Интрамурос

МАШТАКОВО

Когда объявили мобилизацию, мы с Ильей собирались завтракать в его королёвской квартире. На глянцевом белом столе стояла стеклянная чашка с чаем, а рядом с ней – большой бокал пива, и солнце просвечивало их рыже, расползались хрустальные тени, и я любовалась. У дивана стоял бирюзовый Fender, на котором Илья бренчал вчера, медленно шли часы с одной стрелкой, что-то шкварчало на плите, лаяла соседская собака, кажется, джек-рассел у них был, за окном шумно строили школу.

И вдруг как-то все растворилось. Только большой Илья в белом "исподнем", как называл он свою льняную рубаху, метался, но в студии особо не разбежишься. Он садился, вставал, потом снова садился, и тер лицо руками, и почти ничего не говорил. Я перебралась с дивана за стол шерстить приложения и сайты в поисках билетов.

– До Штутгарта уже нет, до Франкфурта тоже. А, нет, остался еще бизнес за миллион четыреста.

– Бля-а-дь, на ягуаре ехать? Я не представляю.

– Ну подожди, еще же есть поезд. Можно доехать до Челябинска, или Омска, или Тюмени, что там еще есть, а там в Казахстан.

– Я не знаю, не знаю!

Нужно было определяться, но он все ходил из стороны в сторону и пил виски.

– Финляндия и Норвегия не закрыты, но как-то действительно стрёмно на ягуаре.

– Пиздец, у меня столько нет, мы с Наташкой уже слетали.

В феврале они со страху рванули в Стамбул бизнес-классом за миллион. Как вспоминала Наташа, это был лучший полет в ее жизни, аж не хотелось выходить. В Турции они прожили примерно месяц, не вылезая из бара, как сейчас помню, с названием "Гагарин", сломали дизайнерский диван, разругались вдрызг и осторожно вернулись в Москву. Тогда-то мы с Ильей и повстречались.

*

Шли дни, а решения все еще не было.

– Слушай, ну давай мы так сделаем, – наконец предложил Илья. – Я машину вам оставляю, а сам еду… на чем там, не знаю. А потом вы ее продадите. Пока так. Я ее в Зеленоград к Наташке перегоню, но скажу ей, чтоб и тебе давала.

– Да мне-то зачем? Пусть ездит. Мне за твоим салоном белым еще следить.

Но билетов вскоре уже не было никаких.

– Деваться некуда, – встряхнула я его за плечи. – Поехали в Казахстан на моей. Я отвезу тебя, а сама вернусь.

И в последних числах сентября, ранним тёмным утром мы выехали из Королёва. С нами поехала Наташа, двадцатилетняя дочка Ильи, белокурая и хорошая.

*

До Маштаково мы добрались легко, поменяли только колесо в Самаре. Зашли там в гипермаркет и купили большой запас еды и воды, газовую горелку и канистру бензина. Часа через три мы встали в конец огромной очереди, примерно за двадцать пять километров до КПП.

Мы вышли из машины. Впереди вереница фур уходила вдаль до самого горизонта, почти сплошь фуры и редкие легковые. Кто-то изредка ехал по встречке. Кто-то – по грунтовой дороге в поле. Интернета не было. Мы прошлись по дороге, узнать, что люди говорят.

– Не советую рыпаться, – предостерег мужичок, куривший у зеленой шкоды. – Там у границы стоят, не знаю кто, бандиты или кто. В общем, машины разбивают, если без очереди.

– А вы долго стоите?

– Вторые сутки. Сына отвожу. Но у вас женщины, так это, может, не тронут. Но вон казахов недавно всю семью избили и товар из машины весь выкинули.

– Окей, спасибо.

– А стоять долго, готовьтесь. Там карусельщики еще пеших возят, из-за них оно тоже задерживается.

По обочине бесконечной вереницей шагали люди и тащили чемоданы с оторванными колесами, сумки, баулы. Многие шли с детьми. Несли их на руках, на плечах, одного малыша катили на скейте за веревочку. Кто-то вел собаку на поводке.

