Стеклянные

– Хорошо, – мягко согласилась Снежана, гладя меня по спине. – Но обещай, что обязательно напишешь. Хоть поздно ночью. Мы будем ждать.

– Обещаю, – я кивнула, и на мгновение снова почувствовала, как слёзы подступают к глазам, но сумела их сдержать. – Пока, девчонки. И… спасибо. За всё.

Мы обнялись в последний раз – крепко, молча, передавая друг другу ту поддержку, для которой не находилось слов. Потом я открыла дверь автомобиля и скользнула на заднее сиденье, скинув с плеча чёрную сумку, которая вдруг стала невыносимо тяжёлой.

Дорога домой промелькнула как в тумане. Мысли в голове сталкивались, путались и рвали друг друга на части, создавая невыносимый шум.

«Он действительно так сильно ненавидит меня? До «уничтожения»?»

«Когда он успел полюбить эту… эту жалкую девчонку, над чьей напускной слабостью мы вместе смеялись?»

«И когда… когда именно наша любовь превратилась в этот пепел, в эту яростную, унизительную ненависть? В какую конкретно секунду всё сломалось?»

– Как всё прошло? – спросил Руслан, встретившись со мной в зеркало заднего вида. Его голос был ровным, без намёка на любопытство, просто вежливая формальность.

– Неплохо, – автоматически соврала я, глядя в окно на мелькающие фонари. Просто чтобы он не задавал больше вопросов.

– Наша принцесса вернулась, – произнёс он скорее утвердительно, чем вопросительно. – Наверное, все обрадовались.

– Да, – глухо, в пространство, отозвалась я. – Точно.

Больше мы не говорили. Когда машина плавно остановилась у знакомого подъезда, я выскочила, даже не попрощавшись, и ринулась к парадной. Пальцы дрожали, когда я набирала код домофона. Лифт поднимался на мой этаж мучительно медленно, и каждая секунда в его замкнутом пространстве давила на виски. Силы держать маску, держать всё внутри, были на исходе.

Наконец, родная тишина квартиры. Я с грохотом захлопнула дверь, прислонилась к ней спиной и закрыла глаза. Тишина была оглушительной. Отбросив сумку в угол, где она бессильно шлёпнулась о пол, я прошла в свою комнату. Здесь время будто застыло год назад. Всё было на своих местах, но всё стало чужим.

Я опустилась на колени перед шкафом, отодвинула старую коробку с книгами и достала оттуда небольшую коробку. На крышке, выведенной серебристой гелевой ручкой, красовалась надпись: «My love». Рука дрогнула, когда я открыла её.

На самой вершине стопки лежала та самая фотография. Мы. На вечеринке в честь его дня рождения, когда мир казался бесконечным и принадлежащим только нам. У меня – длинные тёмные волосы, и смех в ярко-зелёных глазах, полный беззаботного счастья. Он нежно целует в щеку, а в его взгляде, устремлённом на меня, читается такое обожание, что даже сейчас, сквозь всю боль, сердце сжалось. Внизу, на белой кайме, наша общая, выведенная его рукой надпись: «Е + Я» и маленькое, кривоватое сердечко.

Мы ещё не знали, чем всё закончится. Мы искренне верили, что это – навсегда. Что мы – это навсегда.

Слезы наконец хлынули, горячие и беззвучные. Они капали на фото, на наши улыбающиеся лица. Я достала из ящика прикроватной тумбочки старую зажигалку – ту самую, от которой он когда-то прикурил мне первую сигарету. Больше не думая, не анализируя, я поднесла пламя к уголку фотографии.

Огонь схватился жадно. Сперва почернела и скрутилась надпись, потом поползло желтое пламя по моей улыбке. Наша любовь, застывшая в бумаге и красках, сгорала у меня на глазах. Тепло от огня обжигало пальцы, но внутренний холод был сильнее. Я смотрела, как пепел падает на ковёр, оставляя чёрные отметины, пока в моих пальцах не остался лишь маленький, обугленный уголок – кусочек воспоминаний.

