- -
- 100%
- +
— Мам, меня не будет пару недель, — говорю я, а она даже не оборачивается, только кивает и перекладывает в миску нарезанную капусту. — Мы с работы едем на море. На какое, ещё не обозначили. Но всё оплачено.
Она спрашивает что-то про тёплые вещи, но я уже не слышу, потому что вылетаю назад, и перец в сумке глухо стукается о ключи.
***
И вот наконец-то я на море. Белый песочек под ногами такой мелкий и чистый, что кажется, будто кто-то просеял его сквозь сито, отбраковав всё лишнее. Море шумит, но не тем глухим ровным шумом, который слышишь, когда подносишь ракушку к уху, — там внутри всё одинаково, без начала и конца. Здесь же волны дышат по-живому: накатывают с нарастающим гулом, рассыпаются шипением по песку и откатываются с коротким, чуть хрипловатым вздохом.
На мне белое платье в мелкий цветочек. Короткое, с коротким рукавом-фонариком, который чуть приподнят у плеча и мягко спадает книзу — такой воздушный, почти детский фонарик, от которого по руке идёт лёгкая тень. Ткань тонкая, просвечивает на солнце, и цветочки по белому полю — крошечные, бледно-розовые и сиреневые, вперемешку, как будто кто-то рассыпал конфетти и оно прилипло к платью навсегда.
Наша главная заводила, та самая, что взяла на себя роль организатора, — никто ей эту роль не поручал, она просто сама её заняла, и все как-то молча согласились, — стоит чуть в стороне, поджав одну ногу, и оглядывает нас поверх тёмных очков, сдвинутых на кончик носа. Леночка. В сиреневом костюме: широкие брюки, почти как юбка, когда она стоит неподвижно, и жакет с коротким рукавом. Рукав выше локтя, и вся рука у неё — от плеча до запястья — ровная, еще незагорелая, как будто она только что сняла с себя что-то плотное, закрытое, и теперь эта белизна кажется почти сияющей на фоне моря и песка. Смотрит серьёзно, даже строго, как будто сейчас не море вокруг, а приёмная начальника, и начинает давать ценные указания.
— Сегодня, — говорит она, и голос у неё с хрипотцой, но каждое слово чеканится отдельно, — мы должны оббежать все достопримечательности. Все до единой. Ничего не пропустить.
У меня внутри всё холодеет. Ужас сковывает на секунду — мозоли, натёртые ноги, каждый шаг как пытка, а мы же ещё и бегать будем, и Леночка не шутит. Но я опускаю глаза вниз и вижу: на мне слипоны. Белые, совершенно новые, даже этикетка ещё болтается на одном из них, не оторвана, краешек белеет на солнце. И страхи мои утихают. Потому что слипоны — они удобные, мягкие кроссовочки без шнурков, без утяжелителей, пятка там мягкая, не то что в туфлях или босоножках. Надеюсь, что не натрут.
Леночка продолжает. Она окидывает нас взглядом и говорит уже громче, так, чтобы все слышали даже на ветру:
— А сейчас разбейтесь все по парам и быстро в автобус.
Вот оно. Пары. Я оборачиваюсь по сторонам — коллеги уже начали сбиваться в группки, кто-то кого-то окликает, кто-то машет рукой, и в этой суете я на секунду чувствую себя лишней. Но тут ко мне подходит молодая рыжая девчушка. Волосы у неё медовые, с золотистым отливом, собраны на затылке в хвост, из которого выбиваются короткие завитки, и всё лицо в веснушках — россыпью по щекам, по переносице, даже на лбу чуть-чуть. Смотрит на меня доверчиво, чуть наклонив голову набок, и тихо спрашивает:
— А можно мне к вам в пару?
— Да, конечно, — говорю я ей. Я вполне хороший напарник, никто ещё не жаловался. Наверное, нам даже придётся номер делить на двоих.
Мы берёмся за руки — я чувствую её тёплую ладонь в своей, пальцы у неё тонкие и чуть шершавые, как у человека, который любит что-то делать руками, — и бежим к автобусу. Песок из-под наших ног вылетает фонтанчиками в стороны, белые слипоны мягко пружинят на каждом шагу, платье в цветочек хлопает по коленям, и ветер задувает под рукав-фонарик, поднимая ткань. Двери автобуса открыты, Леночка уже стоит на подножке, пересчитывает пары. Мы добегаем, запрыгиваем внутрь — и дверь закрывается прямо за нами. Так начинается наш забег.
