Стеклянные

С кухни донёсся громкий, раздражённый голос отца. Он о чём-то спорил по телефону, вероятно, с подрядчиком по своему новому проекту. Мама, не отрываясь от книги, свела брови к переносице, образовав две тонкие, недовольные морщинки. Это она тоже терпеть не могла – неподконтрольный шум, нарушающий установленный ею порядок и тишину.

Папа, видимо опомнившись, почти сразу понизил тон, бормоча что-то извиняющееся. Он всегда её слушался. Безоговорочно. Никогда не говорил слово поперек, не спорил с её решениями. Иногда мне казалось, что она могла бы управлять не просто семьёй или компанией, а целой армией – и та бы маршировала в идеальном строю, боясь нарушить ритм. Но пока что её империя ограничивалась успешной компанией по производству одежды, где каждый шов, каждая поставка и каждая маркетинговая кампания были выверены до миллиметра. И наша семья была таким же её проектом. А я, с моими неподконтрольными эмоциями и вчерашним побегом из библиотеки, была досадным сбоем в безупречно отлаженном механизме.

Мой телефон, лежавший рядом, тихо завибрировал, нарушая гнетущую тишину. Я потянулась к нему.

В нашем общем чате с девочками горело новое сообщение.

Снежка: Девчонки, вы уже в курсе насчёт сегодняшней афиши в «Изумруде»? Там просто огонь.

Дашка: Нет, ещё не смотрела. Что за тема?

Через секунду прилетело фото. Я увеличила его. На афише было название модного диджея, которого мы все любили. И правда, огонь.

Снежка: Всё, вопросов нет. Мы обязательно должны сорваться туда сегодня. Отказы не принимаются, это приказ.

Это был именно тот побег, который мне был нужен. Не физический даже, а ментальный. Уйти от этих стен, от этого воздуха, насыщенного маминым невысказанным неодобрением и моими собственными тяжёлыми мыслями.

Яна: Я за. Мне как раз нужно срочно эвакуироваться из зоны бушующего маминого спокойствия. Идеальный план.

Дашка: Ладно, уговорили. Я тоже в деле. Только давайте пораньше, чтобы застолбить хорошее место.

Снежка: Отлично! Значит, встречаемся в 20:00 у входа. Не опаздывать!

Договорившись, я почувствовала лёгкое, почти забытое ощущение – предвкушение. Оно было хрупким, но оно было.

Время, подгоняемое этим ожиданием, потекло быстрее. Я даже умудрилась сделать все уроки, устроившись за столом и упрямо вникая в параграфы, под аккомпанемент приглушённых, но чётких ноток маминого голоса из гостиной. Она снова о чём-то говорила с отцом. Не спорила – она констатировала и давала указания. Её ровный, холодноватый тон был хуже любого крика. Папа что-то тихо отвечал, его голос звучал устало.

Через некоторое время дверь в мою комнату приоткрылась, и на пороге возникла его фигура.

– Можно я тут немного побуду? – тихо спросил он, входя без стука и закрывая за собой дверь. На его лице играла лёгкая, насмешливая улыбка, но в глазах читалась усталость. – Твоя мама… она сегодня в ударе. Мне кажется, она уже полностью вынесла мне мозг, отполировала черепную коробку и собирается заново собрать по чертежам.

Я не смогла сдержать улыбку.

Максим Раевский. Мой папа. Мужчина лет сорока, но выглядевший моложе. В нём не было и тени той ледяной, выверенной аристократичности, которая была у мамы. Его красота была другой – тёплой, живой, немного небрежной. Мягкие каштановые волосы, всегда чуть взъерошенные, добрые карие глаза, в которых постоянно пряталась искорка какого-то заговора или шутки. И эта его неизменная, дружеская, располагающая улыбка. Он не строил из себя патриарха или строгого отца. Он был моим большим, надёжным другом, который любил меня без всяких условий и оговорок. Просто любил. И в его присутствии дышать всегда становилось легче. Он был моим личным глотком свежего воздуха в этом стерильном, идеально организованном мире, который построила мама.

