Стеклянные

– Здравствуй, здравствуй, Яна, – тихо, почти устало ответил он, откладывая в сторону очки. Его взгляд, обычно добродушный, сейчас был полон разочарования. – Садись. А где… второй нарушитель спокойствия и порядка?

– В смысле? – не поняла я.

В этот момент дверь за моей спиной так же уверенно открылась, без стука. Я обернулась и застыла. В кабинет вошёл Егор. Сердце на мгновение ёкнуло от странной надежды. Надеюсь, его вызвали, потому что он продолжил мои начинания. Надеюсь, он тоже не смог стерпеть её выходок и поставил ту рыжую на место.

– А, вот и наш борец за справедливость, – сухо заметил директор, жестом указывая Егору на свободный стул рядом со мной. Мы сели, и между нами возникло то самое напряжённое поле, которое было в классе. Близость к нему в этой казённой обстановке казалась особенно невыносимой и… волнующей.

Директор взял в руки дорогую перьевую ручку и начал медленно крутить её между пальцев, изучая нас.

– Ну что ж, – начал он. – Вы будете что-то говорить в своё оправдание? Или признаёте вину?

Егор заговорил первым. Его голос был низким и спокойным, но в нём чувствовалась стальная опора.

– Передайте Олегу и Илье, – он сделал небольшую паузу, и в этот момент его взгляд на долю секунды скользнул по мне, – знакомый, тяжёлый взгляд, полный того немого понимания, которое было только между нами, – что девушки… это не товар на рынке. И обсуждать их в таком ключе – последнее дело.

– Да, я уже в курсе твоих мотивов, Егор, – кивнул директор, с лёгким раздражением постукивая ручкой по столу. – Ты защищал честь девушки. Благородно, в каком-то примитивном смысле. Но нельзя каждому, кто неосторожно высказался, разбивать лицо. Особенно в стенах учебного заведения. Тебе что, больше всех надо? Не поддавайся на провокации и подстрекательства.

– Я понимаю. И я готов к любому наказанию, – без тени сомнения ответил Егор, глядя прямо перед собой.

– О, будь уверен, оно последует, – директор перевёл взгляд на меня. Его выражение стало ещё более строгим. – А теперь твоя очередь, Яна. Объясни, что за средневековые нравы? Зачем ты набросилась на Киру Воронцову и устроила драку на глазах у половины колледжа? Её родители уже весь мозг нам вынесли, угрожают жалобами в вышестоящие инстанции. Ты понимаешь уровень проблемы?

Я почувствовала, как внутри всё сжимается. Не от страха перед ним, а от ярости при одном упоминании её имени и её наглых родителей.

– Она… говорила о вещах, которых не знает и не понимает, – выпалила я, с трудом подбирая слова, которые не были бы откровенным хамством. – Она перешла личную границу. Я… тоже готова понести наказание. Но если она снова откроет свой рот, говоря то, чего говорить не должна, – я подняла голову и посмотрела Егору прямо в глаза, – я вырву ей клок волос побольше. Гарантирую.

Из бокового зрения я увидела, как уголок губ Егора дёрнулся. Он едва заметно, но ухмыльнулся. Тихая, почти неуловимая усмешка, в которой читалось не осуждение, а скорее… одобрение? Или просто узнавание? Конечно, ему это знакомо. Эта бескомпромиссная, саморазрушительная дерзость, готовность идти до конца, даже если это тупик. Когда-то это в нём сводило меня с ума. Теперь это сводило с ума, кажется, всех вокруг.

Директор тяжело вздохнул, откинулся в кресле и закрыл глаза, будто собираясь с мыслями. В кабинете повисла тяжёлая пауза, в которой было слышно лишь тиканье настенных часов и наше с Егором почти синхронное дыхание – два острова непокорности в море бюрократии.