Я бросила его в пепельницу. Всё. Больше никаких надежд. Больше никаких «а вдруг». Больше никакого «Е + Я».

Тишина в комнате стала окончательной. Я легла, уставившись в потолок. Боль ещё была там, огромная и гулкая, но к ней теперь добавилось что-то новое – пустота. Ощущение конца. И, как ни странно, в этой пустоте было начало чего-то другого. Больно, страшно, одиноко – но это было начало. Начало жизни после него. После нас.

За окном медленно спускались сумерки, окрашивая комнату в синеву. Где-то там, в городе, он, наверное, утешал её. А я здесь – одна, с пеплом прошлого на ладони и с невыносимой, но уже своей тишиной внутри. Первый день закончился. Завтра будет второй. А потом – третий. И так до тех пор, пока эта боль не сотрётся в привычку, а потом – и вовсе в далёкое воспоминание. Я зажмурилась. Пусть так и будет.

Лёд, который не растаял

Егор Стахов

Моя нежная Яна. Она вернулась.

Я так не хотел этого, но больше всего на свете ждал. Весь этот год я жил в раздвоении: одной частью души пытаясь стереть её, как ошибку, другой – тщетно выискивая в толпе похожий силуэт, прислушиваясь к похожему смеху.

Я ждал, что она вновь встанет передо мной и посмотрит теми же зелёными, бездонными, полными любви и дерзости глазами. Глазами, в которых я когда-то тонул и терял голову. Мечтал о её прекрасных волосах, о тех шелковистых прядях, которые обвивали мои пальцы, когда она засыпала у меня на груди. Я повсюду, в парках, в кафе, в духоте метро, ощущал призрачный аромат её духов – свежий, как утро, с горьковатой ноткой зелёного чая и сладковатой, как соблазн, – яблока. Этот запах преследовал меня, как наваждение.

И вот она здесь. Неужели мечты и вправду сбываются? Даже самые опасные? Даже те, что несут не радость, а новое опустошение?

«Всё такая же избалованная, эгоистичная и жестокая» – вот что я наплел ей в порыве ярости, страха и той чудовищной боли, что вспыхнула в груди при её виде, будто кто-то сорвал только-только затянувшуюся рану. Но я клянусь, это неправда. Она ни капли не изменилась. В ней всё тот же огонь, который она сейчас пытается скрыть под слоем льда. Она была и остаётся той же Яной – сильной, яркой, невыносимой. Больше не моей.

Хотя её волнистые волосы, раннее спадавшие, словно тёмный водопад по спине, теперь не светятся на солнце золотыми прожилками – она отрезала их, жестоко укоротив ту самую роскошь, за которую я бесконечно цеплялся пальцами, словно за якорь спасения. А я безумно любил их ослепительный блеск, их запах шампуня, смешанный с её собственным. Это было её оружие и её дар. Теперь она остригла его, будто отрезала часть нашего общего прошлого, выжгла его из своей биографии.

Когда я прижал к себе Киру, защищая её от Яниной ярости, на миг показалось, будто это снова она. Будто это её пальцы впиваются в мою спину, будто я чувствую под ладонью её знакомый изгиб талии.

Я и теперь обнимал её, эту чужую девушку, и на секунду закрыл глаза, позволив памяти сыграть со мной злую шутку. Мне представилось, как она, Яна, обвивает мою шею руками, и я вдыхаю её пленительный, сводящий с ума, аромат.

Но я открыл глаза. И увидел рыжие волосы. Резкий, химический запах чужого парфюма вместо чая и яблока. Натянутую улыбку вместо той, что когда-то озаряла всё вокруг.

