Стеклянные

И в один миг всё будто замедлилось, а потом остановилось вовсе.

Спорткар Вадима, не справившись с поворотом на мосту, с диким визгом шин сорвался с траектории. Чёрная тень на секунду повисла в воздухе, перевернувшись, и вся моя жизнь в тот миг разбилась вместе со стёклами. Они рухнули вниз, в чёрную, холодную гладь реки. Плеск воды был тихим и чудовищно громким одновременно.

В тот миг я умер. Умер внутри. Потом были оглушительная тишина, мои собственные крики, попытка нырнуть в ледяную воду, чужие руки, вытаскивающие меня на берег, мигалки «скорой», белые стены больницы… и тихий, официальный голос врача: «Девушка… мы не смогли…». Смерть. Моя сестрёнка погибла.

Сейчас

Вернувшись из кошмара воспоминаний в реальность класса, я встретился взглядом с Яной. Она обернулась ко мне, и её зелёные глаза, такие же, как в ту ночь, были полны не злобы, а чистого, животного страха. Страха перед тем, что вернулся не только я, не только наши чувства, но и наше общее проклятие.

– Привет, ребята, – раздался тот самый, ненавистный голос. Вадим, проходя мимо наших рядов к свободной парте, нарочито замедлил шаг. – Что, испугались призрака? – он наклонился к нам, опуская голос до гнусного шёпота. Его дыхание пахло ментолом и наглостью.

Что-то внутри оборвалось. Я резко вскочил с места, с такой силой, что стул с грохотом отлетел назад, а мой кулак со всего размаха ударил по крышке парты. Глухой удар прокатился по тихому классу.

– Тише, тише, герой, – шикнул Шилов, отступая на шаг, но не теряя своей мерзкой ухмылки.

– Егор! Немедленно сядь на место! Что вы здесь устраиваете?! – рявкнула Екатерина Дмитриевна, её терпение лопнуло. – Вам было мало совместного наказания с Раевской? Хотите продолжить?

Кира, сидевшая рядом, тут же повернула ко мне голову. На её лице сменилось самодовольное выражение на полное, неподдельное изумление и подозрение. Екатерина Дмитриевна, не дождавшись ответа, вышла из кабинета.

– Какого ещё наказания с Раевской? – отчётливо, с ледяной ноткой в голосе спросила она, бросая взгляд то на меня, то на Яну.

– О, а это, кажется, самое интересное, – тут же, с плохо скрываемым восторгом, вступил Олег, потирая свою уже зажившую скулу.

И будто по злому умыслу судьбы, в этот момент телефоны почти всей группы дружно завибрировали, один за другим. Кто-то запустил в общий чат видео. Короткое, трясущееся, снятое явно из-за угла книжной полки. На нём было видно, как я и Яна сидим на полу в библиотеке, наши лица близко, я наклоняюсь к ней, а потом она резко отстраняется и убегает. Вырванный из контекста момент выглядел двусмысленно и убийственно.

В классе поднялся гул.

– Что ж это получается, Яна – разлучница? – с фальшивым сочувствием начала Диана.

– Нет, погоди, она же потом убежала, – парировала Полина. – Совесть, наверное, заела. Хотя инициатива, походу, всё-таки была не с её стороны.

– Похоже, эпоха Е+К подходит к закату, – с пафосом констатировал Илья, разводя руками.

Кира медленно поднялась со своего места. Она не смотрела больше ни на кого. Её лицо было каменным. Она прикрыла рот ладонью, будто пытаясь сдержать тошноту или крик, и, не говоря ни слова, вышла из аудитории. Все провожали её взглядами.

Я не двинулся с места, чтобы догнать её. Во мне не было ни желания, ни сил что-то объяснять, оправдываться. Да мне, по правде, и не за что было оправдываться. Наши «отношения» с Кирой никогда не были настоящими. Это была удобная, тихая сделка: она получала статус «девушки Егора Стахова», а я получал живую, безразличную ширму, за которой можно было спрятаться от прошлого с Яной. Мы просто ходили за руку на людях и приезжали вместе в колледж. Не больше. И сейчас эта ширма рухнула, обнажив всё, что было за ней. И это было не её болью, а нашей с Яной – старой, неизлечимой и снова кровоточащей.