– В библиотеке уже давно нужно провести ревизию книг, – задумчиво, почти мечтательно произнёс директор, глядя куда-то поверх наших голов, как будто сиюминутно придумав эту гениальную идею. – Фонды не проверялись с позапрошлого года.

– Ну нет уж, – почти тут же, с откровенным ужасом в голосе, буркнул Егор. – Она же огромная. Я лучше полы помою.

Николай Владимирович медленно перевёл на него взгляд. В его обычно добродушных глазах вспыхнула холодная, удовлетворённая злость. Он попал в точку.

– Отлично, что вы понимаете масштаб задачи, – с лёгкой, язвительной улыбкой ответил он. – Значит, осознаёте всю серьёзность наказания. Сегодня, сразу после последней пары, направляйтесь прямиком туда. Наш библиотекарь, Людмила Петровна, всё вам объяснит и выдаст инвентаризационные описи. Работайте до закрытия. Пока не закончите. Это будет вашим способом… отработать свою неуёмную энергию с пользой для колледжа.

Егор издал глухой, подавленный звук, нечто среднее между стоном и вздохом – «уфф» – и, не глядя ни на кого, резко встал. Он быстрее всех вывернулся из-за стула и вышел из кабинета, громко хлопнув дверью. Его плечи были напряжены, а походка выдавала готовность разнести что-нибудь вдребезги.

Я осталась сидеть, пряча улыбку. Он не любит читать. Он презирает эти полки, забитые пыльными томами. Я знаю это как никто другой. Тем более, если рядом буду я.

Перед глазами всплыла картина: его квартира, тёплый свет торшера. Мы укрывались одним большим, мягким пледом. В моих руках был томик – какая-то классика, которую мы проходили. Я читала вслух, а он лежал, положив голову мне на колени, и смотрел в огонь, изображая терпение мученика.

«Я ненавижу всю эту литературу, – пробормотал он тогда, переворачиваясь на спину, чтобы смотреть на меня. – Скучища смертная, эти все бесконечные описания да душевные терзания».

Я притворно обиженно хлопнула его книгой по плечу. «Не смей!»

Он поймал мою руку, прижал её к своей груди, и его взгляд стал мягким, почти нежным.

«Но когда её читаешь ты… – его голос стал тихим, по-настоящему задушевным, – …тогда я в неё влюбляюсь. В каждое слово. Потому что оно звучит твоим голосом».

Тогда это было самым искренним признанием. Сейчас этот же самый факт – его ненависть к книгам – превратился в идеальное, изощрённое наказание. Ирония судьбы была настолько горькой и точной, что внутри всё перевернулось. Директор что-то ещё говорил мне, вынося вердикт о дополнительных заданиях, но я уже почти не слышала. Я думала о том, как сейчас Егор, сжав кулаки, будет стоять среди этих ненавистных ему стеллажей, и, быть может, так же, как и я, вспоминать тот самый вечер. Вспоминать и ненавидеть всё это ещё сильнее. Или наоборот.

– Ну что, как всё прошло? – улыбчиво спросила Даша, подбегая ко мне, как только я вышла из административного крыла. Её глаза сияли от любопытства.

– Что за радость? – я помотала головой, ещё не отошедшая от разговора с директором и от той странной волны, что накрыла меня в его кабинете.

– Денис только что рассказал. Оказывается, твой Егор вчера благородно заступился за свою девушку и вмазал этому Олегу так, что тот теперь ходит с фингалом размером с мою голову!

– Я знаю, – расставив руки, сказала я, стараясь сохранить равнодушный тон. —

– Янка, – не выдержала Даша, понизив голос до шёпота и схватив меня за руку. – Он заступился за тебя.

Что? Воздух на мгновение вылетел из лёгких. Я думала, он меня ненавидит. Думала, для него я – лишь раздражающее воспоминание, которое нужно уничтожить. А он… защищал?

Внутри всё перевернулось. Какая-то дикая, запретная радость, острая и сладкая, как удар тока, пробежала по жилам, сметая на своём пути весь вчерашний страх и горечь.

