- -
- 100%
- +
— Садись, — Анфиса указала на деревянную лавку у стола. — Я чай заварю. Успокаивающий. Мелисса, душица, зверобой. Мозг успокаивает, нервы в порядок приводит. Тебе это надо — у тебя нервы как натянутые струны. Говорят, струны рвутся от напряжения. Твой голос — это струна, Вера.
Вера села. Она хотела спросить, откуда Анфиса знает её имя, но вместо этого просто смотрела, как старуха колдует над чайником, наливает воду, бросает щепотки трав. Она делала это медленно, с достоинством, как будто варить чай было священнодействием.
Наконец перед Верой оказалась дымящаяся кружка с мутной жидкостью. Трава пахла свежестью и горечью одновременно. Вера смотрела на кружку, но не брала её — она боялась. Она боялась, что это отравление, что её напоят каким-нибудь зельем, от которого она уснёт и очнётся без кошелька и без телефона. В большом городе этому учишься быстро.
Анфиса села напротив и, как будто прочитав мысли Веры, рассмеялась:
— Боишься, что я тебя напою? — она покачала головой. — В городе ты привыкла, что все тебя хотят обмануть. А я тебя не обманываю. Я тебя спасаю. Но ты ещё не знаешь, от чего.
Вера достала блокнот и написала дрожащей рукой: «Как вы знаете моё имя?»
Анфиса посмотрела на лист и усмехнулась:
— А я не знаю твоего имени, голубушка. Я просто так сказала. На удачу. Но ты подтвердила — значит, угадала. Это не магия, это внимательность. Ты заходишь — я вижу дорогую одежду, городскую обувь, а в глазах — паника. В мою дверь городские стучат только в одном случае — когда им больше некуда идти. А женщина твоего возраста, без мужа, без детей — судя по кольцу на пальце, — приходит к бабке в деревню только по одной причине: она потеряла что-то очень важное. У тебя потеря голоса. Я права?
Вера кивнула, чувствуя, как внутри неё смешиваются раздражение и удивление. Старуха была логичной, до противного логичной. Никакой магии — просто наблюдательность.
— Правильно, — кивнула Анфиса. — Ты потеряла голос, а врачи развели руками. Психогенная афония, да? — она произнесла слово с трудом, как будто оно было чужеродным для её языка. — Я таких много видела. Городские женщины приезжают, когда у них всё внутри закручено, как пружина. Говорят, говорят, говорят — а потом раз, и язык отнимается. Потому что сказать правду не могут, а ложь лить устали.
Вера хотела возразить — что она не врёт, что она всегда говорит правду, всегда честна — но почему-то слова застряли в горле. На самом деле она знала, что врёт. Каждый день. Шефу — что проект будет сдан в срок. Коллегам — что она в порядке. Матери — что у неё всё хорошо. Она врала так долго и так искусно, что сама перестала замечать грань между правдой и выдумкой.
— Ты мне вот что скажи, — Анфиса наклонилась вперёд. — Ты когда последний раз была в тишине? Не в городе, где все спят, а ты сидишь за чертежами. А в настоящей тишине — где только ветер, да птицы, да твоё собственное дыхание?
Вера задумалась. Она не могла вспомнить. Всю свою сознательную жизнь она жила в шуме: сначала общежитие, потом коммуналка, потом шумный район, потом работа, метро, созвоны, коллеги. Даже когда она оставалась одна в квартире, она включала телевизор или музыку — чтобы не слышать пустоту. Пустота её пугала.
— Не помнишь, — Анфиса вздохнула. — Потому что ты бежишь от тишины, как от чумы. А тишина — она друг, если с ней подружиться. Но ты с ней не дружишь. Ты боишься её. И поэтому она взяла тебя за горло. Не ты её, она тебя.
Вера нахмурилась. Это звучало как метафора, но какая-то слишком простая, почти пошлая. Она приехала сюда за практическим советом, а не за философией.
Она написала: «Мне нужно вернуть голос к завтрашнему утру. У меня защита проекта. Это срочно».
Анфиса прочитала, скривилась:
— К завтрашнему утру? Ты, голубушка, много хочешь. Я не волшебница. Голос не вернётся по щелчку пальцев. Хотя... есть одно средство, — она задумчиво посмотрела в стену. — Старый, древний способ. Но он не всем подходит.