Было почти по-зимнему холодно, дул резкий степной ветер, дождь то лил, то заканчивался, то опять лил. Люди шли быстро. А мы стояли. Продвигаясь примерно на километр за полдня. Мы сменяли друг друга за рулем. Пока спишь, кажется, что машина едет и едет, просыпаешься – разочарование: те же кусты.

Как они шли в темноте, под дождем, уворачиваясь от мчащихся фур? Кто-то из нас, идущих и едущих, успеет и вырвется, а кто-то останется – думали мы.

*

Мы жевали печенье и колбасу, и ходили по очереди в степь, захватив влажные салфетки. Кусты ничего не скрывали, но это никого не волновало. На второй день стояния мы с Наташей стали осторожно намекать на то, чтобы все-таки проехать вперед.

– Да поймите, я в первую очередь за вас боюсь! – упирался Илья.

– Ну многие же проезжают, а обратно не возвращаются, – старалась я звучать успокоительно.

– А на эвакуаторах?

– Ну, это не значит, что их разбили, они, может, сами сломались.

– А если мы потеряем очередь?

– Давай с мужиками договоримся, чтоб нас впустили, если что. Они вроде нормальные, – поддержала меня Наташа.

– Ну, не знаю.

– Пусть это будет разведка, – дожимала я. – Просто посмотрим съездим, ну чего тут стоять? Я прошлась, там впереди вообще одни фуры, а мы, может, как дураки, стоим.

– Ну окей, только я в этом не участвую. Хочешь ехать – садись. – И Илья, сопя, перебрался назад.

Я села за руль, и мы поехали по грунтовой дороге, что шла параллельно трассе.

Вскоре путь перегородила куча поваленных деревьев. Мы их убрали, но потом наткнулись на свежевырытую яму и еще кучу веток. Кто-то шел в нашу сторону – мы насторожились, но это оказался ребенок. Мы поехали дальше, и вдруг метрах в пятидесяти впереди на дорогу вышла группа мужчин. У них в руках были какие-то палки, может, арматура. Они стояли плечом к плечу и смотрели на нас.

Щелкнул центральный замок.

– Давайте подъедем, поговорим, – предложила я, испытывая необычайный приступ лихости.

– А может, не надо? – хором вскричали Илья и Наташа.

– Ну, а что? Я думаю, я могла бы им объяснить, предложить, может, денег.

– Нет уж, давайте уже валить нахер, пока машину не разъебали.

– Быстро валим отсюда!

– Ну, хорошо, как скажете, конечно, но… ладно.

Полевая дорога, где мы находились, лежала под насыпью, и трасса снизу плохо просматривалась. Нужно было найти въезд, дождаться, когда образуется просвет в очереди и встречка будет пуста, подняться по грязной жиже крутого уклона и занять место. В подходящий момент мозг молниеносно рассчитал, что надо въезжать не прямо, а по дуге и на скорости, чтобы не завязнуть.

Пассажиры мои несколько были удивлены и странно смотрели, я и сама удивилась не меньше. Оставалось только втянуть голову в плечи и надеяться, что нас из очереди не выпрут. Но все обошлось.

*

Теперь мы стояли гораздо ближе к границе. И к вечеру уже проехали мост перед КПП. Если я раньше думала, что знаю, что такое плохая дорога, то теперь поняла, что ошибалась. Огромная коричневая лужа пенно волновалась над незримой раздолбанностью асфальта, машины ухали в ямы, и те, кому не везло, оставались там. Надо было внимательно следить за впереди идущим: когда он трогается, где и насколько проваливается, и только так можно было "нащупать"дорогу.

Шкандыбали мы долго, и мне сильно захотелось в туалет. Я сняла обувь, открыла дверь – вода доходила почти до пола. Опустив ноги в грязную ледяную лужу, я встала на твердь и присела, пописав, идти было некуда, да и не пройдешь.