– Садись, пап, – я показала рукой на свою кровать, отодвинув кисти для макияжа.

Моя комната была такой, о какой многие девчонки могли только мечтать, и которая целиком и полностью была отражением маминого представления о «безупречном пространстве для юной леди». Всё было выдержано в нежных, дорогих пастельных тонах: пудрово-розовые стены, кремовый ковёр, персиковые шторы. На стенах в тонких золотых рамах красовались абстрактные акварели и репродукции Моне – не потому что я их обожала, а потому что они «соответствовали эстетике». В углу, у большого трюмо с подсветкой, стоял белый туалетный столик, заставленный рядами флакончиков уходовой косметики и парфюмерии – обязательный мамин «инвестиционный вклад» в мою внешность. Два пушистых бежевых пуфика и огромная, просторная кровать с горой подушек дополняли картину идеального, безжизненно-красивого гнезда, в котором я иногда чувствовала себя гостьей.

– Что делаешь, солнышко? – спросил папа, тяжело опускаясь на край кровати. Он оглядел мою «боевую раскраску», разложенную на столике.

– Собираюсь погулять с девочками, – ответила я, старательно прокрашивая ресницы очередным слоем туши.

– Со своими старыми подругами? Или успела найти себе новых друзей? – в его голосе звучало не допрос, а лёгкое, отеческое любопытство.

– Ни за что на свете, пап, – я отмахнулась кистью, как от назойливой мысли. – Они мои самые-самые. Никто их не заменит.

Я аккуратно нанесла на губы помаду насыщенного красного, почти вишнёвого оттенка – цвета дерзости, не зная, что однажды она будет приносить мне только страдания. По привычке я сомкнула губы, слегка потерев их друг о друга, чтобы цвет лег ровно.

Тишина повисла на пару секунд, и он нарушил её, мягко, но неожиданно, как укол булавкой:

– Егора видела?

Меня будто облили ледяной, а потом сразу кипящей водой. Всё внутри ёкнуло и сжалось. Я медленно повернулась к нему, ещё с помадой в руке. На моём лице, только что собранном в маску уверенности, проступило что-то жалкое и беззащитное. Я посмотрела на него именно таким – жалостливым, полным немой боли – взглядом.

– Видела, пап, – тихо ответила я, опуская глаза вниз, к своим рукам, чтобы скрыть внезапно навернувшуюся влагу. – Он… здесь. Но нас уже больше ничего не связывает. И… не будет. Всё кончено, ты же знаешь.

Он помолчал, наблюдая за мной, а потом его лицо озарила тёплая, понимающая улыбка.

– «Если нам суждено вместе быть, значит, встретимся вновь», – процитировал он что-то старомодное и мудрое, как будто говорил не только про нас с Егором, а про какую-то вселенскую закономерность.

– Лучше бы мы не встречались больше никогда, – выдохнула я с горькой прямотой. – Так было бы проще.

– Принцесса моя… – он хотел что-то добавить, протянул ко мне руку, но из гостиной донёсся резкий, звенящий холодом голос мамы, звавший его. Он вздохнул, и его плечи слегка обмякли. – Ну вот, снова. Я пошёл к ней, а то, глядишь, и тебе потом достанется. – Он поднялся с кровати, пошатнувшись. – Удачно тебе погулять. Развейся. И… будь осторожна.

– Спасибо, пап, – прошептала я ему вслед.

Дверь закрылась, оставив меня наедине с отражением в зеркале. Я закончила макияж, резкими движениями снимая с кожи следы рассыпанной туши. Потом приступила к выбору наряда. Рука сама потянулась к самому дерзкому – короткому серебристому платью, которое переливалось и искрилось, будто было соткано из самой тёмной ночи и звёздной пыли. Оно было идеальным для сегодняшнего вечера. Чтобы сверкать так ярко, чтобы никто не увидел трещин внутри.

