка была из детдома, и о ней никто не позаботился — только Анна взяла её дело, потому что никто другой не хотел.

— Ты знаешь, что я не остановлюсь, — сказала она уже почти шепотом. — Я сломаю все твои пальцы по очереди. А потом позвоню врачу, и он скажет, что у тебя наследственная хрупкость костей. Никто не поверит тебе, мусор.

Она резко дёрнула палец вниз. Раздался отчётливый хруст, и Белозёров заорал диким, нечеловеческим воплем — так кричат звери, попавшие в капкан. Его лицо побелело, пот выступил на лбу, глаза расширились до предела.

— Я скажу! — завопил он, глотая слюну. — Я скажу всё! Только перестань! Да, я был там! Я делал это! Все трое! Я хотел их... я не знаю зачем... простите, простите!

Анна отпустила его руку, и он повалился на стол, скуля и блюя от боли. Она вызвала конвой и врача. Но когда дверь открылась, в кабинет вошёл не только санитар, но и её непосредственный начальник, полковник Громов, с перекошенным от злости лицом. За ним стоял оператор, который, видимо, всё-таки включил запись, когда услышал крик.

— Ветрова! — рявкнул Громов. — Ты что тут устроила? Это же пытка! Мы не в девяностых!

Анна медленно поднялась, выпрямилась и с достоинством посмотрела ему в глаза.

— Он признался, товарищ полковник. Через десять минут он подпишет протокол. Три эпизода, все статьи. Он сядет надолго.

— Ты сломала ему палец! — Громов указал на корчащегося Белозёрова. — Это нарушение всех инструкций. Ты понимаешь, что он теперь заявит о применении незаконных методов? Завтра в прокуратуру уйдёт жалоба, и мы будем выглядеть как садисты.

— А как мы выглядим, когда не можем защитить детей? — парировала Анна, и её голос дрогнул — впервые за этот вечер. — Когда мы отпускаем подозреваемых из-за недостатка доказательств, а через месяц они снова выходят на охоту? Скажите мне, полковник, сколько ещё детей должно пострадать, чтобы мы перестали играть в благородство?

Громов сжал кулаки. Он был из старой школы, но номенклатурный, чиновничий. Он мыслил категориями статистики и отчетов. И он уже знал, что вечером ему позвонит прокурор, а завтра — пресса. Но он также знал, что Анна — лучший сыщик в его отделе, и таких, как она, не бывает много.

— Признание не считается, — отрезал он. — Есть правила. Завтра ты сдашь дела, и на месяц отстраняешься от работы. Будешь ходить к психологу. И если ещё раз... я тебя выгоню. Поняла?

Анна промолчала. Она знала, что выговор — это ерунда. Главное, что Белозёров сознался, и теперь суд не сможет его отпустить. Даже если он откажется от слов, экспертиза зафиксирует травму, и это будет косвенным доказательством стресса. Адвокат не сможет ничего сделать. Она выиграла этот бой.

Но Громов добавил:

— И знаешь, Ветрова, я перевожу тебя в убойный отдел. Там работа по трупам. Там ты не будешь видеть живых детей и не будешь ломать пальцы подозреваемым. Будешь разбираться с уже совершённым. В общем, там, где твоя жестокость пригодится.

Анна не удивилась. Она кивнула, взяла свою папку и вышла из кабинета.

Коридор был длинным и плохо освещённым. Она прошла мимо комнаты, где сидели родители Насти. Мать подняла на неё заплаканные глаза, и Анна просто кивнула, коротко, уверенно. Она не сказала ничего, но взгляд её говорил: «Он не выйдет». Лена поняла и сжала руки в молитвенном жесте.

Анна вышла на улицу. Шёл мелкий снег, грязный, мартовский. Она остановилась у подъезда, достала сигарету, но не закурила — просто держала в пальцах, глядя, как снежинки тают на её чёрном пальто. Её трясло. Не от холода — от злости, от омерзения к тому, что пришлось сделать. Она знала, что переступила черту, но для себя она решила: если закон слишком мягок, значит, его надо подталкивать. Это был её первый урок, который она запомнила на всю жизнь.