— Какой? — Вера быстро написала. Она готова была на всё.
— Заговор. — Анфиса произнесла это слово так просто, как будто речь шла о рецепте блинов. — Я прошепчу над тобой древние слова, выпьешь настой, и через три дня голос вернётся.
Три дня. У Веры нет трёх дней. У неё есть до завтрашнего утра. Она яростно покачала головой, замахала руками, показывая, что три дня — это слишком долго.
— Другого нет, — отрезала Анфиса. — Я не шарлатанка, Вера. Я не буду тебе обещать чудо, которого нет. Это не магия, это сила природы. Организм должен перестроиться. Три дня — минимальный срок. Если хочешь — попробуем. Не хочешь — поезжай обратно в свой город, пей таблетки, ходи к психологам. Может, через месяц заговоришь.
Месяц. Слово ударило Веру как пощёчина. Месяц без голоса — это крах карьеры. Месяц без голоса — это потеря контрактов, это увольнение, это нищета. Она не могла себе этого позволить. Она смотрела на Анфису, и внутри неё боролись два чувства: отчаяние, готовое ухватиться за любую соломинку, и гордость, которая кричала, что она не должна сидеть у какой-то бабки в деревне и просить о заговоре.
Но гордость проиграла. Вера сжала зубы, сглотнула и написала: «Делайте».
Анфиса кивнула, встала из-за стола и начала собирать какие-то травы. Она двигалась по комнате с той медленной грацией, которая бывает только у очень старых людей, привыкших делать каждое движение осмысленно. Она смешивала в ступке сухие листья, что-то шептала, перетирала в порошок. Вера сидела и смотрела на неё, как заворожённая.
Процесс занял около часа. Наконец Анфиса поставила перед Верой стакан с тёмной, почти чёрной жидкостью, которая пахла горелой землёй и дымом.
— Пей, — сказала она. — И не вздумай морщиться. Это горькое, но чистое. Выпьешь — закрой глаза и молчи. Не пытайся думать о голосе, не пытайся заговорить. Просто сиди и слушай.
Вера взяла стакан. Жидкость была тёплой и действительно горькой — такой горькой, что на глазах выступили слёзы. Она выпила всё до дна, зажмурилась и откинулась на спинку лавки.
— Теперь сиди, — повторила Анфиса. — Я почитаю.
Она начала что-то шептать — старые, тягучие слова, которые Вера не могла разобрать. Это был не русский, не церковнославянский, а какой-то другой язык, гортанный и плавный одновременно. Она чувствовала, как слова обтекают её, как они входят в уши и оседают где-то в груди, тяжёлые и горячие.
Минут через пятнадцать Анфиса замолчала. Вера открыла глаза. В комнате было тихо, только лампада потрескивала.
— Ну что, — спросила старуха. — Попробуй сказать.
Вера сглотнула, напряглась, открыла рот. Из горла вырвался тот же хриплый, мышиный шёпот, который был с самого утра. Никакого голоса. Ничего.
Она посмотрела на Анфису с ужасом. Та покачала головой:
— Не хочет твой голос возвращаться. Значит, не время. Не готова ты.
— Но как?! — написала Вера с яростью. — Вы обещали!
— Ничего я не обещала, — спокойно ответила Анфиса. — Я сказала «может быть». А может быть — не судьба. Ты не готова слушать. Ты хочешь только говорить. Но зачем тебе голос, если у тебя нет ушей?
Вера вскочила с лавки, чуть не опрокинув стакан. Гнев захлестнул её с такой силой, что она забыла о своей немоте. Она хотела крикнуть, что эта старуха — мошенница, что она зря потеряла вечер и деньги (хотя Анфиса ещё не взяла с неё ни копейки), что она сейчас уйдёт и больше никогда не вернётся.
Она выбежала из дома, хлопнув дверью. На улице было темно, фонари не горели, только свет из окон Анфисы падал на дорожку. Вера пошла обратно к станции, шагая по тёмной деревенской дороге, и внутри неё бушевал шторм.
Она шла и думала: «Какая же я дура. Умная, образованная женщина, а поехала к какой-то деревенской знахарке. Надеялась на чудо. Чудес не бывает. Чудеса — это детские сказки».
