Беседка для Парижа

Глава 7. Чертежи на песке

Росарио, февраль 1975 года

Лето в тот год было таким щедрым на солнце, что казалось, будто сама природа пытается компенсировать сгущающийся мрак в газетах. Февральское солнце плавило асфальт, и он становился таким мягким, что каблуки девушек оставляли на нём глубокие следы. Воздух, пропитанный влажностью с реки, был настолько густым и плотным, что становилось тяжело дышать. В такие дни город замирал: к полудню жалюзи опускались, улицы вымирали, и единственным спасением становилась Парана.

Компания расположилась на берегу реки, в «дикой» части набережной, где ивы склоняли свои плакучие ветви к самой воде, пряча влюблённых и бунтарей от посторонних глаз. Это было их место — маленький зелёный карман вдали от городского шума, но достаточно близко, чтобы слышать низкие, протяжные гудки барж, идущих вниз по течению к Буэнос-Айресу. Здесь от реки всегда тянуло тиной и йодом, а в воздухе стоял сладкий, маслянистый дым asado.

Матео лежал на траве, закинув руки за голову. Сквозь листву ивы пробивались солнечные зайчики, рисуя на его лице подвижные узоры. Он закрыл глаза, но не от солнца, а от переполнявшего его покоя. Рядом с ним, подогнув под себя ноги, сидела Элена. На ней было лёгкое светлое платье, и она пахла речной водой и тем особенным, тёплым запахом, который бывает только у кожи, нагретой солнцем.

Она читала вслух Борхеса: «…Любовь — это чувствовать, что тебя коснулась судьба …». Матео не вслушивался в слова. Он слушал музыку её голоса — чуть хрипловатого, низкого, обволакивающего, как мёд. Ему казалось, что до встречи с ней он жил в чёрно-белом немом кино, и только сейчас кто-то включил звук и цвет.

— Ты засыпаешь, arquitecto, — Элена легонько коснулась его щеки травинкой, прерывая чтение.

— Я не сплю, — улыбнулся Матео, не открывая глаз. — Я запоминаю.

— Что именно?

— Этот момент. Запах реки. Твой голос. Вонь от сигарет Чеко.

— Эй! — раздался возмущённый крик со стороны костра. — Это не вонь, это аромат свободы, друг мой! И вообще, кто, если не я, накормит вас лучшим асадо в провинции Санта-Фе?

Чеко, друг детства Матео, был его полной противоположностью: невысокий, коренастый, с вечно всклокоченной чёрной шевелюрой и глазами, в которых горел неугасимый огонь беспокойства. Он не мог сидеть на месте. Он танцевал вокруг самодельного мангала, яростно ворочая куски мяса на решётке, и одновременно спорил с хрипящим радиоприёмником.

— Слышали? — кричал он, размахивая щипцами как дирижёрской палочкой. — Они снова подняли цены на бензин! Но ничего, хорошее вино исправляет любые ошибки правительства.

— Оставь их в покое, Чеко, — раздался спокойный, но твёрдый голос.

София, старшая сестра Элены, сидела на складном стульчике чуть поодаль, в самой густой тени. Она держала на коленях деревянную доску и нарезала помидоры с такой решительностью, словно это были головы политических врагов. София была старше Элены всего на пять лет, но выглядела гораздо взрослее. Между её бровей залегла вечная морщинка тревоги, будто она всё время ждала беды. Она была якорем, который удерживал их маленькую лодку на земле, пока Элена и Матео витали в облаках.

— Они влюблены, Софи! — Чеко подмигнул ей, откупоривая бутылку красного вина. Пробка вылетела с весёлым хлопком. — Влюблённым не нужно мясо, они питаются святым духом и поцелуями. Хотя, глядя на Матео, я бы сказал, что ему не помешает стейк с кровью. Ты слишком тощий, брат. Тебя ветром сдует с твоих строительных лесов.

Матео наконец сел и потянулся, хрустнув суставами.

— Зато я умею слушать, в отличие от некоторых ораторов.

