Стеклянные

Бездна

Яна Раевская

Я точно знала – день будет ужасным. Возвращаться сюда, спустя год после всего, что случилось, было роковой ошибкой. Я почти смогла забыть тот крах, а теперь сама лезу в эту ловушку.

Сердце бешено стучало, когда я села в отцовскую черную машину. Мы поехали по знакомому маршруту через центр города. Каждый дом, каждый мост больно и чётко напоминал о прошлом. Я чувствовала, что еду прямиком в ад.

Единственное, что меня хоть как-то поддерживало – мысль о встрече со старыми друзьями. Но тут же всплывало и его лицо. Первая любовь. Та самая, что обернулась первой раной. От одной мысли о нем становилось не по себе. Вдруг он меня не узнает? Или, что хуже, узнает и сделает вид, что не заметил?

Меня охватил настоящий, до тошноты знакомый страх. Я боялась увидеть, как все изменилось. Как изменились они. Бывшие подруги, с которыми мы были неразлучны. Может, они теперь и смотреть на меня не захотят? Или будут перешептываться за моей спиной тем особым, шипящим шёпотом, который слышен за версту?

Раньше мне было плевать на чужие разговоры. Потому что тогда я была королевой, так сказать, элитой колледжа. Всем было важно мое мнение, все мечтали попасть в мою компанию, быть ко мне ближе.

А теперь я просто ехала в этой машине, сжимая ледяные руки, и не знала, что меня ждет за этими уже знакомыми дверями.

Мы ехали около пятнадцати минут, и вот он – тот самый фасад колледжа, не изменившийся за год ни на миллиметр. У его подножия, как всегда в первый день, бурлила жизнь: сотни студентов, смех, возгласы, объятия. В глазах рябило от ярких образов, и я, всё ещё сидя в машине, жадно вглядывалась в толпу, пытаясь выхватить знакомые лица. Сердце замирало от нервного ожидания.

Когда Руслан открыл для меня дверь, я невольно посмотрела на него. В его обычной сдержанности вдруг прочиталось что-то вроде поддержки, будто он понимал, куда и зачем я приехала. Может, мне это только показалось.

– Хорошего дня, Яна, – сказал он своим спокойным, низким голосом.

Я медленно вышла, поправляя ремень сумки на плече, будто этот простой жест мог придать мне уверенности.

– Спасибо… и тебе, – едва слышно выдавила я из себя, чувствуя, как голос звучит неестественно тихо.

Я сделала несколько шагов в сторону шумной толпы, и вдруг мой взгляд зацепился за бледное розовое пятно. Это же… Сердце ёкнуло от внезапной надежды. Рядом с розововолосой фигуркой стояла стройная девушка с блестящим медным водопадом волос. Да, это они! Снежана и Даша. Та самая пара, с которой, мы, когда-то были не разлей вода. Волна тёплой, почти забытой радости накрыла меня, оттесняя на секунду весь страх.

План созрел мгновенно. Я осторожно, крадучись, стараясь не привлекать внимания, обошла подруг сзади. Вдохнула поглубже, собрала остатки былой дерзости и с притворной строгостью крикнула им в спины:

– Это что, мои две любимые подружки, Снежка и Дашка?

Они обернулись практически синхронно. Сначала на их лицах было просто удивление, которое длилось доли секунды. А потом будто кто-то щёлкнул выключателем – оно сменилось на такое ослепительно сияющее, неподдельно радостное удивление, что у меня комом подкатило к горлу.

– Наша Янка! – пронзительно взвизгнула Даша, и через мгновение её руки уже обвили мою шею в тугом, душащем от счастья объятии. От неё пахло карамелью и тем же парфюмом, что и год назад.

– Ты вернулась! – искренне воскликнула Снежана, её серые глаза сияли. Она тут же присоединилась к объятиям, создав наш маленький, тёплый и шумный островок посреди бушующего людского моря.

И в этот миг, зажатая между ними, слушая их перебивающие друг друга вопросы и восклицания, я почувствовала первое за сегодня хрупкое облегчение. Может быть, не всё здесь стало для меня чужим. Может быть, что-то важное и настоящее всё же уцелело.

Они совсем не изменились. Казалось, само время обходит их стороной, сохраняя в неприкосновенности тот самый облик, что когда-то давно врезался в память.