Она дошла до станции, но электричка была только через час. Вера села на скамейку на платформе, где было пусто и темно, и, глядя на редкие огоньки деревни, вдруг почувствовала странное, холодное спокойствие. Она была одна в этом мире, без голоса, без поддержки, и только от неё зависело, что будет дальше.
Она открыла телефон и написала в поисковике: «психолог Москва, срочный приём». Ей нужно было профессиональное лечение. Врачи сказали «психогенная афония», значит, нужен психолог. Она найдёт специалиста, который поможет ей заговорить. И сделает это за один день. У неё нет выбора.
Она выбрала клинику в центре, с пометкой «круглосуточный приём», и записалась на завтрашнее утро — семь часов утра, перед работой. Семь часов — это рано, но у неё нет времени ждать.
Электричка пришла. Вера села, доехала до города, вызвала такси и вернулась в свою пустую квартиру. Было уже за полночь. Она разделась, легла на кровать и закрыла глаза. Голова гудела от травяного настоя и бессонницы.
Она проснулась в пять утра, чувствуя себя разбитой. Быстро привела себя в порядок и поехала к психологу.
Кабинет был современным — мягкие кресла, аквариум с рыбками, успокаивающая музыка. Психолог, молодой человек с бородкой и внимательными глазами, смотрел на неё с сочувствием.
— Расскажите, что случилось, — сказал он мягко.
Вера села, взяла блокнот и начала писать. Она написала всё: как потеряла голос, что говорят врачи, про стресс, про работу, про мать. Она писала быстро, нервно, и её рука дрожала.
Психолог читал, кивал, иногда задавал уточняющие вопросы, на которые она отвечала записками. Через час он откинулся на спинку кресла и сказал:
— Я понимаю ваше состояние. Вы находитесь в хроническом стрессе. Ваш организм просто не выдерживает постоянного напряжения. Голос — это ваше оружие, ваш инструмент влияния. Когда вы перестаёте контролировать ситуацию, ваш мозг «отключает» это оружие, чтобы вы не навредили себе и другим. Это защитный механизм.
— Как вернуть его? — написала Вера.
— Нужно снять стресс. В вашем случае — взять отпуск, выдохнуть, переключиться. Голос вернётся сам, когда вы успокоитесь. Но это не быстрый процесс. Неделя, месяц...
— У меня нет недели! — Вера почти кричала, но крик был беззвучным, только её лицо исказилось в гримасе. — Мне нужно завтра!
— Я не могу дать вам волшебную таблетку, — развёл руками психолог. — Это не физиология, это психика. Психике нужно время. Вы слишком долго молчали внутренне, и теперь это проявилось внешне.
Вера встала. Ей захотелось разбить аквариум с рыбками, потому что эти рыбки плавали в своей маленькой тишине и были довольны. Она хотела шума, она хотела крика, но могла только хлопнуть дверью — громко, с треском, так, чтобы психолог вздрогнул.
Она вышла из кабинета, сжимая в руках направление на курс терапии, который она не сможет пройти, и зашагала по улице. Время было около девяти утра. Она должна быть в офисе. У неё есть одно утро, чтобы доказать, что она может работать без голоса.
Она пришла в бюро. Коллеги уже были на местах. Степан Ильич подошёл к ней, как только она появилась в коридоре.
— Вера, ну как? — спросил он.
Она покачала головой и протянула ему записку: «Голоса нет. Но я могу работать текстом. Дайте мне шанс. Я подготовлю презентацию с комментариями, выведу на экран».
Степан Ильич вздохнул и сказал:
— Ладно, попробуйте. Но если к обеду ничего не изменится, я буду вынужден заменить вас.
Вера кивнула и прошла в свой кабинет. Она села за стол, включила компьютер и начала работать. Она редактировала презентацию, писала заметки, готовила вопросы и ответы. Всё это молча. Она не могла говорить, но она могла делать, и это было её единственным спасением.
В одиннадцать утра ей пришло сообщение от матери: «Верочка, я уже в поезде. Буду у тебя в два часа. Я очень волнуюсь».
Вера посмотрела на экран и почувствовала, как внутри неё всё сжалось. В два часа приедет мать. А она всё ещё немая. Как она объяснит? Как она скажет, что не может говорить? Что она будет делать, когда мать увидит её и начнёт задавать вопросы?
Она закрыла глаза, и в этот момент в дверь постучали. Вошёл Паша.