– Вы, оказывается, и без меня здесь хорошо веселитесь, – громко прокомментировал Вадим, растягивая слова, как будто на сцене. Его взгляд скользнул по мне и остановился на Яне. – Жаль, я хотел как раз пригласить Янку на свидание. Вспомнить былое.

Зеленоглазая брюнетка медленно повернулась к нему. В её позе не было ни страха, ни напряжения – только холодное, безраздельное презрение.

– Я лучше умру, чем пойду с тобой куда бы то ни было, – её голос прозвучал чётко и дерзко, без тени сомнения. – И даже после смерти найду способ послать тебя подальше.

– Не переживай, – тут же, не отрывая взгляда от Вадима, вставил я, и мой голос прозвучал низко и опасно. – Я убью его гораздо раньше.

Я подорвался с места. Не просто встал – сорвался, как пружина, и с немой, сконцентрированной агрессией начал надвигаться на него между рядами парт. Как смерч, что собирает свою разрушительную силу с каждым шагом. Воздух в кабинете сгустился.

– Егор, – тоненький, нарочито-заботливый голосок прозвучал справа. Это была Мила, лучшая подруга Киры. – Девушка, которую тебе на самом деле нужно защищать, сейчас плачет в коридоре. Может, хватит уже этого цирка?

– ЗАТКНИСЬ! – обрушился на неё мой крик, рычащий, не оставляющий пространства для возражений. Она съёжилась.

И в эту взвинченную до предела тишину снова врезался голос Яны. Спокойный, аналитический, но каждый звук в нём был отточен, как лезвие.

– Похоже, вы все забыли, – начала она, обводя взглядом Диану, Полину, Илью, Олега. – Как всего год назад бегали за нами, словно послушные собачки, и выполняли всё, что мы говорили. Что же случилось? К вам внезапно вернулась смелость?

Она делала паузу, давая словам впитаться.

– Милая Диана, – её взгляд пригвоздил ту девушку к месту. – Помнишь, как ты каждое утро приносила мне кофе из той кофейни на углу? По одному моему слову. И благодарила, если я просто кивала. – Полина, – взгляд переместился. – Ты боялась Егора, как огня. Потому что он мог заткнуть тебя одним словом, и ты тут же тряслась от страха, как осиновый лист. И старалась не попадаться ему на глаза. – Ну и, конечно же, наши неразлучные подружки, – она кивнула в сторону Ильи и Олега, которые пытались сохранять наглые гримасы, но уже не так уверенно. – Которые мечтали попасть с Егором в одну команду. Играть со своим кумиром. Просили «порекомендовать» их тренеру.

Слова, сказанные Яной, окатили кипятком всю группу. Они не были просто оскорблением – это было беспощадное вскрытие истинной иерархии, которая существовала раньше. Я смотрел на неё, и внутри, сквозь ярость, пробивалась волна дикой, безумной гордости. Вот она. Королева. Моя.

– А вы помните нашу сладкую парочку Вадима и Киры? – подключилась Снежана, её голос звучал язвительно-сладко. – Все же знали, что Кира просто безумно завидовала Егору и Яне. Хотела быть с Вадимом такой же идеальной парой. Но у вас получалось только жалкое подобие.

Вадим фыркнул, пытаясь сохранить маску безразличия. Он повернулся к Снежане, разглядывая её, будто забавного ребёнка.

– Посмотрите-ка на нашу розоволосую дюймовочку, – сказал он снисходительно. – Защищает честь подруги. Трогательно. Твой Денис, кстати, сам когда-то был по уши влюблён в Киру. Небось, на её фото подушку целовал. Вы, кстати, ещё встречаетесь? Или она тебе так, для показухи?