— Слушать — это опасно, — Чеко вдруг стал серьёзным, его лицо на секунду потемнело. — Сейчас такое время, Матео, когда нужно говорить. Громко. Иначе нас всех заткнут.

Элена вдруг закашлялась. Сначала тихо, потом сильнее. Звук был сухим, каркающим, страшным на фоне идиллического пейзажа. Она прижала белый платок к губам, её плечи напряглись и судорожно вздрагивали.

Смех мгновенно исчез. Мир замер. София бросила нож, она оказалась рядом с сестрой быстрее, чем кто-либо успел моргнуть.

— Воды, — скомандовала она, и в её голосе зазвенела сталь генерала на поле боя. — Матео, дай ей воды. Быстро! Дыши, Элена. Медленно. Вдох... выдох....

Матео растерянно протянул фляжку, чувствуя, как ледяной страх сжимает его собственные лёгкие. Он видел, как стремительно побледнела Элена, как вокруг её губ легла синеватая тень, делая лицо похожим на маску.

Это был «секрет», о котором София предупредила его шёпотом ещё месяц назад, схватив за локоть в коридоре: «У неё слабое сердце, Матео. Врождённый порок. Любое волнение, любая сильная нагрузка... Ты должен беречь её как хрустальную вазу. Если ты разобьёшь её — я тебя убью».

Элена сделала глоток. Ещё один. Её тонкие пальцы, сжимавшие фляжку, побелели. Краска медленно, неохотно начала возвращаться к щекам. Она опустила платок и виновато улыбнулась, глядя на испуганные лица друзей.

— Ну вот, испортила вечеринку, — прошептала она, и голос её дрожал. — Софи, перестань смотреть на меня как на умирающую. Просто поперхнулась дымом.

— Ты не поперхнулась, — жёстко сказала София. Она поправила плед на плечах сестры, хотя жара стояла невыносимая. — Тебе нельзя сидеть на солнцепёке. И эти твои танцы вчера... Я говорила тебе.

— Я в порядке, — Элена мягко перехватила руку сестры, останавливая поток упрёков. Но посмотрела она на Матео.

В её огромных тёмных глазах была немая просьба: не пугайся. Не уходи. Не делай из меня инвалида. Люби меня живую. Матео понял. Он выдохнул, прогоняя страх, и придвинулся ближе. Обнял её за плечи, чувствуя сквозь тонкую ткань платья, какая она хрупкая.

— Мясо горит, Чеко, — спокойно сказал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и буднично. — Если ты испортишь асадо, я расскажу всем, что ты тайком слушаешь американскую попсу вместо патриотических маршей.

Напряжение спало. Чеко с нарочитым, театральным ужасом бросился к решётке, спасая ужин. София ещё минуту сверлила Элену тяжёлым взглядом, проверяя, действительно ли опасность миновала, но потом вернулась к салату. Хотя руки её всё ещё мелко подрагивали, когда она брала помидоры.

Вечер опустился на реку синим туманом. Воздух наполнился запахом дыма, жареного мяса и ночной свежести. Они ели сочное асадо, пачкая пальцы, пили терпкое вино из пластиковых стаканчиков и говорили обо всём на свете, кроме политики и болезней. Чеко рассказывал неприличные анекдоты про министров, София жаловалась на цены на рынке, а Матео держал руку Элены в своей и боялся отпустить даже на секунду.

Когда совсем стемнело, и на другом берегу, в провинции Энтре-Риос, зажглись редкие огни, Элена положила голову ему на плечо.

— О чём ты думаешь? — спросила она тихо, глядя на тёмную воду, несущуюся мимо.

— Я думаю о доме, — сказал Матео. — Не о квартире, которую я снимаю. О настоящем доме. Нашем доме.

Элена подняла голову, заглядывая ему в лицо.

— Какой он?

— С большими окнами, — Матео говорил и сам видел этот дом. — Чтобы ты могла видеть сад, даже не вставая с кресла. Там будет тихо. И там будет беседка.

— Беседка? — Элена улыбнулась уголками губ.

— Да. Увитая виноградом. Белая. Чтобы там была тень, и мы могли пить чай по утрам, и София не ворчала, что тебе вредно солнце. Я посажу там жасмин, чтобы пахло так же, как сейчас.