Она вспомнила, как сама когда-то была ребёнком, как её отец-милиционер учил её, что главное — это справедливость, а не буква закона. Отец погиб при задержании бандитов, когда ей было шестнадцать. И с тех пор она жила по его завету: «Если не ты, то кто?». Она не была идеальной, но она была честной перед собой.

В ту ночь Анна не спала. Она сидела в своём кабинете, перебирала бумаги по делу Белозёрова, проверяла, все ли улики сходятся. Врач сказал, что перелом пальца — незначительный, но Белозёрову наложат шину, и суд примет это во внимание. Ему грозит от десяти до пятнадцати лет. Это было хорошо.

Но в её душе остался осадок: она сделала это не потому, что была жестокой. А потому, что иначе не могла. Потому что она видела лица девочек и знала, что они будут жить с этим кошмаром всегда. И она хотела, чтобы виновный хотя бы физически ощутил их боль — хотя бы малую её часть.

На следующий день её вызвал Громов и вручил приказ о переводе в убойный отдел. Там она проработала почти десять лет, пока её не уволили за «излишнюю жестокость» — уже по другому делу, уже сознательно.

Глава 1. Несчастный случай

Москва, настоящее время. Офис частного детектива Анны Ветровой на окраине города, второй этаж старого дома без лифта.

Анна Ветрова сидела за столом, который помнил ещё советские времена — массивный, с вытертой столешницей и въевшимися чернильными пятнами. На нём громоздились стопки папок, перевязанных бечёвкой, и несколько пожелтевших конвертов с надписью «Лично». За спиной у неё, на всю стену, тянулся стеллаж, забитый такими же папками. Это была её коллекция — дела, в которых она когда-то ошиблась. Не все, конечно, только те, что не давали ей спать по ночам. Их было тринадцать. Она не считала их трофеями — скорее, намёками на собственное несовершенство.

За окном моросил осенний дождь, серый и нудный, как бесконечная очередь в поликлинике. Анна уже третий час сидела над отчётом о краже, которую ей заказал владелец маленького магазина электроники. Дело было простым, скучным, почти оскорбительным для её квалификации — нашла вора за два дня, вернула товар, получила гонорар. Она давно перестала брать такие заказы, но в этом месяце не было ничего серьёзного, а аренда офиса кусалась. Тридцать восемь лет, бывший майор убойного отдела, а она сидит и пишет отчёт о воровстве пяти планшетов. Анна горько усмехнулась и отложила ручку.

Она подошла к стеллажу и провела пальцами по корешкам папок. Там были дела: «Невиновный», «Двойник», «Стекло», «Последний звонок»… Она знала каждое наизусть, каждое лицо, каждую ошибку. Но самой тяжёлой была та, что лежала на самой нижней полке, под замком — папка с пометкой «Архив-2016» и красным штампом «НС». Несчастный случай. Дело о мальчике, которого звали Витя Ковалёв. Ему было девять лет, он упал с балкона пятого этажа, и Анна тогда, еще, будучи майором, подписала заключение, что это был несчастный случай. Потому что улик не было. Потому что все указывало на то, что мальчик просто заигрался, залез на перила и сорвался. И потому что её тогда отвлекали другие, более важные дела.

Она не любила вспоминать об этом. Но иногда, когда дождь шумел особенно тоскливо, она доставала ту папку, перечитывала показания соседей, протоколы осмотра, фотографии с места происшествия. И каждый раз ей казалось, что она что-то упустила. Но что — понять не могла. Просто чувство, сосущее под ложечкой. Женская интуиция, как она называла это для себя, но никогда не признавала вслух.

Телефон на столе зажужжал — старый аппарат с дисковым набором, который она хранила как талисман. Анна нехотя подошла, сняла трубку.

— Слушаю.

— Здравствуйте, это Анна Ветрова, частный детектив?

Голос был мужским, усталым, с хрипотцой. Возраст — за пятьдесят, а может, и все шестьдесят. Анна мысленно одела говорящего: седые волосы, мятый пиджак, запах табака.