На часах было уже половина восьмого. Я накинула лёгкое чёрное пальто, нацепила массивные серьги и, стараясь не шуметь, выскользнула из дома, минуя гостиную, где снова звучал ровный, неумолимый монолог мамы. Такси, которое я вызвала заранее, уже ждало у подъезда.

Дорога до клуба занимала минут двадцать. Я устроилась на заднем сиденье, упёрлась лбом в прохладное стекло и надела наушники. Поток городских огней поплыл мимо, размываясь в следах от воды на стекле. В ушах зазвучала меланхоличная, давящая на больные точки музыка – passmurny – сердце. Музыка заполнила пустоту, но не смогла заглушить мысли. Я смотрела в тёмное окно, а видела только его. Наши прошлые моменты, как отрывки чужого, но такого родного фильма, проносились перед глазами. Первая встреча, первый смех, первый поцелуй, который тогда казался началом всего, а не концом. Как же всё начиналось… И как, чёрт возьми, всё это закончилось? И главный вопрос, который гвоздём сидел в мозгу: а закончилось ли?

Мы познакомились еще на первом курсе колледжа. Совершенная случайность. Уже тогда, для меня, он стал самым красивым человеком, которого я когда-либо видела. Я взяла у него номер, и, казалось бы, как это банально, но потом я решилась написать ему. Кто бы мог подумать, что мы станем друг для друга всем? В те первые дни знакомства, при малейшем общении с ним мой маленький мир приобретал новые яркие краски. Я влюбилась в него. Не хватит всех слов этого мира, чтобы описать, насколько сильно я полюбила.

Мы начали встречаться. Тогда, в ночь шестнадцатого октября, он сделал меня самой счастливой девушкой на планете. Мертвые бабочки в моем сердце ожили от одного его прикосновения. Началась наша невероятная история.

Он принял меня со всеми недостатками и комплексами, всегда верил, что я справлюсь с ними.

Он никогда не делал меня виноватой и брал вину на себя, даже, если я не права.

Он защищал меня и оберегал.

Он заботился о моем здоровье и переживал о моих чувствах.

Он помогал мне добиться успеха в жизни и не сомневался в моих силах.

Он доверял мне.

Он подарил мне надежду на лучшее будущее, о котором я только могла мечтать.

Он смотрел на меня с большой нежностью.

Он относился ко мне, как к самому дорогому сокровищу в мире.

Он тот, благодаря кому я улыбалась и светилась от счастья.

Он терпеливо выслушивал все мои безумные мысли и страхи.

Он уважал мое мнение и делал все для того, чтобы мне было комфортно и хорошо.

Он согревал меня, когда я замерзала.

Он поддерживал меня в любой, даже самой глупой ситуации.

Он успокаивал меня, когда я проливала слезы.

Он давал мне мотивацию по жизни.

Он дарил мне свою трепетную любовь.

Он тот, кто заставил меня сиять.

Он был моей причиной просыпаться по утрам и идти дальше, несмотря ни на что.

Однажды, кто-то сказал, что идеальных людей не существует. Это ложь. Он – мой идеал. В моей душе он всегда будет оставаться самым прекрасным парнем на земле. Я люблю его, даже, когда он грустный или серьезный, уставший или веселый. Люблю его улыбку, смех, глаза, губы, ресницы. Я обожаю все в нем. На расстоянии в десятки тысяч километров я не переставала восхищаться им. Моя любовь к нему безгранична. Только ему я посвятила стихи и прозы.

Вопреки всему я поверила в любовь. Впервые испытала то чувство, о котором написаны сотни книг и исполнены миллионы песен.

– Приехали, – оповестил меня таксист, видя, что я уставилась в одну точку и нахожусь явно не здесь.

Я вздрогнула, словно меня выдернули из глубины тяжёлых раздумий.