Элена засмеялась, тихо и счастливо.

— Это хорошая мечта, Матео.

— Это не мечта, — он сжал её тонкие пальцы, чувствуя каждую косточку. — Это план. Я уже внёс залог. Я нашёл старый дом в Arroyito. Настоящую развалюху, Эль. Окна заколочены, штукатурка осыпается, внутри, наверное, живут привидения. Но стены… стены крепкие, довоенные. Кирпич звенит, как колокол. Мы вычистим оттуда тлен, покрасим стены в белый, и это будет наша крепость. Где ничего плохого с нами не случится.

Со стороны костра донёсся голос Чеко. Он уже изрядно выпил и теперь, размахивая полупустым стаканом, провозгласил тост, обращаясь к звёздам:

— За будущее! Пусть оно будет таким, каким мы его построим своими руками, а не таким, какое нам навязывают эти ублюдки в погонах!

— За будущее, — эхом отозвалась Элена.

Матео чокнулся с ней пластиковым стаканчиком.

— За дом, — прошептал он.

В тот момент, под стрекот цикад и пьянящий запах жасмина, им казалось, что у них в запасе целая вечность. Только София не пила. Она сидела в темноте, глядя на огонь, и в её глазах отражались не звёзды, а угли костра, похожие на догорающие руины.

Глава 8. Танго цвета хакаранды

Росарио, октябрь 1975 года

Октябрь 1975-го сошёл с ума. Он обрушился на Росарио фиолетовым штормом цветения хакаранды, затопив улицы лепестками, которые хрустели под ногами и пахли сладкой, пьянящей истомой. В воздухе смешались запахи влажной реки, горячего асфальта и дыма от сотен parrillas, жаровен, разбросанных по всему городу.

Свадьбу праздновали в саду клуба «Регатас», на самом берегу Параны. Это было то настоящее аргентинское застолье, которое начинается в полдень и грозит перетечь в завтрак следующего дня. Длинные столы, сдвинутые в один бесконечный ряд под раскидистыми деревьями, ломились от изобилия. Огромные блюда с empanadas — золотистыми, сочными пирожками, из которых при укусе брызгал горячий бульон; горы chorizo и кровяной колбасы morcilla; и, конечно, король стола — asado a la estaca. Целые туши ягнят, распятые на крестах вокруг открытого огня, томились там часами, пока мясо не начинало само отставать от костей, пропитываясь дымком кебрачо.

Матео сидел во главе стола, ослабив узел галстука, и чувствовал себя пьяным, хотя едва пригубил вино. Он был пьян Эленой. Она сидела рядом, ослепительная в своей белизне на фоне буйной зелени сада. В её тёмных кудрях запутались фиолетовые лепестки, упавшие с деревьев, и это казалось лучшим украшением, чем любые бриллианты. Она смеялась, запрокинув голову, и её смех перекрывал звон посуды, крики детей и гулкий стук ножей о тарелки.

— Ешь, тощий, — Роберто, сидевший справа, подложил Матео огромный кусок сочной говядины. — Тебе нужны силы. Женатый человек должен быть крепким, как фундамент.

Жена Роберто, Лусия, красивая той особенной, светящейся красотой женщины на шестом месяце беременности, ласково шлёпнула мужа по руке:

— Оставь его в покое, Роберто. Видишь, он питается любовью.

— Любовь — это прекрасно, mi amor, — подмигнул Роберто, наливая себе рубиновый мальбек, который медленно стекал по стенкам бокала. — Но хороший стейк делает любовь гораздо устойчивее.

Где-то на другом конце стола гремел Чеко. Он был стихией. Его пиджак давно висел на спинке стула, рукава рубашки были закатаны до локтей, открывая жилистые руки, а верхние пуговицы расстёгнуты. Он был взъерошен, громок и казался воплощением хаоса. Он перескакивал от одной группы гостей к другой, подливая вино, целуя тётушек, споря с дядей Элены о футболе — «Ньюэллс» или «Сентраль»? — и размахивая куском хлеба.