– Что ты несешь, ублюдок?! – закричал Денис, вскакивая со своего места. Его лицо исказилось от ярости.

– Когда Яна была моей девушкой, – не давая ему продолжить, холодно вступил я, глядя прямо в глаза Вадиму, – Ты так старался её у меня забрать, что даже подсыпал ей какую-то дрянь в напиток на вечеринке у Глеба. Помнишь? Но я тебя обхитрил, идиота. Я видел, как ты это делал, и просто поменял стаканы и сделал еще кое-что. Ты так страдал потом целую ночь в туалете, что мы с Яной даже посмеялись над тобой. Жалкий.

По аудитории прокатился сдавленный, но дружный смешок. Илья фыркнул, но тут же спохватился.

Вадим не смутился. Наоборот, его глаза заблестели от злобного азарта. Он нашёл самое больное место.

– А помнишь, Стахов, – он сделал театральную паузу, – Как твоя ненаглядная сестричка Соня однажды пыталась залезть ко мне в постель? Говорила, что хочет почувствовать себя взрослой. Что Егор её не пускает никуда, а я – такой крутой и опасный…

Всё. Этого было достаточно. То, что было во мне, – ярость, боль, гордость, всё – взорвалось белым, немым светом. Я снова сорвался с места. Но не только я.

Этот последний, грязный выпад стал сигналом к всеобщему хаосу. Денис, не выдержав, рванулся на Вадима. Олег, почуяв драку и желая отомстить за прошлые унижения, бросился ему на подмогу. Илья заорал что-то и швырнул в нашу сторону учебник. Диана вскрикнула, когда её задели локтем. Полина попыталась оттащить кого-то, и получила толчок в ответ. Яна накинулась на Милу и ее подруги помогали ей.

Началась ужасная, неконтролируемая суета. Парты с грохотом опрокидывались, учебники и телефоны летели по воздуху, крики смешались в один оглушительный рёв. Екатерина Дмитриевна, вошла и побледнев, пыталась кричать, но её голос тонул в общем гуле. Мы били друг друга, хватали за одежду, кидались чем попало. Вся накопленная за год ненависть, зависть, боль и обида вырвались наружу в этом тесном школьном кабинете, превратив его в поле боя, где у каждого был свой старый счёт. И в самом центре этого урагана, сквозь летящие кулаки и крики, наши с Яной взгляды встретились на долю секунды. В её глазах не было страха. Было что-то другое. Признание. Понимание. И та же самая, древняя, дикая ярость, что пылала и во мне.

Прости

Яна Раевская

Когда я переступаю порог колледжа, на меня выливается ведро грязи. Не метафорическое, а самое настоящее – холодная, липкая, отвратительно пахнущая жижа, в которой хлюпает что-то тёмное и комковатое. Она обрушивается на голову, заливает лицо, затекает за воротник, тяжело шлёпается на плечи и грудь. Я замираю на месте, на секунду оглушённая и физическим ударом, и шоком.

И тут же мой слух пронзает оглушительный, дружный хохот. Он раздаётся не из одного источника, а будто из всех углов холла сразу. Я знаю, чьих это рук дело. Знаю даже не глядя.

– Ой, смотрите-ка! – раздаётся притворно-удивлённый, сладкий голос. – Янка Грязевская. Очень вовремя. Как раз в образе.

Это Мила. Я почти вижу её самодовольную ухмылку сквозь мокрые пряди, прилипшие к лицу.

– Ну, она и так всегда была в грязи, – подхватывает другой голос, ледяной и язвительный. – Просто теперь это материализовалось.

Кира. Конечно. Она стоит где-то рядом и наблюдает. Получает своё маленькое, жалкое торжество.

Я стою, пытаясь отдышаться, сжимая мокрые, грязные ладони в кулаки. И тут с двух сторон чувствую твёрдые, уверенные прикосновения. Меня берут под локти.

– Пойдём. Быстро. Не давай им этого зрелища, – тихо, но чётко говорит у самого уха Снежана. Её голос дрожит не от страха, а от ярости.