– Спасибо, – кивнула я, выходя из машины и впуская в лёгкие прохладный ночной воздух, смешанный с запахом асфальта.

Снежана и Даша уже ждали меня у входа, подпрыгивая на месте от нетерпения и холода. Увидев меня, их лица озарились широкими улыбками.

– Янка! Наконец-то! – Снежана, заметив меня, взмахнула рукой, и её стеклянные браслеты звякнули весёлым перезвоном.

– Ты сияешь в этом платье, – с восхищённой улыбкой сказала Даша, оглядывая меня с ног до головы. – Прямо в самый раз, чтобы всех здесь сегодня ослепить и свести с ума.

Мы обнялись быстрым, тёплым, дружеским объятием, и я почувствовала, как часть дневного напряжения, словно тяжёлый плащ, начинает спадать с плеч. Здесь, с ними, в этом пульсирующем предвкушении ночи, я была не Яной Раевской с невыносимым грузом прошлого, а просто Янкой. Их Янкой.

Мы прошли внутрь через фейс-контроль. И тут на нас обрушилась настоящая стена – стена звука, тепла и слепящего света. Воздух был густым, почти осязаемо тяжёлым – коктейлем из дорогих духов, человеческого пота, сладковатого алкоголя и едкого дыма. Огромные диско-шары и люстры бросали на танцпол калейдоскопические блики, которые скользили и прыгали по сотням лиц, сливавшихся в единый, пульсирующий, дикий организм. Бас бил не в уши, а прямо в рёбра, в такт ударам собственного сердца, заставляя вибрировать каждую клеточку тела.

Мы пробились к барной стойке, ловко лавируя между разгорячёнными телами. Заказали коктейли – что-то сладкое, яркое и с дымком, с вишней на шпажке. Первый глоток обжёг горло холодным, игристым огнём, а потом разлился внутри приятной, расслабляющей волной, смывая последние оковы дня.

– За нас! – крикнула Даша, звонко чокаясь со мной бокалом.

– За то, чтобы весь этот год разлуки навсегда остался позади! – добавила Снежана, и в её глазах вспыхнула решимость.

Мы выпили. И будто кто-то нажал на волшебный выключатель. Снежана первая сорвалась с места, схватив за руку Дашу, и они растворились в толпе. Их движения моментально стали частью общего ритма – свободными, раскованными, по-настоящему счастливыми.

Я ещё немного постояла у стойки, наблюдая за ними, с лёгкой улыбкой. Вот они, мои девочки. Снежана с её неудержимой, заразительной энергией, которая, казалось, могла зажечь даже камни. Она двигалась с какой-то невесомой, почти профессиональной лёгкостью, привлекая восхищённые взгляды. Даша, обычно более сдержанная, теперь отплясывала с хитрой, ликующей искоркой в глазах, постепенно отпуская на волю всю свою обычную скромность.

Потом музыка сменилась на ещё более мощный, гипнотический трек, который проникал прямо под кожу. И я почувствовала, как моё тело, ещё минуту назад скованное миллионом мыслей, само начало откликаться на этот первобытный зов. Я отставила почти допитый бокал и шагнула в этот бурлящий океан из людей, света и всепоглощающего звука.

Танцевать было… чистым, животворящим освобождением. Я закрыла глаза, позволив ритму захватить себя целиком. Мои руки взметнулись над головой, тело извивалось в такт, отбрасывая прочь и мамин ледяной, оценивающий взгляд, и боль, застывшую в глазах Егора, и тяжёлое, стыдное воспоминание о библиотеке. Здесь и сейчас существовал только этот момент. Давящий жар от софитов, солёный вкус пота на верхней губе, счастливый, беззвучный смех девочек, пойманный краем глаза. Мы переглядывались, улыбались, кричали что-то друг другу, не слыша слов, но понимая всё с полувзгляда. Мы образовали свой маленький, неразрушимый треугольник в самом сердце всеобщего безумия – островок абсолютного доверия, поддержки и сиюминутной, драгоценной беззаботности.