– А что… что именно Олег сказал про меня, что Егор его ударил? – спросила я, пытаясь собраться с мыслями.

– Этот идиот, вместе со своим дружком Ильёй, положили на тебя глаз, – с отвращением ответила Снежана, морща нос. – И обсуждали тебя в самом что ни на есть пошлом виде.

– Ненормальные, – вспыльчиво выдохнула я, чувствуя, как по спине пробежали мурашки от гадливости. – Пускай западают на таких, как Кира, а мне они и в подмётки не годятся.

– Полностью согласна, – хмыкнула Даша и обняла меня за плечи, пытаясь успокоить.

– А вас не смущает одна деталь? – вмешалась Снежана, её голос стал более серьёзным. – Егор рассказал тренеру, будто защищал свою девушку. Он не сказал – «Янку». Насколько мы все помним, его официальная девушка сейчас – Воронцова.

Эти слова обрушились на меня, как ведро ледяной воды. Но я тут же отогнала сомнения. Нет. Я цеплялась за ту секунду в кабинете директора, за его взгляд, за его полуулыбку. Это было не про Киру.

– Он не забыл меня, – тихо сказала я, больше для себя, чем для них. – Теперь я точно знаю.

– Значит, он всё ещё в тебя влюблён, – с торжеством в голосе протянула Даша, проводя рукой по моему плечу. – Горячо и безнадёжно.

– Но я ни за что, слышите, ни за что не буду даже приближаться к нему, пока он с этой… Воронцовой, – я скривила лицо, будто съела самый кислый лимон на свете. – У меня есть гордость. Пусть сначала разберётся с самим собой.

– Ура! – тихо, но радостно воскликнула Снежана. – Е+Я снова будут вместе!

– Пока здесь есть только Е+К, которых я терпеть не могу, – с лёгкой горечью ответила я. – Не загадывай.

– Ничего, и это скоро пройдёт, – оптимистично парировала Снежана. – Ладно, хватит о грустном. А что вам за наказание-то назначили? Я видела, Егорка аж убежал отсюда, будто от пожара.

Я не смогла сдержать улыбку, вспомнив его подавленный стон.

– Не поверишь. Ревизия библиотеки. После всех занятий. До самого закрытия.

Девчонки сначала замерли, а потом фыркнули, пытаясь сдержать смех.

– Точно! – вспомнила Даша, её глаза загорелись. – Мы же все помним его… э-э-э… пламенную любовь к книгам.

– То есть, – игриво протянула Снежана, прищурившись, – Вы будете там только вдвоём. Ведь пары скоро закончатся, все уйдут по домам, а вы… среди этих книг… Романтика.

Именно этого я боялась больше всего на свете. Не наказания, не пыли на старых переплётах.

Я боялась этих двух-трёх часов, когда мы будем заперты в тишине читального зала. Боялась, что он будет избегать любого, даже случайного прикосновения. Боялась, что он будет разговаривать со мной сухим, ровным тоном, как с обычной, ничем не примечательной одногруппницей. Боялась этой ледяной, непробиваемой отстранённости, за которой, как я теперь почти наверняка знала, скрывалась буря.

Это будет пытка. Самая сладкая и самая невыносимая пытка из всех возможных.

Нам оставалось отсидеть ещё две пары – «Медиапланирование» и «Стратегические коммуникации». Первая прошла незаметно, в лёгком тумане предвкушения и тревоги. А вот последняя, у старого, занудного Фёдора Алексеевича, тянулась мучительно долго.

Преподаватель говорил томно, медленно, растягивая слова. Казалось, эта пара не закончится никогда, а время специально замедлило ход, чтобы продлить моё ожидание. От скуки и нервного напряжения я достала синюю гелевую ручку и начала рисовать на полях тетради.