Снежана всё так же приковывает взгляд своими фантастическими волосами. Нежно-розовые, крупными волнами, они живописно ниспадают на плечи, и в этом буйстве цвета есть что-то по-настоящему живое, дерзкое и в то же время трогательно-женственное. Её светлое лицо живописно усыпано веснушками, а серые глаза сияют тем особенным светом, в котором хочется раствориться. Одета она в воздушную розовую блузку с изящным бантом и безупречно-строгие белые брюки. Даша – само очарование. Русые волосы убраны в гладкий, аккуратный хвост, открывающий высокий лоб и чистую линию скул. Её голубые глаза поражают прозрачностью и глубиной. Кожа, как и у Снежаны, светлая, почти фарфоровая. На ней платье нежного сиреневого оттенка – лёгкое, струящееся, оно мягко облегает фигуру, придавая всему облику воздушность и трепетность. А серебристая сумочка на плече, поблёскивая при каждом движении, словно собирает свет и дарит образу ту самую искорку, без которой невозможно совершенство.

– Я и не была уверена в том, что смогу вернуться, – я тяжело вздохнула, позволяя волне воспоминаний накрыть меня с головой. Стало горько и тяжело. – Мама заставила меня. Не оставила выбора.

– Не грусти, зато мы снова будем рядом, – ласково ответила Снежана, и её улыбка была похожа на лучик солнца в пасмурный день. – Всё наладится, вот увидишь.

Мы обнялись, как раньше, крепко-крепко, образовав своё маленькое, неразрушимое кольцо. Я вдыхала знакомые запахи их духов и чувствовала, как безумно скучала по этим объятиям. Но в самой глубине души, вопреки всей этой теплой радости, шевелилось холодное, неоспоримое знание: мне было безопаснее, когда я находилась далеко отсюда. Там, где прошлое не дышало мне в затылок на каждом шагу.

– Я очень скучала, – сказала я девочкам.

Началась линейка. По лестнице наверх важно поднялся директор нашего колледжа – всё тот же мужчина лет пятидесяти с едва заметной сединой у висков, добродушный и улыбчивый, будто в его жизни никогда не случалось ничего плохого.

– Дорогие ребята, уважаемые родители и учителя! От всей души поздравляю вас с началом нового учебного года! Сегодня для нашего колледжа особенный день – мы вновь открываем свои двери для студентов, чтобы вместе пройти новый путь познания и открытий!

Его речь, как всегда, была полна пафоса и надежд. Она длилась недолго, а после последовала бесконечная вереница выступлений от активистов и выпускников: они пели слишком громко, танцевали слишком старательно, читали патриотические стихи. Мы с девочками за эти полчаса успели наверстать упущенное – торопливо шепотом делились главным за год – как я училась в Швейцарии, а Снежка впервые попробовала раков, у Даши появился сводный брат. Но этот поток слов едва долетал до меня сквозь внутреннее напряжение.

Наша куратор, Екатерина Дмитриевна, заметив меня в толпе, тут же пробилась сквозь него. В её глазах мелькнула тревога и та самая, всем знакомая, унизительная жалость.

– Яна, как ты? – спросила она тихо, наклоняясь так близко, что только я могла расслышать, и бросая настороженные взгляды на наших одногруппников.

– Всё хорошо, Екатерина Дмитриевна, спасибо, – вежливо, почти механически ответила я, вымучивая из себя что-то, напоминающее улыбку. Щёки свело от напряжения.

– Я рада, – она деловито кивнула, погладила меня по плечу и растворилась в толпе, оставив после себя лишь чувство, будто я – хрупкий экспонат под стеклом, на который все смотрят с любопытством.

Но где же он? Мои глаза, вопреки моей воле, начали лихорадочно метаться по толпе, сканируя лица, прически, манеру держаться. Это было уже инстинктивно, привычка, въевшаяся в плоть и кровь, которая не ушла даже спустя время. Раньше мы всегда и везде были вместе, как Солнце и Луна в одном небе – неразлучны, дополняя друг друга. Теперь же мы, будто оторвались друг от друга силой невидимого взрыва, и между нами сияла зияющая пустота. Осознавать это – было самой пронзительной, самой немой болью.

Когда линейка, наконец, закончилась, студенты густой рекой потянулись к входу. Наша группа, как назло, оказалась последней, и нам пришлось простоять ещё минут семь в нарастающем шуме и суете. Мы достали из сумок пластиковые белые карты для прохода, приложили их к турникетам с монотонным писком – и шагнули внутрь.