— Да, я вас слушаю.

— Меня зовут Виктор Ковалёв. Мы не знакомы, но... я знаю, что вы раньше были следователем. Вы вели дело моего сына. Вити.

Анна замерла. Мир за окном вдруг перестал существовать. Она слышала только собственное дыхание и гул в трубке.

— Я помню, — сказала она после паузы, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Дело пятилетней давности. Ваш сын... несчастный случай.

— Нет, — твёрдо сказал мужчина. Голос его дрогнул, но он взял себя в руки. — Я знаю, что вы тогда подписали заключение, и я не виню вас, потому что следствие проводили вы, а не я. Но я его отец. Я знаю своего сына. Витя не полез бы на перила. Он боялся высоты. Он даже на стул боялся вставать, чтобы лампочку вкрутить. А тут — балкон пятого этажа? Это невозможно.

Анна закрыла глаза. Она помнила: в показаниях соседей действительно говорилось, что мальчик был пугливым, но в деле было написано, что в тот день он остался дома один, родители на работе, и что он мог просто забыться в игре. Детская психология — они часто не осознают опасности. Так писала в заключении тогдашний психолог отдела.

— Мистер Ковалёв, — мягко начала Анна. — Я понимаю вашу боль. Но дело закрыто, все экспертизы проведены. Если у вас есть новые улики...

— Нет, новых улик у меня нет. Но у меня есть я. И моя память. Той ночью, когда это случилось, я был в командировке, а когда вернулся, уже было поздно — тело убрали, балкон опечатали, всё было решено. Но я разговаривал с соседкой, которая живёт напротив. Она сказала, что видела машину во дворе, чёрную, с тонированными стёклами. Она стояла там за час до того, как Витя упал. А потом уехала. В протоколе этого нет.

— Машина во дворе не является уликой, — сухо ответила Анна. — В Москве полно машин.

— Да, но соседка сказала, что из неё вышел мужчина и подошёл к нашему подъезду. У него был какой-то свёрток. Она не придала этому значения, потому что думала, что это кто-то из ремонтников. Но после, когда всё случилось, она вспомнила. Она боялась говорить тогда, потому что не хотела проблем. Но я нашёл её недавно, она живёт в Подмосковье теперь. И она мне это рассказала.

Анна открыла глаза и посмотрела на папку на нижней полке. «НС». «Несчастный случай». Внезапно ей стало холодно, хотя в офисе было тепло.

— Вы уверены, что она не перепутала дату?

— Абсолютно. Она знала Витю, часто видела его во дворе. Она помнит день, потому что у её внучки был день рождения, и она покупала торт. В тот самый вечер, когда всё случилось.

Анна помолчала. Она знала, что должна сказать этому отцу: «Дело закрыто, я не могу его возобновить, обратитесь в полицию, если считаете нужным». Но слова застревали в горле. Она сама была дочерью погибшего милиционера, она знала, что такое жить с несправедливостью, которая не нашла выхода.

— Мистер Ковалёв, — наконец сказала она. — Я не веду старых дел. Тем более тех, по которым я сама выносила решение. Это... неэтично.

В трубке повисла тяжелая тишина. Затем мужчина выдохнул — такой выдох, будто у него отняли последнюю надежду.

— Я понял. Простите, что побеспокоил. Всего хорошего.

Он уже хотел положить трубку, но Анна вдруг сказала:

— Подождите. Дайте мне номер соседки и адрес. Я посмотрю на дело... ещё раз. Без обещаний.

— Правда? — голос отца преобразился, в нём зазвенела почти детская радость. — Спасибо вам. Я всё напишу смс.

Он продиктовал данные, затем поблагодарил и повесил трубку. Анна долго сидела, глядя на аппарат. Она понимала, что ввязывается во что-то опасное. Если она ошиблась, если она пропустила убийство пять лет назад, это разрушит её профессиональную репутацию полностью. Но если она права, и мальчика убили, а она подписала «несчастный случай»... это сделает её соучастницей, пусть и невольной.