Она была мне чужой. Совершенно чужой. Но я держал её возле себя, потому что она была моим щитом. Моим анестезией. Благодаря ей я мог ничего не чувствовать. Она была удобной, податливой пустотой. Ни боли, ни страха, ни той разрывающей душу любви, ни привязанности, которые жгли меня изнутри весь этот год. Она была льдом – грубым, искусственным, но эффективным. В этой ледяной глыбе можно было переждать, спрятаться от этой острой, животной боли, что снова вонзилась в меня при виде Яны. Она была живым подтверждением того, что я могу жить без неё. Самым наглядным и самым горьким обманом.

И теперь этот лёд треснул. С одним лишь её появлением.

– Милый, ты какой-то грустный, – завопила она своим приторным, нарочито-сладким голосом, без спроса запуская пальцы в мои волосы. – Только не говори, что ты снова вспомнил о том, что было между вами.

– Кира, – стиснув зубы, произнёс я, отводя её руку. Звук её голоса сейчас резал слух, казался фальшивым и навязчивым.

– Ладно, ладно, молчу, – вздохнула она, но в её глазах промелькнула знакомая вспышка раздражения. – Это уже всё в прошлом. Сейчас есть только мы.

Кира придвинулась ко мне вплотную, пытаясь поймать мой взгляд, а потом потянулась к моим губам, уверенная в своём праве. Но я машинально, почти рефлекторно, отстранился. Такое было всегда. Особенно в первое время после… после всего. Если вдруг девушки подходили на близкое расстояние, пытались прикоснуться, я тут же отшатывался, будто от огня. Мозг и тело отказывались принимать чужие прикосновения, потому что помнили одно-единственное. Потому что не хотели чувствовать ничьих губ, запаха ничьего дыхания, кроме её. Кроме Яны.

И сейчас, спустя год, этот рефлекс вернулся с новой силой. Кажется, всё, что было подавлено, снова стало реальностью. Живой, дышащей и невыносимо болезненной.

– Давай уже выходить, мы опоздаем, – резко сказал я, чтобы перебить ход этих мыслей, и развернулся к двери.

– Идём, а то Екатерина Дмитриевна разозлится и будет на нас опять шипеть, как змея, – Кира фыркнула, изобразив гримасу, и схватила мою руку, вцепившись в неё.

Мы вышли на прохладный, продуваемый ветром с Невы питерский воздух. У дома стояла моя машина – Rox 01, серебристого, почти стального цвета.

Дорога до колледжа была привычным маршрутом сквозь утренний город, но сегодня каждый метр давил на виски. Мы выехали с Васильевского острова, проскочили под аркой Биржи, и перед нами открылась широкая гладь Невы, серая и тяжёлая. Вода казалась свинцовой, точно так же, как и что-то внутри меня. Мы промчались по Дворцовому мосту, и на секунду в боковое окно мелькнул золочёный шпиль Петропавловки – как ироничный памятник всему, что было высоко и безвозвратно утрачено.

Машина почти бесшумно скользила по набережной. По правую сторону тянулись величественные, слепые фасады бывших дворцов, по левую – та самая набережная, где мы с Яной когда-то гуляли до рассвета, смеясь и делясь самыми нелепыми мечтами. Я помнил каждую скамейку, каждый фонарь. Помнил, как её волосы развевал ветер с реки, и как она, смеясь, прижималась ко мне, спасаясь от холода. Сейчас эти воспоминания врезались в сознание с такой чёткостью, что пальцы сами сжались на руле.

Кира что-то болтала рядом, комментируя прохожих или витрины, но её голос сливался с гулом двигателя в один назойливый фон. Я не слушал. Я видел только дорогу и призраков прошлого, выстроившихся вдоль неё.

Мы свернули с набережной, проехали мимо знакомых двориков-колодцев, мимо граффити, которых год назад ещё не было, и вот он – приземистый, солидный пятиэтажный фасад колледжа.

Я припарковался чуть в стороне, заглушил двигатель. Тишина в салоне стала оглушительной.