Родные стены колледжа обрушились на меня сокрушительной лавиной призраков. Вот здесь, у этой колонны, он нежно поцеловал меня, украдкой, боясь, что кто-то увидит. В этом длинном коридоре он обнимал меня за талию, прижимая к стене, и шептал что-то смешное на ухо, от чего я заливалась беззвучным смехом. Он смотрел на меня тогда, будто на самое прекрасное и невероятное создание на земле.

Я безумно скучаю по тому солнцу. И одновременно леденящий страх сжимает горло при мысли увидеть его снова – другого, чужого или, что хуже всего, того же самого, но уже не смотрящего на меня.

– Проходите в аудиторию, – подгоняла всех Екатерина Дмитриевна своим ровным, но не терпящим возражений голосом.

Она стояла у дверей, живое воплощение безупречности: светлые прямые волосы, уложенные в тугой пучок, проницательные карие глаза и та самая родинка у верхней губы, которая придавала её строгому лицу едва уловимое очарование. Одета она была, будто только что сошла со страниц глянцевого журнала – идеально выглаженный бежевый костюм и белая блузка, ни единой морщинки, ни одной выбившейся нитки. Её образ кричал о порядке и контроле, которых в моей жизни сейчас не было совсем.

Мы потоком влились в кабинет, заполняя ряды. Воздух был густым от запаха свежей краски и старой пыли. Я старалась затеряться, но это было бесполезно.

– Янка, это ты что ли? – громкий и едкий, нарочито удивлённый голос прозвучал справа. Илья, мой личный заклятый «доброжелатель», показывал на меня пальцем, кривя губы в усмешке.

– Представь себе, – грубовато бросила я в ответ, даже не поворачиваясь к нему полностью. Терпеть его выходки у меня не было сил.

В этот момент Екатерина Дмитриевна поднялась за преподавательский стол и звонко постучала ручкой по стеклу.

– Ребята, внимание! Вы, наверное, уже заметили, что к нам вновь присоединилась Яна Раевская. Она вернулась, чтобы завершить обучение. Прошу любить и жаловать.

Настал неизбежный момент. Пришлось встать, чтобы всех поприветствовать. Десятки глаз упёрлись в меня. В одних было любопытство, в других – безразличие, в третьих… В третьих – откровенный яд.

– А твой Егор опаздывает, – язвительно сказала Мила, сидевшая через ряд от Ильи. В её голосе звучало сладковатое злорадство.

– Наверное, с Воронцовой заняты чем-то более интересным, чем пары, – тут же подхватил Илья, и его друзья фыркнули, сдерживая смех.

Раньше они не смели и слова сказать в мой адрес. Я бы одним взглядом заставила их замолчать. Но сейчас их слова впились в меня, как отравленные ножи. «С Воронцовой». Фамилия прозвучала так небрежно, так привычно, что от него перехватило дыхание. Что он только что сказал?

И в этот самый миг, будто по злому умыслу судьбы, дверь кабинета с оглушительным грохотом распахнулась. Я обернулась.

И увидела свою бездну. На пороге стояли они.

Нет.

Нет.

Нет.

Как он мог? После той ночи, после всех тех клятв и слёз? После того, как мы оба, казалось, сгорели в одном огне? Мой мир, только-только начавший собираться из осколков, снова рухнул с оглушительным треском, и на этот раз – в абсолютную, беззвёздную пустоту.

– Извините за опоздание, – прозвучал писклявый, нарочито-виноватый голос стервы. Киры.

Они стояли на пороге, залитые светом из коридора, как мои главные соперники на поле битвы, которую я уже проиграла, даже не зная о её начале. Мой красивый, милый Егор. И эта рыжая бестия с её самодовольным, едва скрываемым торжеством. Я молилась, чтобы это оказалось сном, жестокой галлюцинацией.

Я понимала, что увидеть его будет больно. Я готовилась к равнодушию, к холодному вежливому кивку, даже к ненависти. В самых смелых мечтах я надеялась, что мы сумеем остаться хотя бы просто друзьями, островками прошлого в новом, чужом друг для друга море. Но этого… Увидеть его с ней, с Кирой Воронцовой – это не складывалось в голове. Это ломало все схемы, все сценарии. Это было предательством самой сути того, что было между нами.

Он выглядел… другим. И всё тем же. Молодой человек с выразительными, будто высеченными чертами лица. Его тёмные волосы были слегка растрёпаны, что придавало ему небрежный, но по-прежнему безумно притягательный вид. Глаза, которые я помнила до мельчайших золотистых искорок в зрачках, теперь казались глубже и как будто покрытыми лёгкой дымкой. На скуле красовалась небольшая свежая царапина. Он был одет в тёмную толстовку с капюшоном и чёрные джинсы. Свет из окна падал на его лицо, резко выделяя высокие скулы и придавая его взгляду невыносимую, колющую глубину.