Она налила себе чай из завалявшегося термоса — чёрный, горький, без сахара. Сделала глоток, и он обжёг рот, но она не почувствовала боли. Вместо этого она достала ключ от нижнего ящика, открыла его и вытащила папку «Архив-2016».

Внутри были стандартные листы: протокол осмотра места происшествия, фото с балкона, план квартиры, показания соседей, заключения экспертов. Анна перелистнула на раздел с фотографиями. Качество было средним, цифровые снимки, сделанные тогда ещё не самым лучшим аппаратом. Несмотря на то, что балкон был небольшим и застеклённым, одна секция не имела остекления — именно через неё мальчик вышел наружу.

Перила были металлические, решётчатые, высотой около метра. Мальчик, девяти лет, ростом чуть выше метра двадцати, мог бы влезть на них, если бы очень захотел. Но зачем?

Анна вспомнила допрос соседей: никто не слышал криков, никто не видел самого падения. Только глухой удар внизу, в палисаднике. Тело обнаружили через час, когда соседка снизу вышла выкинуть мусор. Витя лежал на земле, голова неестественно вывернута, глаза открыты. Смерть наступила мгновенно.

Тогда Анна приехала на место, когда тело уже увезли. Она осмотрела балкон, измерила следы, но ничего подозрительного не нашла. Отпечатки обуви на перилах? Были, но они принадлежали самому мальчику — его кроссовки нашли в комнате, и они совпадали по рисунку. Следы борьбы? Нет. Какие-то посторонние волокна? Нет.

Но Анна помнила, что её напарник, Алексей, тогда сказал ей: «Смотри, тут странно. На перилах есть царапины, будто металл скребли чем-то острым. Но Витя не мог это сделать — у него ногти короткие». Анна тогда отмахнулась: «Царапины могли быть старыми, от ремонта, от птиц». Алексей кивнул, но в его глазах она увидела сомнение.

Через месяц Алексей погиб в перестрелке. И Анна, потрясённая его смертью, просто закрыла дело, поставила подпись и сдала в архив. Она не хотела вспоминать ту сцену — её напарник лежит на асфальте, в луже крови, а она держит его за руку и шепчет: «Не уходи, слышишь?» Но он ушёл.

И вот теперь отец мальчика позвонил, и старые раны открылись вновь.

Анна отложила папку и подошла к окну. Дождь всё лил, на стекле бежали мутные струи. Она вспомнила, как тогда, после подписания дела, она поехала к матери Вити — молодой женщине, которая сидела на кухне и смотрела в пустоту. Анна сказала ей: «Это несчастный случай, примите это». Мать кивнула, но её глаза были мёртвыми. Анна не выдержала, вышла из квартиры и разрыдалась в подъезде. Это был один из немногих разов, когда она плакала по работе.

Она всегда считала, что ошибки надо признавать и жить с ними. Но иногда ошибка — это не просто оплошность, это предательство. И Анна чувствовала, что предала Витю, его мать, его отца, и саму себя.

Она решила: завтра она съездит на тот адрес, поговорит с соседкой, которая видела чёрную машину. Но сначала — разобраться в деле заново, без эмоций, как будто она видит его впервые.

Сев за стол, она начала читать протоколы, начиная с первого листа. Внимательно, вдумчиво, словно это было новое дело. Она выписывала в блокнот все нестыковки, которые находила. Но ничего нового не всплывало — всё то же самое, что и пять лет назад.

И только когда она дошла до фотографий балкона в крупном плане, она задержалась на одном кадре. Это был крупный план перил справа, где были видны царапины, о которых говорил Алексей. Они шли не вертикально, как могло бы быть от ногтей или от того, что мальчик пытался зацепиться, а горизонтально — словно кто-то провёл чем-то металлическим вдоль прутьев. И на одном из прутьев была небольшая выпуклость, похожая на след от удара.

Анна приблизила фото, насколько позволял принт, и вдруг заметила: на нижней перекладине перил, с внешней стороны, был отпечаток. Не обуви, а скорее какой-то ткани — фактура была крупная, как у грубой куртки. Это не было отмечено в протоколе. Она помнила, что эксперт делал снимки, но не обратил на это внимания, потому что отпечаток был слабым и нечёткими.