– А вам позор! – кричит во всю глотку Даша, оборачиваясь к невидимым для меня обидчикам. – Я вам ещё такую грязь на голову вылью, что вы до выпуска не отмоетесь!

Они почти волокут меня, спотыкающуюся и хлюпающую, прочь из холла, под хохот и свист, который следует за нами по пятам. Мы несёмся по коридору, оставляя за собой грязные следы, и врываемся в пустую, пахнущую сыростью и мылом раздевалку физкультурного блока. Здесь есть душ. Здесь я смогу смыть это.

Дверь захлопывается, и наступает относительная тишина, нарушаемая лишь моим тяжёлым дыханием и капаньем грязи с одежды на кафель.

– Я её уничтожу, – срывающимся, хриплым от слёз и ярости голосом выдавливаю я, сдирая с себя пропитанную вонючей жижей рубашку. Ткань отдирается от кожи с противным звуком.

– Мы им всем устроим, – сквозь зубы шипит Снежана, помогая мне расстегнуть неподдающуюся из-за грязи молнию на юбке. – Этой Воронцовой и всем её шавкам. Они дорого за это заплатят.

– Ничего, – говорит Даша, уже роясь в своём шкафчике. – Это дойдёт до Егора. Он-то уж точно этой рыжей не спустит. Вот увидишь. Ей конец.

Девочки действуют быстро и слаженно, как бригада спасателей после катастрофы. Снежана помогает мне выбраться из всего мокрого тряпья, которое с плеском падает на пол. Даша достаёт из своего шкафчика чистую, пахнущую порошком физкультурную форму – синие штаны и серую футболку.

– Вот, переоденешься.

– Спасибо, – поблагодарила я. – Девочки, вам надо на пару, – говорю, пытаясь взять себя в руки. – Мартынов не спустит опоздание.

– Ты уверена, что справишься? – тревожно смотрит на меня Снежана.

– Да. Идите. Я сейчас.

Они ещё секунду колеблются, но строгий нрав учителя по маркетингу делает своё дело. Снежана суёт мне в руки маленькое полотенце из своего рюкзака.

Они уходят, оставив меня одну в пустой раздевалке. Теперь надо принять душ. Отмыться.

Я подхожу к кабинке. Поворачиваю рычаг. Из лейки бьёт ледяная, безжалостная струя. Горячей воды в этом крыле никогда не бывает. Приходится терпеть. Холод обжигает кожу, заставляя дышать прерывисто, рывками, но он смывает липкую грязь. Я тру кожу почти до боли, пытаясь стереть не только грязь, но и ощущение их рук, их взглядов, их смеха. Вода уносит в слив комья темноты, но внутри остаётся холодное, чёрное пятно ярости. Оно не смывается. Оно только крепчает с каждой секундой, проведённой под этим ледяным душем.

Я выхожу из душа, дрожа от холода, и плотно оборачиваюсь в небольшое, но мягкое белое полотенце, которое мне дала Снежка. В нём пахнет её духами – ванилью и персиком, этот знакомый, успокаивающий запах сейчас был единственной ниточкой к нормальности.

Я подхожу к большому, немного мутному зеркалу над раковиной. В отражении – бледная, почти прозрачная девушка с тёмными, слипшимися от воды волосами. С лица и с кончиков прядей медленно падают капли. Я смотрю на свои глаза. Они огромные, зелёные и пустые. А потом замечаю остатки косметики – тушь размазалась по векам и щекам, оставив призрачные, грязно-серые потёки, похожие на следы слёз, которых на самом деле не было. Только холодная вода и ярость.

Я беру из коробки на столе несколько бумажных салфеток, смачиваю их под краном и, глядя в своё отражение, начинаю аккуратно, методично стирать эти следы. Движения автоматические. Кожа под салфеткой горит от холода и трения. Чем чище становится лицо, тем более беззащитно я себя чувствую.