– Ну что, любимый, пошли получать наши порции знаний? – Кира потянулась, с наигранным оптимизмом щёлкая замком ремня.

Я лишь кивнул, глядя на подъезжающие машины и группы студентов. Где-то среди них была она. Я искал ее глазами.

Мы вышли из машины, и хлопок дверей прозвучал, как выстрел стартового пистолета. Мы пошли навстречу друг другу – вернее, Кира потащила меня за собой, вцепившись в мою руку с такой демонстративной силой, что её пальцы впились мне в кожу. Она специально так делала. Специально выставляла это напоказ. И я в тот же миг понял – кому.

Зеленоглазая. Моя Яна. Она стояла у ворот колледжа, окружённая подругами, и что-то бурно обсуждала, жестикулируя. Солнце, пробиваясь сквозь осеннюю дымку, выхватывало её профиль, и на секунду мне показалось, что время отмотало назад. Интересно, они вообще говорят обо мне? Наверняка. Яна уж точно рассказала им все свои впечатления – обо мне, о вчерашней стычке, о том, как я пригрозил её «уничтожить». Слова, которые я до сих пор чувствовал горьким привкусом на языке.

Она была в привычном образе: кожаной черной куртке, белом кроп-топе и джинсах, которые расширялись к низу. Образ идеально подчёркивал её сногсшибательную фигуру – ту самую, каждый изгиб которой я знал наизусть, как карту родной местности. Мои руки когда-то скользили по этим линиям, и это было не просто прикосновение – это было пограничье между блаженством и безумием. Я получал невероятное, почти болезненное удовольствие просто от того, что она существует и позволяет себя касаться. На шее она все также носила черную широкую ленту, которая плотно прилегала к ее изящной шее.

– Ты чего застыл, как истукан? – предъявила мне Кира, дёргая за руку. Её голос ворвался в мои мысли, как грубый крик.

– Ничего. Просто задмался. Пошли, – я еле-еле нашёл в себе силы отвести взгляд от Яны. Это было сродни физическому усилию – оторвать магнит от металла. Казалось, если я буду смотреть достаточно долго, она почувствует это и обернётся. И в её глазах не будет ненависти. И всё вернётся на круги своя.

На этот раз мы пришли вовремя, даже раньше положенного. Когда мы зашли в аудиторию, на лице Екатерины Дмитриевны отразилось неподдельное, почти комичное удивление. Видимо, она уже заранее смирилась с нашим статусом хронических опоздунов и не ожидала такого.

Вслед за нами в класс вошли Яна, Снежана и Даша. Они шли строем, сплочённой группой, и волна холодного воздуха, казалось, вкатилась в класс вместе с ними. Они все смотрели на меня. Снежана – с презрительным сожалением, Даша – с открытой враждебностью. Но её взгляд… Её взгляд был другим. Он прожигал меня насквозь. В нём была концентрированная ненависть, обида и что-то ещё – глубокая, вселенская усталость от всего этого цирка. Лучше б я провалился под землю в тот же миг, чем выдержал эту пытку.

Девочки сели за парту прямо перед нами. Яна аккуратно, почти небрежно, поправила волосы, откинув короткую прядь со лба. Она даже такое простое, будничное действие делала с какой-то гипнотизирующей, ослепительной грацией. И зачем, спрашивается, я однажды позволил себе в неё влюбиться? Зачем впустил в свою жизнь этот ураган, зная, что все ураганы заканчиваются сплошными руинами?

Пара началась. Я старался не смотреть на неё, уставившись в учебник, но это было невозможно. Она сидела так близко. Более того, она откинулась на спинку стула, так что её спина почти касалась нашей парты, а её короткие, тёмные волосы были в каких-то двадцати сантиметрах от меня. Я уловил лёгкий, знакомый шлейф её духов – уже не тот, что раньше, но всё равно её. Я непроизвольно наклонился чуть ближе, как мотылёк на огонь.