Анна взяла лупу, которую всегда держала в ящике, и наклонилась над фотографией. Отпечаток действительно был. Но не детский. Взрослый. Кто-то взрослый стоял на нижней перекладине, держась за верхнюю, и опирался на перила. И этот кто-то оставил тканевой след.

Она почувствовала, как внутри всё сжалось. Если на перилах есть отпечаток взрослого человека, значит, взрослый был там, на балконе, в тот момент, когда Витя упал. Или перед падением. Или после. В любом случае, это меняло всё.

Анна быстро открыла компьютер и нашла электронную версию дела — она сканировала её несколько лет назад для своего архива. Она увеличила изображение, обработала контрастность, и чётко увидела: на внешней стороне нижней перекладины есть нечто, похожее на след обуви — правда, неполный, но с характерным рисунком протектора. Она сверила его с отпечатками обуви Вити — они не совпадали.

— Чёрт, — выдохнула она. — Чёрт, чёрт, чёрт.

Это означало, что она пропустила улику. Взрослый мужчина был на балконе. Если это был кто-то из соседей, он должен был это показать на допросе. Никто из соседей не признался, что был на балконе в тот день. Значит, это был посторонний. Или тот, кто не хотел признаваться.

Анна лихорадочно перебирала другие фотографии. Она нашла снимок с балкона, сделанный снизу, из палисадника. На нём виднелся край козырька, где были небольшие потёртости — словно кто-то опирался там, стоя на балконе, и тёрся о козырёк. Тогда она приняла это за старые следы от ремонта. Но сейчас, посмотрев внимательно, она увидела, что потёртости свежие — краска была содрана до металла, и на срезе не было окислов. Это случилось незадолго до осмотра.

Анна выпрямилась и откинулась на спинку стула. У неё перехватило дыхание. Она не просто ошиблась, она совершила профессиональную халатность, причём грубую. Или, что ещё хуже, её кто-то специально направил по ложному следу. Тогда, пять лет назад, она была слишком занята делом о серийном убийце, слишком уставшая, слишком рассеянная после гибели Алексея. Возможно, она подсознательно хотела поскорее закрыть это дело, чтобы не терзать себя новыми мыслями. И вот результат.

Время было уже за полночь. Дождь за окном усилился, забарабанил по стеклу. Анна не чувствовала усталости — адреналин вымыл всё. Она знала, что не сможет заснуть. Она взяла ключи от машины, надела плащ и вышла из офиса.

Улица была пустынной, фонари размазывали свет по мокрому асфальту. Она села в свою старенькую «Тойоту» и поехала в тот район, где жила семья Ковалёвых пять лет назад. Она помнила адрес: улица Строителей, дом 14, корпус 3. Она доехала за двадцать минут — город ночью был почти свободен.

Дом стоял всё тот же, панельная девятиэтажка с облупившейся штукатуркой. Двор был освещён лишь одним фонарём, который мигал, как больной. Анна припарковалась, вышла под дождь и подошла к подъезду. Пятый этаж, балкон, с которого упал Витя. Она подняла голову и вгляделась в темноту. Балкон был застеклён, и новые жильцы явно уже затянули его пластиком. Но в углу, там, где были перила, она разглядела силуэт — кто-то стоял на балконе. Или ей показалось?

Она моргнула, и в тот же миг фигура исчезла. Сердце забилось быстрее. Анна подошла ближе к подъезду, достала фонарик и направила луч на пятый этаж. Никого. Но в окне, рядом с балконной дверью, мелькнула тень, словно кто-то отошёл вглубь комнаты.

— Кто-то там, — прошептала она. — Или у меня уже крыша едет.

Она решила не лезть в подъезд — слишком рискованно, нет ордера, и если там живёт кто-то новый, ей придётся объяснять, кто она и зачем пришла в час ночи. Лучше подождать до утра и поговорить с соседкой, которая живёт напротив.