Поворачиваюсь, чтобы наконец одеться и вернуть себе хоть каплю достоинства, протягиваю руку к скамейке, где оставила сложенную футболку и штаны… и замираю.

Скамейка пуста.

Нет. Не может быть. Я оглядываюсь по сторонам, будто вещи могли просто упасть. Спускаюсь на колени, заглядываю под лавки. Ничего. Внутри поднимается паника, острая и тошнотворная. Я вскакиваю и начинаю лихорадочно дёргать ручки соседних шкафчиков – они заперты. Бегу к дальним, те, что обычно пустуют. Открываю. Пусто. Поднимаю голову, осматриваю верхние полки, за трубами. Ничего. Это невозможно. Это издевательство.

– Я так и знал, что она на этом не остановится, – раздался у меня за спиной знакомый, низкий голос, прозвучавший в гулкой тишине раздевалки как гром.

Я резко обернулась, инстинктивно прижав еще сильнее полотенце к груди одной рукой. В дверном проёме, прислонившись к косяку, стоял Егор. Он тяжело вздохнул, и в его взгляде читалась не злорадство, а какая-то усталая, мрачная ясность, будто он только что подтвердил для себя самую неприятную из возможных догадок.

– Что ты здесь забыл? – сорвалось у меня, голос прозвучал выше обычного, выдавая и испуг, и стыд от своего положения.

– Мила, – отчеканил он, не отводя взгляда. – Пока ты была в душе, она прокралась и стащила твои вещи. Вышла через запасной выход. Я видел, как она убегала с свёртком в руках, но было уже поздно.

Он сделал шаг вперёд, затем ещё один. Подошёл достаточно близко, чтобы я почувствовала исходящее от него тепло и запах дождя и свежего воздуха – будто он только что зашёл с улицы. В его руках был не его рюкзак, а простая чёрная спортивная сумка.

– Я принёс тебе другие, – сказал он тихо, открывая молнию.

Я смотрела на вещи, потом подняла взгляд на него. В его глазах не было ни насмешки, ни даже привычной уже суровой отстранённости. Была какая-то новая, тяжёлая ответственность. И в этой тишине, среди запаха сырости и его духов, под его молчаливым, понимающим взглядом, вся моя ярость и паника на мгновение отступили, сменившись странным, щемящим чувством, от которого в горле снова встал ком.

– Спасибо, – прошептала я, опустив голову, будто была в чём-то виновата перед ним.

– Я слышал, что они сделали с тобой у входа, – его голос стал тише, но в нём зазвучала стальная, неоспоримая уверенность. – Обещаю тебе. Я не оставлю это просто так. Никто не имеет права.

– Твоя девушка, похоже, всерьёз решила, что я заберу тебя у неё, – с горькой усмешкой сказала я, глядя куда-то мимо его плеча. – Но не переживай. В скором времени у тебя не будет никакой девушки. Я лично вырву каждую рыжую прядь с её тупой головы.

– Ты очень красивая, – вдруг, резко и без всякой связи с предыдущим, выпалил он. На его губах играла ухмылка.

Мы замерли. Внезапно сжавшееся пространство между нами наполнилось густым, звенящим молчанием. Всё остальное – грязь, злость, колледж – перестало существовать. Были только мы.

– Ты снова перепутал меня с Воронцовой, – попыталась я пошутить, но голос дрогнул.

– Хватит постоянно её упоминать, – его слова прозвучали уже не мягко, а с лёгкой, нетерпеливой резкостью.

И прежде чем я успела что-то ответить, он сделал шаг вперёд. Его рука обхватила мою талию сквозь тонкое полотенце – твёрдо, уверенно, без вопросов. Он притянул меня к себе так близко, что я почувствовала тепло его тела сквозь одежду, запах его кожи и шампуня. Кровь ударила в виски и прилила к лицу, заставив мир поплыть перед глазами. Я застыла, не в силах пошевелиться.