— Вера Павловна, — сказал он тихо. — У меня есть идея. Я могу попробовать защищать проект вместо вас. Если вы напишете всё, что нужно сказать, я прочитаю. Я подготовлюсь. Я не подведу.
Вера посмотрела на него. Он стоял, немного сутулый, с вечно взлохмаченными волосами, и в его глазах была искренняя, почти мальчишеская готовность помочь. Она вдруг поняла, что за все эти годы она никогда не видела его по-настоящему — она просто отдавала ему указания, и он их выполнял. Он был для неё инструментом, как молоток или карандаш. Но сейчас он предлагал ей руку помощи.
Она взяла блокнот и написала: «Ты уверен? Ты знаешь проект?»
— Я знаю, — сказал Паша. — Я смотрел все ваши чертежи. Я могу повторить вашу логику. Ну, почти. Может, не так красиво, как вы, но инвесторы увидят, что мы работаем.
Вера смотрела на него и думала. Это был риск. Если Паша облажается — проект провалится. Но если она сама выйдет к инвесторам и не сможет говорить — это будет ещё хуже. Может быть, Паша — её единственный шанс.
Она кивнула и написала: «Тогда мы готовимся вместе. Завтра в девять ты выступаешь. Я пишу текст, ты читаешь. Мы сделаем это».
Паша улыбнулся, широко и искренне, и сказал:
— Спасибо, Вера Павловна. Я не подведу.
Она улыбнулась ему в ответ — впервые за долгое время, настоящей, тёплой улыбкой. Она не могла сказать ему «спасибо», но она показала ему это глазами.
Весь день они просидели вместе, готовясь к защите. Вера писала текст, Паша перечитывал, отрабатывал интонации, запоминал технические детали. Они работали как часы — слаженно, без лишних слов. И Вера вдруг осознала, что этот день без голоса был для неё самым продуктивным днём за последние месяцы. Она не отвлекалась на пустую болтовню, она не перебивала Пашу — она слушала его вопросы и отвечала на них письменно, чётко и по делу.
К шести вечера они закончили. Вера чувствовала себя уставшей, но какой-то странно умиротворённой.
— Вера Павловна, — сказал Паша, собираясь уходить. — Вы знаете, я никогда не слышал вас так долго. То есть я не слышал вашего голоса, но я слышал ваши мысли. Они очень... чёткие. Спокойные. Раньше вы всегда говорили так быстро, что я не успевал понять. А сейчас я всё понимаю.
Вера замерла. Она не знала, что сказать. Она никогда не думала о том, как её голос влияет на других. Она думала только о том, как он помогает ей добиваться своего.
Она написала: «Спасибо, Паша. Ты хороший стажёр. Очень хороший».
Паша покраснел, улыбнулся и вышел.
Вера осталась одна в кабинете. Она посмотрела на часы — половина седьмого. Через полтора часа приедет мать. Она не знала, как встретит её. Она не знала, как объяснит. Но она знала одно: она больше не будет врать. Она скажет правду — даже если для этого нужно будет писать на бумаге.
Она поехала домой. Дорога в метро была привычной, шумной, но Вера вдруг заметила, что она не злится на людей. Она слушала их голоса — чужие, громкие, неразборчивые — и не чувствовала раздражения. Она чувствовала что-то другое: любопытство. О чём они говорят? Что они чувствуют? Как они живут в этом шуме?
Она вышла из метро, подошла к дому и увидела мать — она стояла у подъезда с сумкой в руках, в своём старом пальто, с тревожным лицом.
— Верочка! — мать бросилась к ней. — Доченька, я так волновалась! Ты не отвечала на звонки, я думала, что...
Вера подняла руку, останавливая её. Она достала блокнот и написала: «Мам, я не могу говорить. Потеряла голос. Это из-за стресса. Врачи сказали, что скоро пройдёт. Но сейчас я пишу».
Мать прочитала и побледнела. Она схватилась за сердце, на её глазах выступили слёзы.
— Верочка, что? Как? Почему? — она говорила быстро, испуганно. — Ты такая бледная, ты не ешь, ты работаешь как лошадь, я же тебе говорила!
Вера обняла мать. Она прижала её к себе, чувствуя, как та дрожит. Она хотела сказать: «Всё будет хорошо, мам». Но не могла. Вместо этого она просто держала её в объятиях, пока мать не успокоилась.