— Внимание! Atención! — заорал Чеко. Он схватил бокал и вскочил на стул, качнулся, но устоял, сияя улыбкой.

— Я хочу выпить за архитектуру! Потому что только Великий Архитектор там, наверху, — он ткнул пальцем в синее небо, — мог спроектировать женщину с такими идеальными пропорциями и несущими конструкциями, как наша Элена! И только такой везучий сукин сын, как Матео, мог выиграть тендер на этот проект!

Гости взорвались хохотом, свистом и аплодисментами. Кто-то застучал вилками по бокалам. Элена закрыла лицо руками, краснея, но плечи её тряслись от смеха.

— Слезь немедленно, ты сломаешь шею! — крикнула София.

Она сидела рядом с сестрой, прямая, строгая, в тёмно-синем платье, застёгнутом на все пуговицы. Она была оплотом порядка в этом море веселья. Её волосы были убраны в высокую причёску, из которой не выбивался ни один волосок. София следила за всем: чтобы у гостей был лёд, чтобы детям не наливали вино, чтобы солнце не напекло голову Элене.

Чеко спрыгнул со стула, но не сел. Он подмигнул музыкантам на маленькой деревянной эстраде. Старый бандонеонист, похожий на мудрую черепаху, кивнул и растянул меха своего инструмента.

Воздух взорвался звуком. Это было танго. «La Yumba» Освальдо Пульезе. Резкое, мощное, бьющее прямо в солнечное сплетение. Бам-бам-бам. Ритм, от которого сердце начинает стучать в горле.

Чеко направился к Софии. И вдруг произошло превращение.

За шаг до неё, взъерошенный хулиган с расстёгнутым воротом исчез. Чеко выпрямился, его движения стали плавными, кошачьими. Он не схватил её за руку, как ожидали многие. Он остановился напротив, поймал её взгляд и сделал cabeceo — едва заметный кивок, приглашение, в котором было больше уважения, чем в сотне поклонов.

— Позвольте, mi General? — тихо произнёс он. Его голос стал низким, бархатным.

— Нет, Чеко, я не… — начала было София, вжимаясь в стул.

Но он уже протянул руку — ладонью вверх, ожидая. В этом жесте была галантность старой школы, которая никак не вязалась с его растрёпанным видом. Он смотрел на неё серьёзно, без тени насмешки.

— Танго не спрашивает, хочешь ли ты, Софи. Оно случается. Идём.

София посмотрела на его руку, потом на его лицо. И медленно, словно под гипнозом, вложила свои пальцы в его ладонь.

Чеко вывел её на дощатый настил. Он обнял её — и это был тот самый abrazo, объятие, в котором нет зазора для воздуха, но есть бесконечное уважение к партнёрше. Его правая рука легла на её спину уверенно и бережно.

Они начали двигаться.

Чеко вёл виртуозно. Его ноги чертили по полу сложные узоры, он делал резкие паузы, замирая на долю секунды, и София замирала вместе с ним. Она вдруг почувствовала, как её тело вспоминает язык, который она, казалось, давно забыла. Её строгость растворилась. Шпильки, державшие причёску, не выдержали резкого поворота головы, и тяжёлая волна тёмных волос рассыпалась по плечам. София не стала их поправлять. Она откинула голову назад, и её глаза, обычно тревожные, вспыхнули тёмным огнём. Она отвечала на каждое движение Чеко, её нога обвивала его ногу в дерзком gancho, подол платья взлетал, открывая колени.

Это был диалог. Спор. Страсть. Чеко, с его расстёгнутой рубашкой и горящими глазами, был огнём, а София, с распущенными волосами и пылающими щеками, стала ветром, раздувающим этот огонь.

— Боже мой… — прошептала Элена, сжимая руку мужа. — Матео, посмотри на неё! Софи… она живая!

Матео смотрел заворожённо.

— Она великолепна, — сказал он. — Но мы не можем позволить им забрать всё внимание.

Он встал, оправил пиджак и протянул руку Элене:

— Сеньора Видаль, окажите мне честь?