– Я и так прекрасно знаю, кто ты, – прошептал он так тихо, что слова почти растворились в воздухе. Его дыхание коснулось моего лба. – Ты – не она, Яна. Ты – это ты.

Наша близость длилась всего несколько секунд – вечность и миг одновременно. Эту вечность грубо разорвал оглушительный скрип распахнутой двери. И тут же нас ослепили вспышки. Не одна, а несколько.

– Ой-ой-ой! Грязевская совсем без одежды осталась! Какая жалость! – заливисто, с фальшивым сочувствием запела Мила, прикрывая рот рукой, глядя в сторону.

Но её голос, как и щелчки затворов, внезапно оборвались. Они все – Мила, ещё пара девочек с телефонами – замерли, уставившись на нас. На то, как Егор обнимал меня, полуобнажённую, в раздевалке.

– Что… – тихий, хриплый шёпот прозвучал из-за их спин. А потом перерос в истеричный крик. – Какого черта?! Егор! Что ты делаешь?!

Кира втиснулась в дверной проём, оттолкнув Милу. Её лицо было искажено такой яростью и болью, что стало почти страшно. Она рванулась к нам, схватила Егора за рукав и попыталась со всей силы оттащить его от меня.

– Отпусти её! Отойди!

Она убрала его руку с моей талии.

– Так, так, кажется, мы попали на самое интересное место съёмок, – в раздевалку, раздвигая толпу, лениво вошёл Вадим. Его глаза скользнули по мне с головы до ног, и на губах расплылась похабная улыбка. – Яна, ты знаешь, а ты и правда очень… милая в таком виде. Очень естественно.

Только сейчас я с ужасом вспомнила, что на мне, по сути, только полотенце. Жар стыда и злости обжёг кожу. Я рванулась к спортивной сумке, всё ещё зажатой в моей свободной руке, вытащила оттуда его большую, тёмно-серую футболку и прижала её к себе, как щит. Ткань была мягкой, тёплой и пахла им – мускусом, лесом и чем-то неуловимо родным.

– Это… это твоя футболка?! – заорала Кира, увидев её. Её голос сорвался на визг. – Что она делает у неё?! Ты что, специально принёс ей свою одежду?!

– Выйди вон отсюда, – прошипел Егор, наконец поворачивая к ней голову. Его глаза были сужены до щелочек. – И ты, Шилов. И все вы – уберите свои телефоны. Сейчас же. Или они окажутся не в ваших руках, а в другом, куда более тёмном и глубоком месте.

– Ты… ты прогоняешь меня? – голос Киры дрогнул от неверия. – Из-за этой… этой девки?

– Да, прогоняю, – жёстко, на повышенных тонах, отчеканил Егор. Каждое слово било, как молот. – И не смей так о ней говорить. Как ты могла опуститься настолько низко? Устроить эту грязную выходку? Ты вообще в своём уме?

– А то, что она привязалась к тебе, как клещ, и не отцепляется – это не низко?! – выкрикнула Кира, трясясь от ярости. Слёзы уже катились по её щекам, но в них не было жалости, только бессильная злоба. – Я отомщу за это! Вы ещё пожалеете!

– Это ты прицепилась к нему тогда на вечеринке! – не выдержала я, всё ещё прижимая к себе футболку. – И с тех пор не отстаёшь! Сама всё начала!

– Да что ты знаешь?! – закричала Кира, обернувшись ко мне. – Мы целовались на той вечеринке, потому что любили друг друга ещё тогда! Мы скрывали свои чувства!

Тишина, повисшая после её слов, была оглушительной. Я увидела, как лицо Егора исказилось от брезгливости и гнева.

– Что ты несёшь?! – его голос прогремел, заглушая всё. – Ты сама преградила мне путь и впилась в меня, как обезумевшая! Мне было настолько мерзко от этого, что меня чуть не стошнило! Я сразу же убежал и даже смотреть на тебя не хотел!

Его слова ударили по мне с такой силой, что я едва устояла на ногах. Так значит… он не изменял мне? Не хотел этого поцелуя? Она сама набросилась на него, а я застала их именно в этот проклятый миг и всё увидела в самом страшном свете.