Сначала неосознанно вывела аккуратное сердечко. Потом, с сильным нажимом, прочертила через него стрелу, почти разорвав бумагу. Получился угрюмый, яростный символ. В этот момент я почувствовала лёгкое, почти неосязаемое дуновение на своей шее – его дыхание. Оно было тёплым и от этого ещё более явным в прохладной аудитории. Он сидел так близко, что я ощущала исходящее от него тепло, и теперь – это.

Я знала. Знала, что он, как и я, не слушает бесконечный монолог о коммуникациях. Он смотрит. Не на доску, а на меня. На затылок, на линию плеча, на руку, выводящую каракули. Он, наверное, так же, как и год назад, пытается уловить в воздухе тот самый, призрачный теперь, шлейф – смесь зелёного чая и яблока. Но я больше не использую этот парфюм. Выбросила флакон в тот же день, когда сожгла нашу фотографию. Он напоминает мне не о любви, а о той оглушительной боли, что пришла после.

– …Таким образом, интеграция разрозненных усилий по обмену сообщениями заключается в создании сообщений, которые, различаясь по стилю и целям, тем не менее, поддерживают внутреннюю согласованность и единый тон, – бубнил Фёдор Алексеевич.

И как по волшебству, тут же, словно мой спаситель, зазвенел звонок. Звук был резким, бодрым и невероятно долгожданным.

Я резко встала, стремясь поскорее вырваться из этого плена, и поставила сумку на стул, чтобы убрать тетрадь. И в этот момент, сквозь общий шквал, собирающихся студентов, прямо у моего уха прозвучал его низкий, сдавленный шёпот:

– Встретимся в библиотеке. Придешь туда через пять минут, – в голосе не было просьбы. Это был приказ, высказанный сквозь стиснутые зубы.

Я обернулась, чтобы встретиться с ним взглядом, но он уже смотрел в сторону, его профиль был напряжённым.

– Боишься, что нас увидят вместе? – спросила я тихо, с лёгкой, язвительной ноткой.

Он ничего не ответил. Просто резко развернулся и пошёл прочь, растворившись в толпе у выхода. Это было красноречивее любых слов.

Егор. Которому раньше было плевать на мнение других, на сплетни и косые взгляды. Который открыто целовал меня в самом людном коридоре, потому что «не мог терпеть». Теперь он боится. Боится осуждения, лишних вопросов, перешёптываний за спиной. Время меняет нас. Или не меняет, а просто прикрывает старые раны слоями осторожности и страха.

Одна мысль согревала и одновременно заставляла насторожиться: наверняка Кира не знала, что нас наказали совместной работой в библиотеке. Если бы знала… Она бы устроила настоящий ад. Разнесла бы это тихое книжное царство до основания, устроила бы истерику прямо у кабинета директора и, конечно же, немедленно позвонила бы родителям, с воплями о том, что «эта Раевская специально всё подстроила, чтобы увести её парня и позлить её». Мысли о её возможной реакции добавляли этой ситуации остроты, словно щепотка перца в и без того горькое блюдо.

Я медленно собрала вещи, давая ему время уйти подальше. Сердце билось неровно, предвкушая те несколько часов вынужденного уединения, которые будут наполнены всем, чем угодно – молчанием, язвительными репликами, тяжёлыми взглядами, – но только не безразличием.

– Девчонки, я пошла, пока, – сказала я, сжимая ремень сумки так, что пальцы побелели.

– Удачи, – сказала Снежана, подмигивая мне одним глазом, в котором читалось и понимание, и надежда.

Они так хотели, чтобы я снова была счастлива. Чтобы я улыбалась так же беззаботно, как больше года назад. Это все было только с ним. Потому что я ни с кем другим не чувствовала того всепоглощающего тепла, которое разливалось по жилам от одного его взгляда. Мне не нужен был никто. Ни тогда, ни сейчас. Нашей любви, казалось, было достаточно, чтобы выжить в любых штормах. Но один шторм оказался сильнее.