Они поднялись в квартиру. Вера налила чай, поставила на стол печенье. Мать сидела и смотрела на неё с таким выражением, что Вере стало не по себе.
— Верочка, — начала мать медленно. — Я приехала сказать тебе кое-что важное. Я ходила к врачам. У меня... у меня нашли опухоль. Не знаю, злокачественная или нет. Но я хочу, чтобы ты знала. Я хочу, чтобы ты была рядом.
Вера замерла. Все звуки мира исчезли — не её голос, а весь мир вокруг неё. Она слышала только тишину, которая звенела в ушах. Её мать больна. Её мать, которая звонила каждое утро и которую она сбрасывала. Её мать, которая хотела говорить с ней о чём-то важном, но у неё, у Веры, не было времени.
Слёзы потекли по щекам Веры — беззвучные, горячие, бесконечные. Она обняла мать и зарылась лицом в её плечо.
— Я больше не буду сбрасывать, — хотела сказать она. — Я буду слушать. Я всегда буду слушать.
Но голос молчал. И впервые в жизни Вера была благодарна этой тишине — потому что в ней она могла слышать сердце матери, её прерывистое дыхание, её страх. В тишине она стала слышать то, чего никогда не слышала в шуме.
Они сидели так до позднего вечера — две женщины в тихой квартире, и слёзы текли у обеих. Вера написала матери: «Мы справимся, мам. Я с тобой. Я всегда буду с тобой».
Мать прочитала, улыбнулась сквозь слёзы и сказала:
— Спасибо, дочка.
И в этот момент — когда Вера вдруг поняла, что её мать может умереть, а она, Вера, почти не знает её настоящей — она осознала, что голос — это не самое важное. Самое важное — быть рядом. Слышать. Понимать. Даже без слов.
Она легла спать рано, впервые за много месяцев, не заглядывая в чертежи. Она просто лежала и слушала дыхание матери в соседней комнате. Она думала о завтрашней защите, о Паше, о проекте, о голосе, который всё ещё молчал. Но в ней появилось странное спокойствие — чувство, которое она не испытывала годами.
«Если я не заговорю завтра, — думала она, засыпая. — Если я потеряю работу, если я потеряю всё — у меня будет мать. И я буду её слушать. И это будет главное».
Она закрыла глаза и провалилась в глубокий, спокойный сон.
На следующее утро она проснулась с чувством, что за ночь что-то изменилось. Она открыла рот и попыталась сказать: «Доброе утро». И снова вырвался лишь хрип. Но она не расстроилась. Она просто улыбнулась своему отражению в зеркале.
«Ничего, — подумала она. — Я ещё не всё сказала. У меня ещё есть время».
Она оделась, собралась, оставила матери записку с планом дня и поехала в офис. Там её ждала защита. Там её ждал Паша. И там её ждал Степан Ильич, который уже сомневался, что она сможет выполнить свою работу.
Она вошла в переговорную. Все были в сборе. Паша стоял у проектора, бледный, но собранный. Степан Ильич сидел во главе стола и смотрел на часы.
— Вера, — сказал он. — У вас есть голос?
Вера покачала головой.
— Тогда, — он вздохнул, — я прошу вас покинуть совещание. Паша заменит вас. Мы справимся.
Вера посмотрела на Пашу. Тот кивнул ей, его руки тряслись, но в глазах была решимость. Вера улыбнулась ему, ободряюще, как улыбаются ученику перед экзаменом. Потом она повернулась и вышла из переговорной, оставляя им свою работу, свои чертежи, свою мечту — без своего голоса.
Она стояла в коридоре, прислонившись к стене, и слушала, как через закрытую дверь доносится голос Паши — неуверенный, но старательный, — который защищает её проект.
И в этот момент она вдруг поняла: она всегда была одна в этом шуме. Она не слышала других, потому что говорила слишком громко. Но сейчас, когда она замолчала, мир начал говорить с ней. И этот разговор был важнее всех её чертежей.
Глава 4. Цена тишины
Коридор за переговорной был таким же, как всегда — белые стены, серый линолеум, запах офисной бумаги и дешёвого кофе из автомата. Вера стояла здесь уже двадцать минут, прислонившись спиной к стене, и слушала, как через дверь доносится приглушённый голос Паши. Сначала он звучал неуверенно, с запинками, но постепенно набирал обороты. Она слышала, как он рассказывает об акустических панелях, о расчётах звукопоглощения, о толщине стеклопакетов. Всё правильно. Всё так, как она учила его вчера.