– Егор, эй, смотри на доску, а не на бывшую, – усмехнулся Глеб, сидевший сбоку, и толкнул локтем Олега. – Глазеть нехорошо.

– Особенно, если нынешняя рядом, – поддакнул Олег, кивнув в сторону Киры.

Яна, должно быть, услышала. Она медленно, как в замедленной съёмке, развернулась назад. И наши взгляды встретились. Не на долю секунды, а на целую вечность. И в её зелёных глазах, среди всей ненависти и боли, я прочитал что-то ещё. Крошечную, дрожащую искорку. Секундную, дикую надежду. Будто ей… нравилось, что я не могу отвести от неё взгляд. Будто в этом был не только мой позор, но и её маленькая, горькая победа.

– Эй, ты, – резко зашептала Кира, её голос стал шипящим и колючим. – Отвернись. Сейчас же.

Но прежде чем я успел что-то сделать или сказать, ответ раздался не от меня.

– Слушаюсь и повинуюсь, – ледяным, отчётливым шёпотом, не отводя от меня глаз, сказала Яна. – Кажется, я тебе мало волос вчера выдрала? Ты хочешь продолжить? Или твой телохранитель, – она бросила на меня быстрый, уничижительный взгляд, – Опять будет спасать принцессу?

В классе на секунду воцарилась гробовая тишина, прерываемая лишь сдавленными хихиканьями.

– Раевская и Воронцова! – резко прикрикнула Екатерина Дмитриевна, стуча ручкой по столу. – Я смотрю, ваши отношения ни капли не изменились. Но выясняйте их вне пар. А лучше всего – и вовсе за пределами этих стен. У меня терпения не хватит на ваши бесконечные склоки. Егор, если ты не можешь усидеть спокойно, есть свободные места у окна.

Я молча опустил голову, чувствуя, как жар стыда разливается по шее. Кира яростно что-то черкала в блокноте, давя на ручку так, что бумага рвалась. А Яна медленно, с невозмутимым видом победительницы, повернулась обратно к доске, оставив меня в эпицентре этого тихого, но сокрушительного шторма.

Пара по дисциплине «Реклама» прошла удивительно быстро, хотя я практически не слышал ни слова из того, что говорил преподаватель. Ее голос был далёким гулом, словно из другого измерения. Всё моё внимание, помимо воли, было приковано к затылку передо мной и к той звенящей тишине, что установилась между нашими партами после замечания Екатерины Дмитриевны.

Как только прозвенел звонок, Денис тут же подошёл, преграждая путь к выходу.

– Эй, не забудь, сегодня тренировка, – напомнил он, понизив голос. – Решили сдвинуть на шесть вечера, чтобы больше времени было. Всё в порядке?

– Я понял, Ден, – коротко ответил я, глядя куда-то поверх его плеча, где девчонки собирали вещи. – Буду.

Я почувствовал, как Кира прилипла ко мне боком, требуя внимания.

– Ты пойдёшь? – поинтересовался я у неё из вежливости, уже зная ответ.

– Нет, у меня сегодня танцы, – она сделала наигранно-печальное лицо. – Ты же не расстроишься, что меня не будет?

Откровенно говоря, мне было абсолютно наплевать. Её присутствие на трибуне всегда было таким же показным, как и всё остальное. Она приходила не для меня, а, чтобы все видели, что она пришла.

– Всё хорошо, – буркнул я, уже отстраняясь. – Удачи на репетиции.

В раздевалке перед тренировкой стояла привычная громкая суета. Воздух был густым от запаха пота, дешёвого дезодоранта и старого дерева. Больше всех, как всегда, орали Илья и Олег, обсуждая чью-то нелепую штангу или очередную глупость. Как же они меня бесят своим вечным, пустым гамом. Интересно, как им вообще хватает мозгов не забывать дышать, не то что учиться.