Пламя,влекущее мотылька
Я вышла из небольшого частного отеля, стоящего прямо на берегу реки Дайягава. Он был скрыт за высокими клёнами и соснами, но из его окон открывался вид на водопад Кэгон — тот самый, что низвергался с высокой скалы всего в нескольких сотнях метров отсюда. Я остановилась на пороге, вдохнула влажный вечерний воздух, и ветер с реки тут же пробрался под моё тонкое шифоновое платье. На мне было только оно — длинное, бежевое, с длинными рукавами, — и оно совсем не спасало от прохлады. Мои распущенные рыжие волосы колыхались за спиной, как огненный шлейф, и каждый порыв ветра бросал их вперёд, закрывая мне обзор.
Я пошла вдоль набережной, мимо старых деревянных домов с загнутыми крышами, мимо туристов, которые уже расходились по гостиницам. Городок Никко погружался в сумерки, и только гул водопада доносился издалека — он гремел где-то за поворотом. Я шла медленно, без цели, чувствуя, как внутри нарастает пустота, беспомощность, а точнее - безысходность. Я знала, что меня ищут. Если найдут — я уже не жилец. Я не могла никому довериться, не могла просить помощи, потому что любой, кто приблизится ко мне, окажется в опасности. Я просто шла, обхватив себя руками, пытаясь согреться, и ветер трепал мои волосы, будто хотел сорвать их вместе с кожей.
В этот момент я услышала шум мотора. На дорогу, ведущую к отелю, выехал туристический автобус. Туристов было мало, но я обратила внимание на водителя. Японец. Мужчина средних лет, небольшие залысинки у висков, но очень приятная внешность. Я обернулась, посмотрела на него ещё раз. Что-то было в нём завораживающее. Я помахала ему рукой и пошла дальше, зябко ёжась.
И вдруг я почувствовала, что на плечи ложится что-то тёплое. Это был его пиджак. Он накинул его на меня и сказал на английском:
— Ты же можешь простудиться. Почему ты гуляешь в таком лёгком платье?
Я ответила, что мне уже всё равно. Что жить мне, может быть, осталась всего пару часов.
Он молчал и шёл рядом. Мы дошли до каменного моста, увитого плющом. Я остановилась у перил и впервые увидела водопад вблизи — он падал с высокой скалы широким потоком, разбиваясь о камни в облаках брызг, и с грохотом уносился в реку. Вода казалась тёмно-синей, почти чёрной, с серебряными всполохами пены. Я смотрела вниз, на бурлящий поток, и думала: как легко было бы шагнуть и оборвать всё разом. Но вдруг я почувствовала слабость — и поняла, что просто отключаюсь, теряю сознание. Он придержал меня за руки, за плечо, почувствовал, что я ослабла, подхватил на руки и понёс.
***
Очнулась я в светлой комнате, на большой, просторной кровати. Всё в том же шифоновом платье. Лежала под одеялом в тепле, и мне было так уютно и комфортно, что не хотелось просыпаться, не хотелось идти куда-либо. Открылась дверь, и вошла девушка. Увидев, что я в сознании, она улыбнулась:
— О, ты уже проснулась?
Я спросила:
— Где я?
Она подошла ближе, присела на край кровати:
— Это отель моего брата. Я — Миюки, его младшая сестра. Харуки-нисан попросил меня приехать и присмотреть за тобой. Он сказал, что ты потеряла сознание у водопада. Я принесла тебе вещи, чтобы ты могла переодеться. Ванная там.
Она протянула мне телефон:
— Вот, возьми. Если нужно кому-то позвонить — набирай. Не стесняйся. Харуки-нисан скоро вернётся. Ты не переживай, ты в безопасности.
Я взяла телефон, но поняла, что звонить некому. Я решила подождать его и всё объяснить.
***
В это время в арендованном домике по соседству с отелем, несколько человек европейской внешности вели допрос. Они допрашивали всех, кто мог быть причастен к моей пропаже или связан со мной. Под раздачу попал и Харуки.
Свидетели из автобуса подтвердили, что все они видели девушку с рыжими волосами, которая направлялась в сторону речки. И что водитель тоже мог её видеть. Но Харуки сказал, что не обратил внимания:
— Ну шла, может быть, какая-то девушка — пусть себе идёт дальше, — спокойно ответил он.