Боже. Мысль, острая и леденящая, пронзила мозг. Я во всём виновата. Если бы я тогда не бросилась делать выводы, если бы выслушала его, не побежала бы сломя голову к Вадиму… а он, этот подонок, просто воспользовался моей слабостью, моей болью и ревностью. Что я натворила? Из-за моей слепоты, из-за моего недоверия погибла Соня. Из-за меня мы потеряли год. Из-за меня он жил с этой… с этой девушкой, которую презирает, в качестве наказания самому себе.

Кира, увидев выражение его лица и моё потрясение, поняла всё без слов. Её последняя карта была бита. Она издала что-то среднее между рыданием и криком, развернулась и выбежала из раздевалки, оставив после себя тяжёлую тишину и наших ошеломлённых зрителей. Вадим усмехнулся, сделал Егору какой-то неприличный жест и медленно удалился, уводя за собой оставшихся. Дверь снова закрылась.

Мы остались одни. Снова. Но теперь между нами висела не просто тишина, а целая вселенная невысказанного, страшного осознания и вины, которая теперь лежала тяжёлым камнем уже не только на нём, но и на мне.

– Прости меня.

Слова вырвались сами, тихим, надтреснутым шёпотом, который, казалось, завис в сыром воздухе раздевалки. Они несли в себе всё: осознание собственной вины, ужас от содеянного, отчаянную надежду на хоть какое-то искупление. Я смотрела ему в спину, всё ещё сжимая в руках его футболку, как последнюю ниточку.

Он замер. Напряжённые плечи слегка вздрогнули, будто от лёгкого удара. Казалось, время остановилось, и я ждала – удара, крика, хоть какого-то слова, хоть взгляда через плечо.

Но ничего не последовало.

Егор медленно, будто через силу, выпрямился. Не обернулся. Не взглянул. Просто сделал шаг к выходу. Потом ещё один. Его шаги по кафельному полу отдавались глухими, отмеряющими ударами в моей опустошённой груди. Он дошёл до двери, толкнул её плечом и вышел. Не хлопнул, не бросил взгляд. Он просто вышел, растворившись в пустом коридоре.

Дверь медленно захлопнулась сама собой, с тихим щелчком, который прозвучал громче любого хлопка. И этот звук стал точкой. Финальной чертой. Мой крик «Прости меня» так и остался висеть в пустом помещении, не услышанный, не принятый, никому не нужный. Он унёс его с собой – моё покаяние, мою боль, наше общее проклятое прошлое, которое я только что осознала во всей его чудовищной полноте. И оставил меня одну. С холодной кожей, с футболкой в руках и с ледяной, всепоглощающей пустотой внутри, которая была страшнее любой ярости или ненависти.

Молчание, в которое он ушёл, было страшнее любых слов. Оно значило, что прощения не будет. Возможно, никогда.

Наше звездное небо

Егор Стахов

– Как ты мог так поступить? – продолжала верещать Кира, её голос срывался на истерические ноты, разлетаясь эхом по пустому коридору. – После всего, что было между нами, ты выбрал её?

– А как я поступил? Плохо, да? – саркастично, почти безразлично ответил я, даже не глядя в её сторону. – Объясни мне, что именно я сделал не так?

– Я тебя совсем не узнаю! – она забежала вперёд, преграждая мне путь. Её глаза горели обидой и злостью. – Стоило только вернуться этой девке, как ты сразу забыл обо мне! Крутишься возле неё, приносишь ей свои вещи, обнимаешь в раздевалке!

– Послушай, – зашипел я, чувствуя, как внутри закипает раздражение. – Не смей называть её этой девкой. Её зовут Яна. И ты это прекрасно знаешь.

– Ты грозился, что и палец ее меня не тронет! – Кира ткнула себя в грудь. – Что случилось с твоими обещаниями? Ты забыл, как защищал меня?