– Ребята, а как вам вообще наша старая, но новенькая? Янка-то? – вдруг, на повышенных тонах, начал Илья, обводя всех самодовольным взглядом. – Моя Мила, конечно, краше в сто раз, но, блин… фигурка-то у неё что надо. Зачётная. Раньше она была какой-то тощей, но теперь..

Вокруг раздался похабный, дружный хохот. Кто-то присвистнул. Я почувствовал, как что-то холодное и тяжёлое опускается у меня внутри. Они уже не просто обсуждали её – они разглядывали её, как товар на витрине, делили по частям в своих тупых, пошлых головах.

– Егор, а, по-моему, твоя Яна всё-таки лучше этой… как её… Воронцовой, – подхватил Олег, подмигивая мне. Он подошёл ближе, его лицо расплылось в ухмылке. – Но раз уж вы, видимо, снова сходиться не планируете… Может, я её себе заберу? Думаю, ей понравится, как я умею проводить время, – он сделал нарочито-мечтательное лицо, и по раздевалке прокатился новый взрыв смеха.

Этого было достаточно.

Это была та самая последняя капля, что переполнила всё.

Я даже не думал. Просто увидел эту ухмылку, услышал этот смех, представил на секунду, как он смотрит на неё своими заплывшими глазёнками, и всё внутри взорвалось белым, яростным светом.

Я резко встал со скамейки. Окружающий шум словно выключили. Всё моё существо сжалось в один сгусток дикой, первобытной злобы. Сжатая в кулак рука сама взлетела и со всей силы обрушилась ему в лицо.

Удар пришёлся в скулу с глухим, сочным звуком. Олег захрипел и отлетел к шкафчикам, едва удержавшись на ногах. В раздевалке воцарилась оглушительная тишина. Все застыли, уставившись на нас.

Я шагнул вперёд, нависая над ним. Адреналин звенел в ушах, а в груди бушевал тот самый ураган, который я пытался сдержать весь день.

– Закрой, – прошипел я, и мой голос прозвучал низко, хрипло и невероятно чётко в этой тишине, – свой паршивый рот. И никогда, слышишь, НИКОГДА больше не смей говорить о ней в таком тоне. Понял?

Я вышел из раздевалки прочь, на ходу натягивая майку, но в спину мне летели оскорбления и угрозы того урода. «Ты поплатишься, ублюдок!», «Больной на голову!» – его голос, гнусавый от боли, казался сейчас особенно жалким.

– Егор, стоп, – догнал меня Денис, хватая за локоть. – Если тренер узнает, тебя накажут. Выгонят с тренировки как минимум.

– Да пускай, – отмахнулся я, не останавливаясь. Костяшки на правой руке горели огнём, но эта боль была приятной, очищающей. – Я не мог этого слушать, Ден. Ты сам слышал.

– Послушай, Яна же уже не твоя девушка, – тихо, но настойчиво сказал он, пытаясь взывать к логике. – Тебе надо отпустить. Пускай болтают, что хотят. От их слов ей хуже не станет.

Я резко развернулся к нему.

– Ты не понимаешь! – мой голос сорвался, выдавая всю ту ярость, что клокотала внутри. – Они говорили о ней не как о человеке, а как о вещи! Как о куске мяса на прилавке! А самое главное, что этот никчёмный урод положил на неё глаз. Я бы вырвал ему эти грязные глазёнки, если б мог. Если я хоть раз увижу, как он даже палец в её сторону протянет, я… я переверну тут весь мир. Понял?

В глазах Дениса мелькнуло сначала непонимание, а потом – озарение и что-то вроде уважения. Он вздохнул.

– Ладно. Понял. Если честно… если бы они так о Снежке сказали, я бы поступил, наверное, ещё хуже.

В этот момент из-за угла коридора появилась знакомая мощная фигура в спортивном костюме.

– Ребята, почему вы тут стоите, а не переодеваетесь? – строго спросил тренер Ярослав Сергеевич, подходя ближе. Его взгляд сразу же упал на мою руку. – Егор, а это что? Кровь? Вы что, драку устроили?