И он держал её за руку. Их пальцы были сплетены. Просто, буднично, как само собой разумеющееся. Я возненавидела их. Тихой, всепоглощающей, удушающей ненавистью.

– Вы даже на первое сентября умудрились опоздать, – недовольно сказала Екатерина Дмитриевна, складывая тонкие губы. – Проходите, садитесь. Но это первый и последний раз.

Кира, заметив меня, поникла и сжала зубы, изображая смущение, но в её глазах плескался неподдельный восторг. Смотрите, я победительница. Егор тоже увидел меня. Его взгляд, скользнув по моему лицу, словно ударил током. В его глазах пронеслась целая буря – ярость, гнев, а затем… Затем вспышка чего-то дикого, почти животного. Была ли это радость? От чего? От моего мучения? Интересно, что он чувствовал, смотря на меня сейчас, спустя этот год, полный тишины и боли?

– Кажется, нас ждет любовный треугольник, – вновь продолжил Илья, довольный произведённым эффектом. В классе снова пробежал сдавленный смешок.

– Заткнись, – резко и глухо отрезал Егор, не отрывая взгляда от меня. Его голос прозвучал низко и хрипло. Он так изменился. Стал грубее, жёстче, в нём не осталось и следа от того мягкого бархатного тембра, который шептал мне когда-то слова любви. Это слово, брошенное Илье, прозвучали как холодная сталь. Но адресованы ли они были ему… или мне? Это был не защитный выпад, а предупреждение. Граница, проведенная у всех на виду.

Он прошёл к своему месту, всё ещё держа Киру за руку, и сели прямо позади меня. Теперь между нами было всего несколько сантиметров и целая вселенная взаимных предательств и невысказанных вопросов.

Даша сидела рядом со мной и пыталась подбодрить, тихонько трогая мою руку или шепча что-то ободряющее. Но это было бесполезно. Каждое её прикосновение отдавалось в висках тупой болью, а слова растворялись в оглушительном гуле моего собственного отчаяния. Я лишь кивала и пыталась изобразить на лице что-то вроде благодарности, делая вид, что мне становится легче. Но внутри всё было вывернуто наизнанку.

Снежана сидела через ряд вместе со своим парнем – Денисом, который по совместительству был лучшим другом Егора. Я машинально отметила, как они перешептываются, как он поправляет ей прядь волос. Я была искренне рада, что они смогли сохранить свои отношения, пережить все эти бури. Они всё ещё вместе. Эта мысль резала по живому. Не то, что мы. Мы стали «мы» лишь в прошедшем времени.

Пара длилась целую вечность. Каждая минута была пыткой. Я слышала за своей спиной сдавленный, нарочито мелодичный смех Киры – он звучал так, будто она направляла его прямо мне в ухо, желая, чтобы я расслышала каждую нотку торжества. А потом – низкое, томное дыхание Егора, когда он что-то шептал ей в ответ. Они жили в своём маленьком коконе, а я сидела в двух шагах, застывшая и разбитая. Когда же это закончится? Мне хотелось вскочить, опрокинуть парту, выбежать в коридор и кричать. Кричать изо всех сил, пока не сорвётся голос, пока этот ком в горле не рассосётся.

– Ребята, можете идти по домам, на сегодня мы закончили, но завтра будет полноценный учебный день, – наконец произнесла Екатерина Дмитриевна, и её голос прозвучал как спасение. Аудитория взорвалась шумом: скрип стульев, хлопки сумок, радостные возгласы. Все ринулись к выходу.

– Яна, – Снежана тут же подошла ко мне, когда мы вышли в коридор. Её лицо было полным искреннего беспокойства. – Ты как?

– Не спрашивай, – сорвавшимся голосом выдавила я, чувствуя, как подкатывает ком к горлу. – Это просто ужасно.

– Привет, – поздоровался со мной Денис, стоя чуть поодаль. В его глазах читалась неловкость. Я лишь кивнула, не в силах произнести ещё хоть слово. – Прости, что не сказали тебе… – он понизил голос, делая шаг ближе. – Но она… Кира… Она возомнила себя королевой, встала на твоё место так быстро, что мы и опомниться не успели.

– Я знаю, – устало тихо ответила я, прислоняясь к прохладной стене, будто она могла меня удержать. – Я знаю, что вы не хотели меня расстраивать. Но я… я и это переживу.