Я зашла в библиотеку, тихонько приоткрыв тяжёлую деревянную дверь – Людмила Петровна терпеть не могла, когда кто-то хлопал здесь дверьми, нарушая царящую здесь тишину.

– Здравствуйте, – сказала я, поправляя соскользнувший с плеча рюкзак.

– А, Раевская, проходи, – библиотекарь посмотрела на меня поверх очков усталым, всё повидавшим взглядом. – Твой… напарник по наказанию уже здесь.

Егор и вправду уже стоял у одного из высоких дубовых шкафов, лицом ко мне, облокачиваясь на него. Его поза выражала предельное напряжение и нетерпение.

Людмила Петровна за десять минут сухо и чётко объяснила нам алгоритм: сверить номера на корешках с описью, выявить расхождения, составить акт. Надев лёгкую клетчатую куртку, она бросила последний взгляд: «Ключ под ковриком. Закройте на все замки, когда закончите. Свет не забудьте». И ушла, оставив нас наедине с призраками прошлого и тысячами безмолвных свидетелей на полках.

Вот мы и остались. В этой густой, почти осязаемой тишине, которая, казалось, блуждала между стеллажами. Мы дышали одним воздухом, пропитанным смесью книжной пыли и наших переплетённых чувств – ненависти, обиды, боли и той самой любви, что никогда не умирала, а лишь тлела под пеплом. Хоть наши чувства и не были запретными для мира, для нас самих они стали самым опасным табу.

– Начнём отсюда, – резко сказал Егор, не глядя на меня. – И давай, не возись слишком долго.

Он пошёл в самый дальний угол библиотеки, где свет от люминесцентных ламп едва доставал. Я прошла за ним, как тень. Положив сумку на широкий подоконник, я взяла первую книгу с полки. Потом ещё. И ещё. Так прошёл целый час. В абсолютной, гробовой тишине, нарушаемой лишь шелестом страниц и скрипом под ногами.

Мои пальцы скользнули по потрёпанному корешку. Лев Толстой. Анна Каренина.

Я не удержалась. Голос прозвучал в тишине неожиданно громко.

– Ты знал, что в этом романе есть грустная сюжетная линия? – я говорила, глядя на обложку, а не на него. – Где мужчина, Левин, долго и безнадёжно любил девушку. Получил отказ. Но их чувства, пройдя через ад сомнений и испытаний, всё же… возродились. Они нашли друг друга снова.

Он медленно повернул ко мне голову. Его взгляд был настороженным, острым. Он прекрасно понимал, к чему я клоню. Что я хочу сказать этими словами.

– Мне плевать на все эти выдуманные книжки и их дурацкие сюжеты, – отрезал он, и в его голосе зазвучала знакомая, защитная грубость.

– Я знаю, – тихо ответила я. – Но… хочешь, я прочту тебе отрывок? Просто вслух. Уверена, тебе бы понравилось.

Мы оба замерли. Воздух между нами сгустился, стал вязким, как мёд. Мы оба осознавали вес этого предложения. Это был не просто отрывок из книги. Это был ритуал. Возвращение к тому самому вечеру, к доверию, к той близости, когда слова из книги, звучавшие моим голосом, были для него единственной важной литературой в мире.

Он долго смотрел на меня, его лицо было непроницаемой маской. Потом, почти неразборчиво, он выдохнул:

– Очень хочу.

В этих двух словах, произнесённых с такой обнажённой, смиренной искренностью, будто вырвалось всё, что он так тщательно скрывал. Он выразил всю боль этого года. Всю тоску. Всю невозможность забыть.

Сердце бешено заколотилось. Я медленно опустилась на пол, на прохладный линолеум, опершись спиной о стену между стеллажами. Егор, не говоря ни слова, повторил моё движение. Он сел так близко, что его колено почти касалось моего. От него пахло чем-то неуловимо родным. Дыхание у меня перехватило.