У КПП – хотела написать: "в уголке", но там не было никакого уголка – просто на земле, на ветру, под дождем, без всякого укрытия, стояли люди, которые пришли пешком. Для пешеходов, фур и легковых были отдельные очереди, и какое-то время проезд был открыт для одного потока, а остальные томились в ожидании.

Паспортный контроль прошли без затруднений, только к Наташе придрались из-за того, что она год прожила на Шри-Ланке, и долго мурыжили. Как только мы покинули российскую территорию, дорога стала превосходной. На ближайшей заправке мы первый раз за три дня умылись и сходили в настоящий туалет.

Дальше нас ждал Уральск, где мы объезжали отель за отелем, но безуспешно. И мы уже собирались спать в машине, как вдруг одна девушка-портье, посмотрев на Илью, что-то задумалась. Говорит, я могу вас пустить, но только до восьми, потому что номер на завтра забронирован.

Какое же это было счастье – помыться и поспать. Мы легли и сразу отрубились. На следующий день мы сняли квартиру на неделю за какие-то немыслимые деньги, отдохнули немного. Илья купил билет до Франкфурта, и мы с Наташей стали собираться домой.

*

Перед отъездом гуляли.

Мы удивлялись и не понимали: это с нами что-то не так или дело в разнице менталитетов – но мы как будто стояли, не двигаясь, а мимо нас все куда-то бежали с жесткой стремительной силой. Я ощущала это в продуктовых магазинах, на улицах. Даже в ресторане, куда мы пошли попробовать что-то казахское, раз уж мы здесь, люди как будто бы быстрее ели, официанты бегали, как угорелые. Был какой-то праздник, что ли, день учителя, и из приватного зала доносилось истошное пение учителей. Двери открывались и закрывались, как будто люди только и делали, что ходили туда-сюда.

Илья накупил нам кроссовок. Довольные, мы погрузили коробки в багажник и стали плакать. Обнялись.

– Я не буду смотреть, как вы уезжаете, ладно?

– До свиданья, давай.

– Вы пишите с дороги, я не засну.

– Ну, давай, увидимся, пап.

– Наташ, – чуть хлопнула я ее по плечу. И она нажала на газ.

*

Мы оставляли за спиной этот ветреный город с мемориальными табличками на старинных резных деревянных домах. Здесь были Даль, Тарас Шевченко и Муса Джалиль, Жуковский и Короленко, за каким таким хреном? и Пушкин тут оживлял своего Пугачёва. Мы видели полупрозрачные светлые рощи, реки, мосты – все, что скрывалось в темноте, когда мы ехали сюда.

Границу прошли легко, очереди не было. В Маштаково нагнали кортеж. Перевозили какую-то невероятную гравицапу космического вида, огромных размеров, так что и не обгонишь. И мы медленно-медленно черт знает сколько ехали за ней по пустой степи.

Мы проезжали красивый город Тольятти. Покрытые огненно-рыжим осенним лесом горы, синее небо и великая река просто существовали в мире вместе со всем остальным. Может быть, что-то сломалось как раз тогда, нет, не сломалось, а перевернулось во мне невозвратно.

Но у меня был план.

ОТЪЕЗД И ПЕРВОЕ ПРИСТАНИЩЕ

Илья уезжал налегке, в его съемной квартире оставались вещи. Полная гардеробная одежды, всякая кухонная техника, гитара, инструменты, книги, посуда, мебель.

– Что мне со всем этим делать? – спросила я.

– Да ничего, это все тлен, – картинно махнул он рукой.

– Это не тлен.

– Ой, ну кому нужны эти сраные тряпки?

– Что-то можно продать, что-то можем забрать мы с Наташей.

– Ну, заберите, там, что-нибудь, да.

Он оставил ключи, и, вернувшись из Казахстана, я приехала собрать все в коробки, чтобы его друг потом вывез. Чувствуя себя рачительным мародером, я взяла себе пару стаканов и вычурных ложек, электрогриль и блендер, подсвечник Алвара Аалто, витровский стул настоящий и набор пластиковых миниатюр, перфоратор, шуруповерт и набор инструментов. Я забрала его любимый фендер и стопку книг и справочников, чтобы отдать, если встретимся. Наташа взяла какой-то неебически дизайнерский стеллаж, профессиональные маркеры и еще что-то по мелочи. Коробки увезли, и студия опустела, будто бы в ней никого и не было.