Элена вложила свою руку в его. Они вышли на танцпол.

Их танго было другим. Если у Чеко и Софии это была битва и искра, то у Матео и Элены это было слияние. Матео прижал её к себе так тесно, что они двигались как одно целое, с одним дыханием на двоих. Они танцевали щека к щеке, Матео чувствовал запах её духов и разгорячённой кожи. Он вёл её уверенно, широко шагая, заставляя её лететь над полом. Элена закрыла глаза, полностью доверяясь ему. Её белое платье вращалось колоколом на поворотах, она смеялась от чистого, физического счастья движения.

Вокруг них кружились пары, летели лепестки хакаранды, бандонеон плакал о любви, которая сильнее смерти, скрипка пела о вечности. Роберто свистел и хлопал в ладоши. Официанты с подносами застыли, любуясь зрелищем.

В этот момент Росарио принадлежал им. Жара, музыка, запах жасмина и мяса, вкус вина на губах — всё это было обещанием бесконечного счастья.

Праздник закончился только под утро. Гости расходились, унося с собой куски торта и остатки вина. Музыканты паковали инструменты. А Матео, Элена, Чеко и София не хотели отпускать этот день. Они вышли из клуба и спустились к самой реке.

Над Параной занимался рассвет. Небо на востоке, над плоской линией горизонта провинции Энтре-Риос, окрасилось в нежнейшие цвета: персиковый, розовый и бледно-голубой. Вода в реке была спокойной, маслянистой, цвета стали и золота.

Матео снял пиджак и накинул его на плечи Элены. Она сняла туфли и шла босиком по ещё прохладной траве набережной, держа босоножки в одной руке, а другой крепко сжимая ладонь мужа.

— Я никогда так не танцевала, — выдохнула София. Её волосы всё ещё были распущены, и она выглядела моложе лет на десять. Она шла рядом с Чеко, который, наконец, застегнул рубашку, но так и не нашёл свой галстук.

— Ты танцевала как богиня, Софи, — сказал Чеко, и в его голосе не было привычной шутливости. Он достал из кармана мятую пачку сигарет, закурил, и сизый дымок потянулся вверх, в чистое утреннее небо. — Тебе надо чаще распускать волосы. Тебе идёт свобода.

Они остановились у парапета, глядя, как огромное, красное солнце начинает медленно выплывать из реки. Прохладный ветерок с воды шевелил подол платья Элены.

Она глубоко вдохнула утренний воздух.

— Запомните этот запах, — сказала она тихо, закрыв глаза. — Река, дым и хакаранда. Так пахнет счастье.

Матео обнял её сзади, положив подбородок ей на макушку. Он чувствовал биение её сердца — ровное и живое.

— Мы купим тот участок в Арройито, — сказал он вдруг твёрдо. — Я решил. Мы построим там дом. С огромными окнами на восток, чтобы каждое утро видеть вот такой рассвет.

— И посадим лимонное дерево, — подхватила Элена.

— Два лимонных дерева, — вставил Чеко, выпуская кольцо дыма. — Чтобы мне было чем закусывать текилу, когда я буду приходить к вам в гости.

— Ты будешь приходить только по праздникам, — фыркнула София, но в её голосе была улыбка.

— Я буду приходить каждый день, — пообещал Чеко, глядя на реку, прищурившись от солнца. — Мы будем самыми старыми и надоедливыми друзьями в Росарио. Мы будем сидеть на веранде, пить мате и спорить о политике, пока у нас не выпадут зубы.

Матео рассмеялся. Смех был лёгким, звенящим в утренней тишине. Он смотрел на своих друзей, на свою жену, на встающее солнце, и чувствовал абсолютную, несокрушимую уверенность. Мир лежал у их ног. Они были молоды, сильны и полны любви. Ничто не могло их остановить. Ничто не могло разрушить этой дружбы.

— Давайте просто идти, — сказала Элена, открывая глаза. В них отражалось солнце. — Давайте идти вдоль реки, пока не устанем.

— Я не устану никогда, — ответил Матео.