Я открыла книгу на знакомом месте. И начала читать. Тихо, но чётко, вкладывая в каждое слово ту нежность, которую больше не могла выразить иначе.

«Он схватил мел напряжёнными, дрожащими пальцами и, сломав его, написал начальные буквы следующего: «мне нечего забывать и прощать, я не переставал любить вас. Она взглянула на него с остановившеюся улыбкой. – Я поняла, – шепотом сказала она. Он сел и написал длинную фразу. Она всё поняла и, не спрашивая его: так ли? взяла мел и тотчас же ответила. Он долго не мог понять того, что она написала, и часто взглядывал в её глаза. На него нашло затмение от счастия. Он никак не мог подставить те слова, какие она разумела; но в прелестных сияющих счастьем глазах её он понял всё, что ему нужно было знать. И он написал три буквы. Но он ещё не кончил писать, а она уже читала за его рукой и сама докончила и написала ответ: «Да».

Я замолчала. Закрыв книгу, я подняла на него глаза. В его взгляде не было больше ни льда, ни ярости. Только та самая, давно забытая глубина и боль.

– Я очень скучал по тебе, Яна, – прошептал он, и его голос сорвался. Это было признание, простое и страшное.

– И я по тебе, – выдохнула я, и слёзы наконец вырвались наружу, беззвучно катясь по щекам.

В этот миг в библиотеке не существовало ни прошлого, ни боли, ни Киры, ни вины. Здесь была только любовь. Та самая, чистая и искренняя, без изъянов и предательств, которая жила в нас вопреки всему.

Егор медленно поднял руку. Его пальцы, тёплые и неуверенные, коснулись моего подбородка, слегка приподняв его. Он смотрел на мои губы, а потом его взгляд встретился с моим – вопросом, просьбой, мольбой. Он начал приближаться. Медленно, давая мне время отшатнуться.

И в этот миг, когда между нами оставались сантиметры, в мозгу ударила молния. Не тепла, а леденящего, пронзительного ужаса. Перед глазами вспыхнула не картина того вечера, а другая.

Год назад.

– Хорошо повеселилась с этим Вадимом? – его голос, хриплый от крика, рвал тишину кладбищенских аллей. – Тебе понравилось? Наша Соня теперь здесь! В сырой земле! Довольна?!

– А тебе нравилось, когда Кира целовала тебя и висела у тебя на шее на вечеринке?! – выла я в ответ, сжимая в руках мокрые от дождя цветы.

– Что ты несешь, Яна?! Между нами ничего не было! – он раскинул руки в бессильной ярости, и его лицо было искажено горем и злостью.

– Ну да, у меня были зрительные галлюцинации, точно! – истерически засмеялась я.

– И, чёрт подери, это не повод сразу бежать к этому идиоту и садиться с ним в одну тачку! – он шагнул ко мне так близко, что я почувствовала его дыхание. – Но как же, ты ещё и Соню потащила за собой! Ты довольна, скажи?!

– Не я устроила аварию! Вадим был за рулём, ты это понимаешь?! – кричала я, пытаясь достучаться до его разума, застрявшего в боли.

– Она случилась, потому что ты отвлекала его! Я видел, как вы обжимались! А он ещё и выпендриваться перед тобой хотел: «Смотри, какой я крутой гонщик!». Я ненавижу вас. Она была моей сестрой.

– Что значит, ненавидишь?! Я ничего не сделала! Это ты во всём виноват! – слова вылетали сами, отчаяние искажало логику.

– Меня вообще не было в той машине!

– Зато Кира была в твоей! – выпалила я последнее, самое больное, что у меня было.

Он отпрянул, будто я ударила его. Его глаза потемнели.

– Да какая теперь разница, с кем я ехал? Боже… Она погибла из-за вас обоих. Я не хочу тебя больше видеть. Желаю вам огромного… просто огромного счастья с этим Вадимом.