На расстоянии связь не терялась, а, казалось, становилась прочнее. Я не могу вспомнить наши разговоры, но они были нежными. Мы ждали, когда продастся квартира, полученная Ильей после смерти матери, и спустя четыре месяца она наконец продалась. Ягуар тоже, к неудовольствию Наташи, был продан. И Илья поделил вырученные деньги на три части: себе, мне и дочери.

И мы с детьми стали собираться в Грузию, чтобы жить там, пока Илья не найдет работу и не получит основание для нашего воссоединения. Он будет приезжать ко мне, заберет вещи. И еще нам нужно пожениться, благо в Грузии это делается легко и быстро. А потом мы будем вместе жить в Германии, в большом доме, большой семьей.[Слышится смех оперного дьявола.]

*

В самом начале марта я и дети, Матвей, Вася и Дуся, набили машину снизу доверху пожитками, засунули туда сопротивляющегося Эбру, нашего пса, попрощались с бабушкой, возможно, навсегда, и поехали в Кобулети. Мне показалось, что это лучшее место для переезда, так оно и вышло. Только никак не удавалось решить, где мы будем жить, и я, отметив несколько вариантов, решила, что разберусь на месте.

Я люблю ездить за рулем, и я обожала свою машину. И она никогда меня не подводила. Это была, пожалуй, единственная вещь, которой я радовалась снова и снова – когда садилась на водительское сиденье, откидываясь на спинку с удобной подпоркой, прикасалась к рулю и рычагу переключения передач, включала музыку на полную катушку. И, наверное, поэтому столь сложный путь не измучил меня, хотя за остальных не ручаюсь.

Особенно тяжко пришлось Эбру. Ему досталось одно место, как всем, но удобно расположиться там он не мог. Его тошнило, на остановках он порывался сбежать, и ему удалось это во Владикавказе. Мы искали его несколько часов, наконец он пришел сам и стал с нами играть в догонялки…

Был еще перевал, остановки в тоннелях, попытки ночью в Тбилиси найти гостиницу, где можно остановиться с собакой, успех, передышка – и бесконечно долгая дорога к морю.

Когда после многочасовой тряски на раздолбанном серпантине мы въехали в какое-то селение, Матвей сказал "я больше не могу", выскочил из машины и наблевал кому-то прямо у ворот. Да простит нас хозяин того дома.

*

В Кобулети мы оказались вечером, темнело, но море мы увидели. Я связалась с девушкой-риелтором, и она показала нам квартиру. Это был так называемый "дюплекс"– пространство с высоким потолком и лестницей на второй уровень. Оно показалось нам симпатичным: отдельная комната внизу для меня, большая гостиная, второй уровень для детей.

Вскоре стало понятно, что это холодная и сырая кишка, где все плесневело в момент, стоило только выключить кондиционер или закрыть окно. Но почему-то мы оттуда не уехали. Ну почему же не пойти и не найти себе другое жилье? Может быть, просто не хватило сил. Я ощущала себя в некоей промежуточности, вязкой паузе, из которой сложно начать что-то делать.

*

Там было хорошее общество. Несмотря на то что я почти ни с кем не общалась, в силу аутизма или еще чего, чувствовалось, что рядом люди и они симпатичные. Они открыли уютные бары и кофейни, устраивали киновечера, ходили в походы и занимались йогой, танцами, вокалом. Я иногда заходила в чаты, и там не было высокомерия, унижения, ругани – наоборот, в основном люди старались помочь друг другу, незлобно шутили.

На улицах города росли камелии, розовые и белые, такие нежные в каплях дождя. В парке сосны были оплетены дикими розами, и я даже совершила рейд на берег Кинтриши, где выкопала, исцарапавшись и ухайдакавшись до полуобморока, несколько кустов таких же роз и посадила их в кадки у нас на крыльце, тоже чуть не убившись.