Охранники переглянулись, но не успокоились. Они потребовали проверить его телефон — не звонил ли он куда-то, как он мог быть связан с той девушкой. Харуки молча протянул им телефон. Они пробили его звонки, сообщения, но ничего не нашли.
— Где ты был с семи до десяти вечера? — спросил один из них.
Харуки посмотрел на них спокойно и ответил:
— Я не обязан отвечать незнакомым людям.
Тогда один из охранников шагнул вперёд и ударил его по лицу.
— Отвечай, когда тебя спрашивают! — прорычал он.
Харуки пошатнулся, но устоял и не сказал ни слова.
В этот момент двери распахнулись, раздался звучный шаг. Вошёл мужчина, тоже японец, но одетый с вызывающей роскошью: дорогой тёмно-синий костюм, шёлковый галстук, на запястье часы, которые стоят больше, чем весь этот дом. За его спиной — двое телохранителей в чёрных костюмах.
Это был Танака Хирото.
Он подошёл к охранникам с ледяным спокойствием, взглянув на них даже не свысока, а скорее как на провинившихся слуг.
— Вы ведёте себя недопустимо, — сказал он голосом, не терпящим возражений. — Этот человек — мой племянник. Он всю ночь провёл у меня в особняке, мы обсуждали контракты до самого утра. Я, Танака Хирото, свидетель.
Охранники переглянулись. Имя Танаки было известно в этих кругах. Они не решились спорить. Один из них процедил сквозь зубы:
— Мы проверяем информацию. Не смейте уезжать из города.
И они отошли, бросив на Харуки последний злой взгляд.
Харуки молча кивнул Хирото. Тот положил руку ему на плечо и тихо сказал по-японски что-то ободряющее. Затем развернулся и вышел, сопровождаемый охраной, — так же величественно, как и вошёл.
***
Когда Хирото вошёл, я увидела на его скуле синяк. Он улыбнулся, как ни в чём не бывало, и сказал, чтобы я не переживала — что всё уладится, что проблем нет, что у него достаточно связей, чтобы ему ничего не сделали.
Я смотрела на его лицо и понимала, что этот человек уже пострадал из-за меня. Но он продолжал говорить, что я в безопасности, что он не позволит меня тронуть.
Тогда я решилась и рассказала ему всё.
Моё имя — Орла. Я ирландка. Меня разыскивает английский синдикат. Я владею шифром доступа к банковскому сейфу с компроматом. Они хотят заполучить этот шифр, а если не смогут ничего выпытать — просто убьют. Поэтому я не могу никому доверять, не могу просить помощи, потому что любого, кто ко мне приблизится, они уничтожат.
Харуки выслушал меня спокойно и сказал:
— Со мной ты в безопасности. Я не позволю им тебя тронуть.
Он объяснил, что на самом деле он не водитель автобуса. Он владелец туристического бизнеса и этого отеля. Он хорошо говорит по-английски и иногда ему нравится самому сопровождать туристов и проводить экскурсии.
Потом он попросил Миюки помочь мне замаскироваться. Миюки принесла тёплые вещи и чёрный парик. В парике и в традиционном наряде я стала похожа на японку. Харуки вывел меня через главный вход.
В холле отеля сидели те самые люди — европейцы. Они пытались допрашивать постояльцев и требовали у работников отеля видеозаписи с камер наблюдения. Увидев происходящее, Харуки холодно сказал им:
— Это мой отель. Вы что тут устроили? Убирайтесь отсюда сейчас же, или я вызову охрану и полицию.
Они попытались возразить, но он не дал им слова. Двое его охранников уже стояли рядом. Европейцы переглянулись и нехотя отошли. Харуки спокойно проводил меня к машине и мы поехали в его особняк.
Только там я наконец смогла расслабиться. Мне выделили комнату и сказали, что я могу жить здесь сколько нужно.
***
Утром следующего дня я вышла из комнаты и спускаясь по лестнице, услышала внизу голоса. Харуки разговаривал с Миюки. Они говорили на английском, и я разобрала каждое слово.
— Когда я увидел её из автобуса... её волосы, огненные, как пламя... я понял, что влюбился. Сразу. И теперь я не могу её оставить. Я сделаю всё, чтобы помочь ей и завоевать её сердце.