Не дожидаясь ответа, он резко махнул головой в сторону раздевалки и зашагал туда быстрым, тяжёлым шагом. Спустя минуты три-четыре он вышел обратно. Его обычно спокойное, добродушное лицо было искажено леденящей, тихой злостью, которая была страшнее любой истерики.

– Егор! – прогремел его голос, эхом отозвавшись по пустому коридору. – Ты что, на кулачных боях решил потренироваться вместо баскетбола? Почему нельзя держать свою агрессию при себе?! Объяснись!

Позади него, словно сиамские близнецы, вышли Олег и Илья. Олег прижимал к распухающей щеке окровавленную тряпку, а Илья почти нёс его, обняв за талию. Они бросили на меня полные ненависти взгляды и поплелись в сторону медкабинета.

– Ярослав Сергеевич, они говорили о моей девушке самые развратные и похабные вещи, – выпалил я, и только спустя секунду с горечью осознал, что фраза «моей девушке» прозвучала автоматически, по старой, въевшейся в подкорку привычке.

Тренер нахмурился.

– О твоей Кире, что ли? – уточнил он, помня нашу пару.

– Да это неважно! – резко вступил Денис, пытаясь отвести огонь на себя. – Разве можно так говорить о любой девушке? Это же унизительно!

– Да, я согласен, что нельзя, – тренер тяжело вздохнул, проводя рукой по лицу. – Но и набрасываться с кулаками – это не метод, а тупик. Когда вы, наконец, научитесь решать такие вещи словами? Неужели это так сложно?

Я выпрямился и посмотрел ему прямо в глаза, принимая всю ответственность.

– Виноват. Можете наказать меня, как сочтёте нужным. Отстранение от игр, дополнительные тренировки – что угодно.

– О, будь уверен, это обязательно будет, не переживай, – тренер кивнул, и в его взгляде читалась не столько злость, сколько разочарование. – Но не сейчас. Сейчас, несмотря ни на что, – он сделал на этом слове особый акцент, – вперёд на тренировку. И давайте без выяснений отношений. На площадке вы команда. Поняли?

– Понял, – глухо ответил я.

– Понял, – эхом отозвался Денис.

Тренер махнул рукой, указывая на дверь в зал. Мы пошли, но тяжёлый осадок от всего произошедшего, как свинцовый шар, тащился за мной по пятам. Я отстоял её честь кулаками. Но что это изменило? Ровным счётом ничего. Только доказало всем, включая меня самого, что я всё ещё настолько привязан к ней, что готов вспыхнуть, как порох, от одного лишь её имени, произнесённого чужими, грязными устами. И эта мысль уже была хуже любого наказания.

Ирония

Яна Раевская

Меня вызвали к директору. Это было лишь вопросом времени. Кира, не теряя ни минуты, пожаловалась на меня всем, кому только могла: завучу, классному руководителю, своему папе, который, судя по всему, тут же начал звонить в администрацию. Кажется, её рот теперь никогда не закроется. Она будет делать всё, чтобы меня наказывали, ставили на учёт, а в идеале – вообще выпроводили из этих стен навсегда.

Но я не доставлю ей такого удовольствия. Ни за что.

Я шла по длинному, выхолощенному до блеска коридору административного крыла. Воздух здесь пахнет строгостью, старыми папками и страхом. Снежана и Даша ждали меня поодаль, у самой лестницы, бросая в мою сторону тревожные взгляды. Все студенты боялись заходить сюда, боялись этого дубового кабинета с табличкой «Директор». Но моя уверенность в себе, та самая, что помогала раньше, а теперь просто маскировала дрожь внутри, не поддавалась никаким внешним страхам. Вернее, я не позволяла ей поддаваться.

Постучав, я вошла.

– Здравствуйте, Николай Владимирович, – четко поздоровалась я, останавливаясь перед его массивным столом.