*

Это был длинный-длинный город, где у вокзала и в центре сохранились остатки советской архитектуры шестидесятых, частично в руинах. Севернее стояли черные заплесневелые многоэтажки апокалиптического вида, потом шла череда отелей и гостевых домов всех мастей, с караоке и общей злачностью, дальше какие-то пустоши с недостроенными или брошенными жилыми комплексами. В самом конце – отель, аллея, и дорога уходит в Поти и на восток.

В Кобулети две главные улицы, идущие параллельно друг другу: Агмашенебели и Руставели. Мы жили на первой, хотя наш дом формально относился к Ниношвили. Это был район "новой набережной", с красивыми скамейками, детскими и спортивными площадками, газонами и цветниками. В ноябре все безжалостно уничтожил шторм.

*

Почти каждый день я ездила по магазинам. Там нельзя было все купить в одном месте, надо было знать, где что. Мне нравилась овощебаза с ее изобилием всяких плодов. Нравился магазин "Назилбе", где можно было купить свежий турецкий йогурт и сыр. И магазин Full Basket, где продавалась замороженная бразильская свинина. Ларек "Два брата"– яйца, соленые огурцы и бочковая селедка. И конечно, кондитерские: Бежанидзе, где я любила покупать пирожные "Пани Валевска"(неисправимо называя их "Пани Ковальска") и лимонный торт, и "Йо-Йо", где я любила покупать все.

Название "Йо-Йо"происходило от имени Йоанна. Так звали маленькую дочку владелицы, невестки виночерпия Георгия, к которому я иногда заходила поболтать. Его погребок назывался "Йо-вино".

На улице, ведущей к рынку, располагались ряды со всякой хозяйственной утварью, и я иногда покупала там горшок или половник. Всегда у одной старушки, которая называла меня как-то ласково по-грузински.

Она была больна: страдала сильной одышкой, а глаза были в поволоке, как будто от жара. Иногда мне неловко было, когда она вставала с табурета и шла доставать что-то с полки с таким видом, как будто ее вот-вот хватит апоплексический удар. Если я оказывалась на той улице, то всегда смотрела: сидит ли она там еще? Сидит. Однажды я увидела, что вокруг нее толпа и кто-то обмахивает ее полотенцем. Но все обошлось, и после, проходя мимо, я радовалась, видя ее доброе лицо меж тазами и швабрами.

*

Дни мои проходили в бессмысленном домашнем слонянии, стирке, готовке, просмотре сериалов и бесконечных разговорах с Ильей. В Германии у него не ладилось. Он нашел работу и получил Blaue Karte, что было огромным прорывом, – но продержался всего три месяца, и ему даже не заплатили.

– Я не знала, что в Германии так можно, – удивлялась я.

– Можно еще и не такое. К тому же этот Мерк не немец, он из Швейцарии. А швейцар, как говорит мой психолог, хуже татарина.

Наталья, его психолог, жила где-то под Штутгартом и хорошо разбиралась в жизнеустройстве. Когда-то она помогла своим питерским знакомым перебраться в Германию, наняв их в свою компанию, но что-то между ними не сложилось, они уволились, и она специально ходила в амт, чтобы сообщить. Но никто их не выгнал.

– Так что сиди, пока тебя не трогают, – успокаивала она его.

И он сидел. Рядом были друзья. Присяжный переводчик Элла бесплатно переводила для нас документы. Они с мужем приглашали Илью в гости, старались найти контакты возможных работодателей.

– Мы тебя уже усыновили, – добродушно смеялись они.

Нашлась новая работа, у какого-то прощелыжного застройщика Вальдемара.

– Ты знаешь, где он немецкий выучил?

– Где?

– В тюрьме!

Но все держалось на ниточке.

КОБУЛЕТСКИЕ ПСЫ

Эту главу я посвящаю волонтерскому сообществу "Помощь животным Кобулети"и благодарю всех этих людей за сострадание, решительность и труд.