Но в этот момент моё мужественное заявление было уничтожено. К нам подошла та самая «сладкая» парочка, от одного вида которой меня начало буквально выворачивать. Весь мир сузился до них двоих.

– Ден, ты идешь? – спросил Егор своего друга, упрямо опуская взгляд в пол, будто на полу были написаны самые важные в мире слова. Он делал всё, чтобы избежать встречи взглядом со мной.

– Отойдем? – сказал Денис, беря Егора за локоть и бросая на нас с Снежаной виноватый взгляд.

Они отошли на пару шагов, начав тихий разговор. И Кира тут же воспользовалась моментом, как хищница. Её сладкая маска растаяла, обнажив истинное лицо – злое и торжествующее.

– Зачем ты вернулась? – её голос был тихим, но каждый звук в нём был отточен, как лезвие, и пропитан ядом. Она смотрела на меня с ненавистью, которую даже не пыталась скрыть.

– Тебе то что? – я скрестила руки на груди, сжимая себя так сильно, что пальцы побелели. Внутри всё дрожало, но я держалась, пытаясь сдержать бушующий ураган эмоций.

– Соня погибла из-за тебя, а ты посмела вернуться сюда, как ни в чем не бывало? – она шипела. – Ты думаешь, я не понимаю? Ты соскучилась по Егору и хочешь забрать его себе снова, да?

Каждое её слово было ударом. Особенно это имя – Соня. Кровь в моих жилах мгновенно закипела, сменяя ледяной оцепенение на ослепляющую ярость. Кулаки сжались так, что ногти впились в ладони.

– Не смей… – мой голос прозвучал низко и хрипло, – Не смей упоминать имя моей подруги.

– А что такое? – Кира язвительно улыбнулась, наслаждаясь моей реакцией. – Совесть мучает?

Это была последняя капля. Та самая, что переполняет чашу, ломает все плотины. Рациональность отключилась. Прежде чем я сама осознала, что делаю, моя рука уже впилась в её рыжие волосы. Я схватила их у самых корней и дернула изо всех сил, не думая ни о чём, кроме желания причинить ей такую же боль, какую она причиняла мне.

– Ай! Отпусти! Дура! – пронзительно завизжала Кира, забилась, но я не отпускала. Её крики были сладкой музыкой.

– Янка, давай! Вырви ей все волосы! – где-то рядом кричали Даша и Снежана, их голоса звенели от гнева и солидарности.

Хаос привлёк внимание. Парни бросились к нам. И быстрее всех оказался Егор. Он резко вклинился между нами, сильной рукой отбросил мою, освобождая Киру, и притянул её к себе, закрывая своим телом, будто она была самым хрупким и дорогим сокровищем. Как, когда-то я.

– Ты что делаешь?! Совсем с ума сошла?! – обрушился на меня он, и его голос гремел от ярости. В его глазах горел не просто гнев, а настоящая ненависть, направленная на меня. – Ты в порядке? – он уже не смотрел на меня, склонившись к Кире, обхватив её лицо ладонями с болезненной нежностью.

– Нет! Она ненормальная! – всхлипывала Кира, прижимаясь к нему и бросая на меня победоносный взгляд сквозь мнимые слёзы.

Егор крепче прижал её к себе, а потом его лицо резко повернулось ко мне. Он наклонился так близко, что я почувствовала его дыхание и увидела каждую чёрточку презрения на его лице.

– Ты совсем не изменилась, – прошипел он, и каждое слово было словно удар ножом, медленно входящим в самое сердце. – Всё такая же избалованная, эгоистичная и жестокая. Твои истерики никого больше не волнуют.

Он сделал паузу, и его взгляд стал ледяным, обещающим.

– Не смей никогда больше так делать. Поняла?

Он отвернулся, снова обнял всхлипывающую Киру и повёл её прочь, оставив меня стоять одну посреди опустевшего коридора. Слова «я тебя уничтожу» висели в воздухе, обжигая и душа. Боль от его слов была такой всепоглощающей, что даже ярость угасла, оставив после себя лишь леденящую, абсолютную пустоту и тишину, в которой отдавался стук собственного разбитого сердца.

– Раевская! – раздался резкий, металлический голос, рассекающий шум в коридоре.