На какое-то время – чудесное, блаженное время – мне удалось забыть. Забыть о том, кто я есть за стенами этого клуба. Я была просто энергией, просто движением, просто ещё одной искрящейся частичкой этого безумного, прекрасного, живого потока. И это было тем самым бальзамом, которого моей израненной душе так отчаянно не хватало.

Но моя свобода длилась, увы, недолго. Я открыла глаза, и взгляд сам наткнулся на него. Он стоял у самого края танцпола, прислонившись к колонне, и смотрел прямо на меня. Он точно следил за мной. Иначе это было невозможно объяснить. В толпе, в полумраке, его внимание было направленным лучом прожектора.

В этот момент Снежана, заметив Дениса, с визгом подбежала к нему, и они слились в долгом, страстном поцелуе, не обращая внимания на окружающих.

– Яна, Даша, надеюсь, вы не против, что я позвала своего парня! – крикнула она нам сквозь грохот музыки, сияя от счастья.

– Насколько я знаю, у тебя только один парень, – крикнула я в ответ, и мой взгляд невольно скользнул на Егора. Его лицо мгновенно помрачнело, будто на него упала тень.

– Если моё присутствие вам так… неприятно, – отчеканил он, обращаясь скорее ко мне и Даше, чем к Снежане, – Я могу уйти. Не хочу портить вечер.

– Нет, что ты, оставайся! – замахала руками Снежана, а Денис молча кивнул в знак согласия.

– Тогда ухожу я, – холодно сообщила я, чувствуя, как вся лёгкость вечера утекает сквозь пальцы.

– Вернёшься, как обычно, через год? – прозвучал его голос, нарочито спокойный, но с едва уловимой, язвительной усмешкой. – У тебя, вроде, такая фишка появилась – исчезать.

Я промолчала, стиснув зубы. Он что, издевается, чёрт побери? После всего?

Мы с Дашей молча отошли подальше, к другому краю зала, и попытались продолжить танцевать, но магия была разрушена. Ритм стал просто шумом, движения – механическими.

Я не помню, сколько после этого я выпила. Бокалов? Стаканов? А может, и правда бутылок. Алкоголь лился рекой, смывая обиду, злость и тупую боль. Он действовал как растворитель для мозгов и воли. И уже через час, в каком-то туманном промежутке между «ещё держусь» и «полный отвал», я обнаружила себя на пассажирском сиденье его машины. Пьяная в стельку, с тяжёлой головой и развязавшимся языком.

– Ты что заботишься обо мне? – бубнила я, с трудом фокусируя взгляд на его профиле. – Я вроде не похожа на твою Воронцову. У меня, глянь, – я потянула прядь волос перед его лицом, – даже волосы не рыжие.

– Пожалуйста, Яна, – его голос был ровным, но в нём звучало напряжение. – Давай просто доедем. Молча.

– Нет, мне интересно! – упёрлась я, алкоголь выключил все фильтры. – По-моему… ты её совсем не любишь. – Я залилась хриплым, невесёлым смешком. – Кстати! Правда, что ты Олегу морду набил из-за меня? И тренеру сказал, что я твоя девушка? Клянусь, мне… мне даже приятно было это услышать.

– Не верь всему, что болтают вокруг, – сквозь зубы процедил он, сжимая руль так, что костяшки побелели.

– Ага, точно, – я откинулась на сиденье, глядя в потолок. – Ты же меня ненавидишь. Я… я даже все наши фотографии сожгла. И того плюшевого медведя, которого ты мне подарил на первые полгода… выкинула. На улицу.

Егор резко, с визгом шин, затормозил. Мы уже были у моего дома.

– Как это – выкинула?! – он обернулся ко мне, и в его глазах полыхала настоящая, неконтролируемая ярость. – За что?! За что ты так с ним? Он же тебе ничего плохого не сделал!