Она закрыла глаза и позволила себе короткую, украденную минуту гордости. Может быть, стажёр и не такой безнадёжный. Может быть, она зря на него кричала все эти месяцы. Может быть, он способен на большее, чем просто перекладывать бумаги и задавать глупые вопросы.
Голос Паши внутри переговорной вдруг изменился. Он стал быстрее, нервнее, с лёгкой дрожью. Вера открыла глаза и прислушалась. Что-то пошло не так. Она слышала, как он запинается на слове "коэффициент", как замолкает на мгновение, как потом начинает говорить слишком быстро, сбивчиво, пытаясь загладить свою неуверенность.
— …и коэффициент звукопоглощения для стен третьего этажа составляет… — голос Паши дрогнул. — …составляет… ну, мы рассчитали его как 0,85, но… но, возможно, здесь есть небольшая погрешность…
Вера напряглась. 0,85? Это было неправильно. Для стен третьего этажа, где должны были находиться переговорные комнаты с высокими потолками, коэффициент должен был быть 0,92. Разница в семь сотых — это катастрофа. Это означало, что звукоизоляция не будет работать на нужной частоте, и инвесторы, если они разбираются в акустике, сразу заметят ошибку.
Она хотела ворваться в переговорную. Хотела схватить маркер, подбежать к доске, исправить цифру. Но её ноги приросли к полу. Она смотрела на дверь и понимала, что если она войдёт сейчас, это будет выглядеть как паника. Это будет выглядеть как подтверждение того, что она не доверяет Паше, что она не верит в его способности. Это подорвёт его авторитет в глазах инвесторов.
Но если она не войдёт, ошибка будет утверждена.
Вера сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Она стояла в коридоре и слушала, как рушится её работа, её проект, её год жизни. Голос Паши внутри переговорной продолжал звучать, но теперь он был для неё как шум ломающегося стекла.
Она сделала шаг к двери, потом остановилась. Нельзя. Нельзя входить. Паша должен справиться сам. Или провалиться сам. Это его час. Это его ошибка. Или её ошибка. Она не могла понять, чья вина была больше — её, что она доверила защиту стажёру, или его, что он не перепроверил расчёты.
Тишина внутри переговорной стала напряжённой. Вера слышала, как кто-то из инвесторов задал вопрос, как Паша замялся и начал что-то мямлить. Она закрыла глаза и снова открыла. Внутри неё всё кричало, но снаружи было безмолвно.
Через пятнадцать минут дверь переговорной открылась. Инвесторы вышли первыми — трое мужчин в дорогих костюмах, с серьёзными лицами. Они не смотрели на Веру, стоящую в коридоре. Они шли к лифту, переговариваясь вполголоса, и по их интонациям Вера поняла: проект им не понравился.
За ними вышел Степан Ильич. Его лицо было красным, как у человека, который только что сдержал крик, но готов был взорваться в любую секунду. Он прошёл мимо Веры, даже не взглянув на неё, и бросил на ходу:
— В мой кабинет. Через пять минут.
Последним вышел Паша. Он был бледен, его глаза были красными, как будто он только что плакал, хотя он не плакал — он просто не мог смотреть на Веру. Он стоял у двери, сжимая в руках листы с чертежами, и смотрел в пол.
— Вера Павловна, я… — начал он, но не закончил, потому что Вера подняла руку.
Она не могла говорить, но она могла смотреть. И она смотрела на Пашу с таким выражением, которое он не мог расшифровать. Это не был гнев. Это была усталость. Глубокая, холодная, беспросветная усталость от того, что всё пошло не так, и она ничего не может изменить.
Она взяла его за руку, сжала на мгновение, потом отпустила и пошла в сторону кабинета Степана Ильича.
Кабинет шефа находился в конце коридора, за двойной стеклянной дверью, которая символизировала его статус. Вера вошла, закрыла за собой дверь и села в кресло для посетителей. Степан Ильич стоял у окна, спиной к ней, смотрел на город, который в этом сером осеннем свете выглядел как лабиринт бетонных коробок.