И они пошли по набережной, четыре силуэта на фоне огромного, сияющего неба. Матео и Элена, держащиеся за руки. Чеко, что-то рассказывающий и жестикулирующий сигаретой. И София, идущая лёгкой, танцующей походкой, с распущенными волосами, в которых запутался один-единственный фиолетовый лепесток.

Город просыпался. Где-то вдалеке зазвонили колокола к утренней мессе. Начинался новый день, и он обещал быть бесконечным.

Глава 9. Дом-склеп

Росарио, январь 2025 года

Автобус тащился через город с натужным воем старого мотора. Лукас сидел у открытого окна, подставляя лицо ветру, который не охлаждал, а лишь обжигал, как фен в парикмахерской. Пейзаж за пыльным стеклом менялся, словно кто-то переключал каналы телевизора: высокие, амбициозные здания центра с их зеркальными фасадами уступали место приземистым складам, автомастерским с грудами шин у входа, а затем — бесконечным рядам одноэтажных домиков с плоскими крышами.

Это был другой Росарио. Не тот, где пьют крафтовое пиво и носят мокасины на босу ногу. Это был город работяг, людей, у которых под ногтями всегда остаётся немного смазки или земли, а в глазах — усталая мудрость.

Район Арройито лежал у самой реки, в гигантской тени стадиона «Росарио Сентраль». El Gigante, бетонная чаша, расписанная синим и жёлтым, нависала над кварталом как языческий храм, которому здесь поклонялись истовее, чем в церкви.

Лукас вышел на остановке и сразу почувствовал разницу. Если в центре жара была резкой, городской, отражённой от бетона и стекла, то здесь она была тяжёлой, сонной и влажной. К запахам речной тины и раскалённого асфальта здесь примешивался сладкий, густой аромат tortas fritas — жареного теста, которым торговали на углу даже в такое пекло.

Было два часа дня, священное время сиесты. Улицы вымерли. Persianas — тяжёлые деревянные жалюзи на окнах — были опущены везде, наглухо закрывая комнаты от беспощадного белого солнца. Дома спали, редкие облезлые собаки лениво лежали в тени деревьев, даже не поднимая голов на шаги чужака. Казалось, Лукас идёт по декорациям покинутого фильма. Единственным звуком был стук его собственных кроссовок по потрескавшейся плитке тротуара да оглушительный звон цикад.

Лукас машинально поправил часы на левом запястье. Они напоминали: «Ты чужой здесь. Ты турист».

Он достал из кармана смятый листок с адресом: улица Хуан Б. Хусто. Он нашёл нужный номер без труда и замер. Все дома на этой улице были похожи, как братья: аккуратные, скромные, подкрашенные дешёвой, но яркой краской. На крылечках стояли пластиковые стулья, стены украшали горшки с геранью — это были дома людей, которые живут сейчас.

Все, кроме одного. Дом Матео выглядел как осколок кораблекрушения, выброшенный рекой на берег и забытый там на полвека. Штукатурка потемнела от влажности и местами обвалилась, обнажив старый красный кирпич. Окон не было видно — они прятались за деревянными жалюзи, краска на которых давно потрескалась и сшелушилась, напоминая чешую мёртвой рептилии.

Но самым страшным был сад. Дикий виноград сожрал этот дом: зелёные, мясистые плети, толстые, как удавы, оплели фасад так плотно, что казалось, будто растение душит здание. Листва перекатывалась через ржавый кованый забор, свисала с крыши, закрывала калитку непроницаемой стеной.

— Склеп, — прошептал Лукас.

Он подошёл к невысокому забору. Калитка была заперта на висячий замок, покрытый таким слоем рыжей коррозии, что ключа он не видел, наверное, с того самого Чемпионата мира.

— Значит, он ходит через боковую аллею или заднюю дверь, — пробормотал Лукас.

Он встал на цыпочки, хватаясь руками за горячие прутья решётки, и попытался заглянуть во внутрь. Двор был запущен: трава по колено, старые вёдра, перевёрнутая тачка — хаос, тлен и запустение. Но в глубине сада, там, где тень от огромного дерева падала гуще всего, что-то белело.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.