– Боже, да какая тебе разница? – я размахивала руками, теряя равновесие. – Это же не была кукла по имени Кира Воронцова!

– Ты будешь везде и всегда её приплетать?! – его крик оглушил меня в тишине салона.

– Ты верно подметил! Настолько терпеть её не могу!

В машине повисла тяжёлая, густая пауза. Он тяжело дышал, смотря прямо перед собой. Потом медленно повернул ко мне голову. Его лицо было искажено какой-то мучительной, сдерживаемой бурей. Он приблизился ко мне.

– Если хочешь знать правду… – он начал тихо, но каждое слово было отлито из стали. – Да. Я из-за тебя его ударил. И да, назвал тебя своей девушкой. Ты теперь довольна? Получила своё подтверждение?

В голове у меня всё завертелось от этих слов. Они были и желанными, и болезненными одновременно.

– Боюсь, твоя настоящая девушка будет очень недовольна таким признанием, – с горькой усмешкой выдохнула я.

И, не дожидаясь ответа, с трудом отстегнула ремень безопасности, распахнула дверь и вывалилась на прохладный ночной асфальт, оставив его одного в машине с его правдой и моей непроходящей болью.

Правда

Егор Стахов

Он тоже вернулся.

Дверь в аудиторию распахнулась, и в проёме возник силуэт, слишком знакомый по ненавистным воспоминаниям. В дверях стоял парень с тем же наглым, самодовольным лицом, что и год назад. Он небрежно поправил свои волосы, черные до глянцевого блеска, и в его взгляде скользнула по аудитории ленивая, хищная усмешка. Гребаный Вадим Шилов. Тот самый, из-за кого всё и началось. Тот, кто увёз мою Яну в ту самую роковую ночь.

В классе на секунду воцарилась напряжённая тишина. Екатерина Дмитриевна тяжело вздохнула.

– Ребята, у нас пополнение. Вернее, возвращение. Вадим Шилов, если кто помнит.

Как же не помнить. Мои кулаки сжались сами собой под партой. Он виноват больше всех. Он был той самой спичкой, которая подожгла наш с Яной мир, а потом спокойно уехал, оставив нас разбираться с пожаром.

Больше года назад.

Вечеринка на даче у одногруппника гудела, как растревоженный улей. Музыка, смех, дым. Я искал Яну. Она куда-то исчезла после нашей глупой перепалки из-за какого-то пустяка. Я уже хотел идти её искать, как дорогу мне преградила рыжая тень.

– Егор, ты сегодня просто неотразим, – голос Киры прозвучал приторно-сладко, и она намеренно встала слишком близко, перекрывая мне путь к выходу в сад.

Эта девчонка действовала мне на нервы всё сильнее. Она прицепилась ко мне, как пиявка, не понимая или не желая понимать слова «нет».

– Послушай, Воронцова, – начал я, уже теряя терпение, намерен чётко и жёстко объяснить, куда ей стоит идти.

И не успел договорить.

Она резко, нагло, поймав момент, когда я отвернулся, чтобы найти взглядом Яну, приподнялась на цыпочки и впилась губами в мои. Это был не поцелуй. Это было холодное, мокрое, противное прикосновение, от которого всё внутри сжалось в комок отвращения. Её губы были чужими, липкими, пахли дешёвой помадой и сигаретами. Я знал только один вкус, только одно тепло – нежный, пьянящий, живой поцелуй Яны. Это было несоизмеримо. Это было как удар током.

Я машинально, шокировано отшатнулся, оттолкнув её, и инстинктивно обернулся. Мне отчаянно хотелось убедиться, что никто не видел эту нелепую, мерзкую ошибку. Что это останется нашим с Кирой грязным секретом, который я тут же забуду.

Но удача отвернулась от меня в тот вечер окончательно.