Я замерла на лестнице. Сердце стучало. Я не знала, что сказать, но поняла: я ему небезразлична. И, кажется, он мне тоже.
Флейта и сталь
Обычный душный летний вечер. Окно распахнуто настежь в надежде, что свежий воздух проветрит комнату. Дочка сидит на диване, уткнувшись в телефон, я глажу бельё. На столе остывает чай, из телевизора доносится негромкий голос ведущего.
И вдруг всю эту обыденную бытовуху нарушает странный звук. Необычный, низкий, тягучий. Он не вписывается в привычный фон города — скорее, он едет откуда-то издалека, из другого мира. Этот гул нарастает, приближается, и в нём слышится что-то древнее и одновременно чужое.
Я отложила утюг. Дочка подняла голову от телефона. Мы переглянулись, подошли к окну и выглянули на улицу.
А там словно мир перевернулся.
По широкой дороге, проходящей вдоль нашего дома, медленно двигалось шествие. Оно было огромным, как армия из эпической саги, — нескончаемый поток металла, кожи и тёмной одежды, освещённый косыми лучами заходящего солнца. Всё вокруг казалось тяжёлым, грубым, лишённым надежды — как в мире, где выжжена земля, а люди остались только для того, чтобы тащить свою ношу дальше.
Ближе к нам шла машина, похожая на металлического жирафа. Её длинная шея, собранная из труб и шестерёнок, покачивалась в такт шагам, и каждый удар ног отдавался в земле глухим, тяжёлым эхом. Внизу, за решётками, сидел водитель — широкоплечий, в промасленной коже, с грубым лицом, которое не выражало ничего. Он просто вёл свой механизм так же буднично, как я гладила бельё до этого.
Но наверху, на макушке этой металлической конструкции, сидел он.
Светловолосый. Почти белые короткие волосы трепал ветер, и на фоне вечернего неба они казались призрачным нимбом. Он был худощавый, высокий, одетый в тёмную облегающую кожу, но сидел на этой груде металла не как воин — как изгнанник. Его лицо было бледным, с острыми скулами и затуманенным взглядом. Он смотрел куда-то вдаль, мимо толпы, мимо шума, мимо всего этого мира. В руках он держал пан-флейту — инструмент из нескольких деревянных трубочек разной длины, скреплённых вместе, и играл.
И этот звук — он был единственным, что нарушало безысходность происходящего. Чистый, печальный, он тянулся над дорогой, словно пытался напомнить, что в этом мире, где всё состоит из стали, когда-то была нежность.
Рядом с ним, по дальней от нас полосе, двигалась вторая машина — похожая на мамонта. На её спине тоже кто-то сидел, но его было плохо видно. Всё моё внимание удерживал тот, светловолосый, напоминающий мне эльфа из Ривенделла. Его фигура, его музыка, его присутствие — они заслоняли всё остальное, как будто вся процессия существовала только ради этого одного момента: чтобы его услышали.
Вокруг шли люди. Крепкие, суровые, в коже и металле, с лицами, обожжёнными ветром и временем. У некоторых в руках были необычные инструменты: длинные змеевидные трубы, обрубки труб, по которым били тяжёлыми палками, металлические трещотки, издававшие сухой дробный звук. Это был не оркестр — это была походная музыка потерянного мира, в которой угадывался ритм шагов, ритм усталости, ритм того, кому уже нечего терять.
Но над этим грохотом и скрежетом — его флейта. Тонкая, прозрачная, почти призрачная. Она пробивалась сквозь шум, как свет через щель.
Мы стояли у окна и не могли оторваться. Дочка прижалась ко мне плечом и молчала. Я тоже не говорила ни слова — только смотрела на этого парня, который играл на своей пан-флейте, сидя на металлическом жирафе, двигающемся через перекрёсток, в сторону площади, где часто проходят концерты.
Мы с дочкой переглянулись.
- Неплохо бы попасть на их представление. – Подумала я вслух.
- Я сбегаю узнаю про билеты.
Телефон исчез в глубине кармана дочкиных шорт, когда она выбегала из комнаты.
Вся процессия скрылась за поворотом. Гул стих. Тишина вернулась в комнату. Я снова взялась за утюг и с улыбкой взглянула на улицу. Свет за окном всё ещё был золотым, но уже без той магии, что была минуту назад.
А в ушах всё ещё разливалась мелодия пан-флейты.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.