Как хорошо в Кобулети ходить и дышать, нигде больше нет такого воздуха. Мы гуляли всегда со свитой. Эбру, Ослидзе, Толстопоп, Чернуха, Пеппа, и по дороге присоединялись новые. Когда мы заходили в магазин или куда угодно, вся братия ждала нас на крылечке. В банке "Кредо"уборщица иногда пшикала в них из пульверизатора, они отходили, но ненадолго.

С собаками жизнь казалась веселее. Они играли. Однажды они нашли на земле засохший батон. Первым его схватил Эбру, а остальные шли за ним и облизывались. Батон был большой и неудобный, и еще же хотелось много чего понюхать. Поэтому Эбру на мгновение выпускал батон из зубов, и тут же его перехватывал кто-то проворный. А потом и он терял бдительность, и этого мига было достаточно для следующего хвата, и так далее, и так далее, и батон постепенно уменьшался, пока играть стало не во что.

*

На заросших травой берегах Кинтриши часто паслись коровы, и любимым развлечением моих друзей было их погонять. Они бросались с яростным лаем, коровы шарахались и убегали, и псы были счастливы, как хулиганы. А я старалась побыстрее убраться оттуда, пока хозяева коров не надавали нам пиздюлей.

Мы взяли Ослидзе жить к нам. Честно говоря, я даже не помню, как он у нас появился, откуда пришел. Мы все ходили туда-сюда, когда только приехали, носили вещи, покупки, обустраивались, и вдруг оказалось, что мы ходим мимо него. А он стоит, как изваяние, смотрит куда-то вдаль, вроде ничего не делает и ничего не просит, но – он тут есть.

И вот он уже лежит на мягком клетчатом матрасе, который я сшила из старого синтепонового одеяла и специально купленного на рынке флисового пледа. Кормится дважды в день, наглаживается и чилит под кондиционером.

Он перешел к нам "по наследству". Неподалеку жила пара, они о нем заботились, а потом уехали. Они называли его Батоно (то есть Уважаемый Господин). Но в профиль он был очень похож на понурого ослика. Может, потому что он был метисом какой-то гончей и шея его была специально так прикреплена к туловищу, чтобы было удобнее нюхать след. Белый, бокастый, с рыжими пятнами, рыжими красивыми ушами, волоокий.

Была у него еще одна особенность. Он очень любил изысканно какать. Не лишь бы где, а обязательно на кустик или цветок.

Он был уже немолод, со сломанными клыками, но здоров. Многие собаки в округе из-за жары и недоедания страдали кожными болезнями. У них выпадала шерсть, и кожа расчесывалась до язв и коросты. А Ослидзе был холеный и чистый. Думаю, что не только из-за природного здоровья, но и во многом из-за его ума. Чтобы выживать на протяжении нескольких лет, будучи бездомной собакой, и не просто выживать, а жить в сытости, надо иметь Стратегию. Он придумал как. Причем не унижаясь за кусок хлеба. Потому что он был очень умный.

*

Через полгода после приезда, немного воя, я решила слегка примкнуть к кобулетскому обществу помощи животным. Бездомных собак было очень много, просто тьмы. В каком бы месте города вы ни сделали фото, на нем всегда будет собака. Даже когда на камеру попало ночное ограбление магазина, в кадре рядом со взломщиками стояли две веселые дворняги.

Собаки болели и голодали, их сбивали машины, в них стреляли и обливали их кипятком. Существовала какая-то государственная служба отлова. В город приезжала машина, туда грузили пойманных бродяжек, отвозили на стерилизацию, вставляли им в уши бирки и возвращали обратно. Или в другое место, или не возвращали.

Иногда, когда администрация или жители полагали, что собак где-то слишком много, их просто отвозили "на трассу". Там было самое гиблое место, никакого человеческого жилья и возможности прокормиться, собаки умирали в муках. Когда кто-то узнавал, что такого-то числа в город приедет отлов, все прятали своих подопечных, но иногда кто-то все равно исчезал бесследно.