– Это я не хочу тебя видеть! – закричала я ему вслед, когда он уже развернулся, чтобы уйти. – Ещё женись на своей Воронцовой! И будьте счастливы!

Он ушёл, растворившись в тумане. А я осталась одна у чёрного, сырого камня. София Стахова. Любимая дочь и сестра. Надпись расплывалась перед глазами от слёз и дождя.

Сейчас.

– Нет, – хрипло, резко выпалила я, отдергивая голову, когда его губы были уже в миллиметрах от моих. – Это… это снова будет ошибкой. Только ошибкой.

И прежде чем он успел что-то понять или сказать, я вскочила на ноги, уронив книгу, и побежала. Быстро, слепо, необратимо. Прочь от него, прочь от этой любви, которая была такой же прекрасной и такой же смертельно опасной, как тот самый роман в моих руках. Дверь библиотеки захлопнулась за мной с оглушительным гулом, нарушив тишину, но я уже не слышала ничего, кроме бешеного стука собственного сердца, кричавшего одновременно «да» и «нет».

Хрупкое освобождение

Сегодня у меня долгожданный выходной. Первая учебная неделя в колледже тянулась бесконечно, будто каждый день был длиною в месяц. А после вчерашнего… после того, как Егор на секунду снова стал моим в тишине библиотеки, а потом я убежала, время и вовсе потеряло всякий смысл. Особенно тяжким было осознание: он не просто вернулся в мою жизнь как призрак прошлого. Он вернулся во второй раз. Сперва – как враг, как угроза. А вчера – как тот самый парень, который признался, что скучал. И от этого было ещё больнее и запутаннее.

Мама сидела на диване в гостиной, укутавшись в кашемировый розовый плед, и читала книгу. Судя по обложке, что-то между психологией успеха и глобальной экономикой – её обычный коктейль для саморазвития. Я сидела напротив, на кресле, и смотрела не на неё, мысленно возвращаясь к тому моменту в библиотеке.

Он правда хотел этого? Его взгляд был таким ясным, таким… жаждущим. Значит, всё это с Кирой – просто спектакль? Способ отомстить мне за тот год, за ту страшную ночь? Но как он мог мстить, если я даже не знала о существовании их пары? Я была далеко, я пыталась выжить, а он здесь строил эту странную, показную пару с девчонкой, которую когда-то презирал. В голове крутились тысячи вопросов без ответов, создавая невыносимый гул.

Анна Раевская – моя мама – почувствовала на себе пристальный взгляд. Она медленно опустила книгу, и её глаза устремились на меня с холодной, аналитической чёткостью. Она никогда просто не смотрела – она сканировала.

– Что-то случилось, милая? – спросила она своим ровным, мелодичным голосом, в котором не было ни капли суетливой материнской тревоги, только деловое любопытство. – Ты пялишься на эту книгу уже пять минут. Тебя внезапно заинтересовали принципы управления капиталом?

– Нет, я просто… задумалась, – смущённо ответила я, отводя взгляд к окну. – Отвлеклась.

Она не поверила. Она никогда не верила сходу. Её тонкие брови чуть приподнялись.

– Ты сделала все задания на понедельник? – сменила она тему, но это был не вопрос, а проверка. Часть её системы.

– Да, – автоматически соврала я. Уроки были последним, о чём я могла думать.

Она кивнула, удовлетворённая, и вернулась к чтению. Она обожала контролировать всё вокруг. Каждую деталь. От графика уборки в доме до моего учебного плана и карьерных перспектив. Она была брюнеткой с безупречной стрижкой, подчёркивающей её острые скулы, и с такими же, как у меня, зелёными глазами. Но если в моих глазах сейчас бушевал хаос из боли, надежды и страха, то в её – была лишь ясная, холодная вода глубокого озера. Наш внутренний мир отличался кардинально.