Я обернулась. К нам стремительно приближалась завуч – Ульяна Михайловна, женщина с лицом, высеченным из гранита вечных взысканий, и с взглядом, способным заморозить на месте кого угодно. Она смотрела прямо на меня, а точнее – на мою руку, всё ещё сжатую в кулак, и на растерянную, всхлипывающую Киру рядом с Егором.

– Это что такое?! – она вскинула руку, указывая на нас пальцем с коротко остриженным ногтем. – Объясните немедленно! Драка? В моих стенах?!

Но я молчала. Слова застряли в горле комом ледяной горечи. Я просто стояла, как застывшая статуя, высеченная изо льда и боли, и смотрела не на завуча, а на них.

На Киру, которая тут же притворно всхлипнула громче, прижимаясь к Егору, будто искала у него защиты. И на него. На Егора. Он стоял, слегка прикрывая её своим плечом, его лицо было напряжённым и мрачным. Но в его глазах, мельком встретившихся с моими, я не увидела злорадства. Увидела что-то другое – смущение, досаду, усталость от всего этого цирка. Но это ничего не меняло. Он был рядом с ней. Он заботился. Прижимал её к себе, как когда-то прижимал меня, и этот жест, знакомый до боли, резанул по живому.

– Ну?! – потребовала ответа Ульяна Михайловна, скрестив руки на груди.

Молчание повисло тяжёлой, унизительной паузой. Слова были не нужны. Картина говорила сама за себя: я – агрессор, они – жертвы.

Завуч тяжело вздохнула.

– Сегодня я ничего не сделаю, – произнесла она ледяным тоном, в котором таилась угроза. – Но, Раевская, жди дисциплинарного взыскания в самое ближайшее время. Это не останется просто так. И пускай все слышат! – Она повысила голос, обводя взглядом столпившихся вокруг зевак. – Если такое безобразие кто-нибудь повторит, будь то драка, оскорбления или что похуже, я вам всем тут жизнь не сладкой устрою! До самого выпуска будете полы в кабинетах мыть! Всё поняли?

Толпа замерла, затем начала поспешно расходиться под её испепеляющим взглядом. Ульяна Михайловна, отчеканив последнюю фразу, резко развернулась и ушла, громко цокая каблуками по плитке, словно отбивая такт всеобщему унижению.

Кира тут же выдохнула, её лицо снова приняло самодовольное выражение. Она что-то шептала Егору на ухо. Он слушал, кивал, но его взгляд был пустым и далёким.

А мне в тот момент было обидно не на завуча, не на грядущее наказание, не на перешёптывания за спиной. Всё это было мелко и неважно. Обидно было только за его слова. За те самые слова, что он бросил мне: «Или я тебя уничтожу». Он защищал другую. Угрожал мне. И сейчас, стоя рядом с ней, он был живым воплощением этой угрозы. Внутри была лишь одна мысль, холодная и тяжёлая: он сделал свой выбор. И этим выбором была не я.

– Я поговорю с ним, – негромко, но твёрдо сказал Денис, и в его голосе звучало не только сожаление, но и какая-то решимость. Он бросил на нас с Снежаной быстрый взгляд и ушёл следом за ушедшими, оставив нас в тишине, которая звенела после скандала.

– Я хочу уйти отсюда. Сейчас же, – сорвавшимся на шёпот голосом прошептала я, и мой голос дрогнул. Я смотрела на подруг умоляющим, полным боли и стыда взглядом, как раненый зверь, ищущий укрытия.

Снежана и Даша без лишних слов взяли меня под руки, создав живой, тёплый щит между мной и остальным миром. Мы двинулись к выходу медленными, почти церемониальными шагами. Я боялась ускориться – казалось, что любое резкое движение снова привлечёт внимание, снова вернёт ко мне взгляды. Я боялась в очередном повороте коридора снова увидеть их – Егора, ведущего под руку всхлипывающую Киру.

Руслан, как и обещал, уже ждал у тротуара. Он прислонился к чёрному боку автомобиля, лениво крутя ключи на указательном пальце. Его смуглое, невозмутимое лицо с аккуратной щетиной и привычными чёрными солнцезащитными очками казалось сейчас воплощением спокойствия и отстранённости от всего этого подросткового ада.

– Может, лучше прогуляемся? – осторожно, заглядывая в глаза, предложила Даша, всё ещё держа меня за локоть. – Свежий воздух поможет. Мороженое, болтовня о чём-нибудь постороннем…

– Нет, – я покачала головой, и голос мой наконец приобрёл твёрдость, пусть и очень усталую. – Я пойду домой. Мне нужно… отдохнуть. И просто осознать всё это. В одиночестве.