Яна стояла в другом конце комнаты, возле двери на террасу. Она смотрела прямо на нас. Прямо на меня. Её лицо было бледным, как полотно. В широко раскрытых зелёных глазах, которые обычно сияли смехом, сейчас был лед. Мне показалось, даже сквозь толпу и полумрак, что по её щеке скатилась и мгновенно испарилась слеза. Нет. Нет-нет-нет. Я клялся ей. Клялся, что никогда в жизни не причиню ей боли. Что мои губы принадлежат только ей. А сейчас она видела это.

Осознание полной невиновности и одновременно чудовищной вины сводило меня с ума. Я ничего не сделал! Это она, эта рыжая стерва, она набросилась! Но Яна видела только картинку: я и Кира. И этого было достаточно.

– Яна! – сорвался с моих губ крик, но он потонул в музыке.

Я рванулся к ней, отбрасывая людей, но она, встретившись со мной взглядом, развернулась и бросилась прочь. Её тёмные волосы мелькнули в дверном проёме и исчезли.

Я вылетел в прохладную ночь, сердце колотилось в горле. И увидел сцену, которая добила меня окончательно. У самой обочины, возле его дурацкой спортивной машины, Вадим Шилов обнимал мою Яну, а Яна прижималась к нему. Он уже накинул на неё свою чёрную кожаную куртку и усаживал на пассажирское сиденье. Рядом, с лицом, полным растерянности и страха, стояла Соня, моя младшая сестренка. Она бросила на меня взгляд – не растерянный, а полный чистой, острой злобы и предательства. Она видела всё. И она осуждала меня.

– Вадим, давай побыстрее уедем отсюда, – голос Яны прозвучал приглушённо из-за стекла, но я разобрал слова по губам. В нём была паника, слёзы и непреодолимое желание скрыться.

– Как скажешь, милая, – язвительно, с откровенной похабной усмешкой бросил Вадим, бросая в мою сторону победный взгляд поверх крыши машины. Этот взгляд говорил: «Твоё».

– В смысле «милая»? Что ты несёшь?! Яна! Соня! Стойте! – закричал я, и наконец ноги сдвинулись с места. Но было уже поздно.

Дверь низкого спортивного купе захлопнулась с глухим, финальным щелчком. Рёв форсированного мотора заглушил все мои крики, все мысли, весь мир. Они уехали, оставив меня стоять в пустоте, с противным, липким привкусом чужого поцелуя на губах, с картиной её глаз, полных предательства и боли, выжженной на сетчатке, и с ледяной, обжигающей злобой во взгляде Сони.

Адреналин ударил в голову. Я рванулся к своей машине, сел внутрь, с безумной надеждой догнать их, всё объяснить, вытащить Яну из этой дурацкой тачки. Пока я с дрожащими руками пытался застегнуть ремень, пассажирская дверь распахнулась, и на соседнее сиденье бесцеремонно уселась Кира.

– Идиотка, что ты делаешь?! Уйди отсюда! – заорал я на неё, не в силах сдержать ярости, смешанной с паникой.

– Быстрее заводи! – она проигнорировала мои крики, тыча пальцем в лобовое стекло. – Смотри, они уже на повороте! Они уезжают!

Я не стал больше ничего говорить. Каждая секунда была на вес золота. Важнее были только они. Яна и Соня в машине с этим Шиловым.

Я втопил газ. Не знаю, с какой скоростью я нёсся по ночным улицам, обгоняя всё, что попадалось на пути. Эмоции – ярость, страх, отчаяние – полностью взяли верх надо мной, затуманивая разум. Кира что-то кричала рядом, хватаясь за ручку двери, но я ничего не видел и не слышал. Всё моё существо было сконцентрировано на двух красных точках стоп-сигналов впереди. Я видел, как в салоне той машины Яна наклонилась к водительскому креслу, будто что-то говоря Вадиму. Видел, как в зеркале заднего вида мелькнуло бледное, испуганное лицо Сони, смотрящее прямо на меня.