Интрамурос

ИСТЕРИКА

До войны Илья преуспевал. Он был архитектором талантливым и хватким. Чертил для толстосумов виллы в Бадене, Праге, Портофино. В основном это были неоклассические хоромы с хрустальными лестницами и роскошными дубовыми кабинетами, мозаиками ("Профессор Строгановки эскизы рисовала!") и картинами с аукционов. Он умело вычерчивал каждую загогулину богатой жизни, чтобы любой элемент жилища некрикливо сообщал о том, сколько пришлось за него заплатить. Он знал, как построить винную комнату, где покупать лучшую мебель, кто делает мраморные инкрустации.

В архитектуру Илья пришел не сразу. В девяностые он из вдохновенного юноши с мольбертом стал коммерсантом со всеми прилагающимися бандитами, кидаловом и подставляловом. Он справился и накормил семью. И ему пиздануло в голову стать архитектором, и он пошел учиться и уже в процессе начал успешно чертить. Начав с выставочных павильонов, он перешел к проектированию жилых домов и апартаментов, стал узнаваем и востребован.

Илья привык быть мэтром, а не просто наемником. Он с гордостью рассказывал, что ему не нужно вносить бесконечные правки в чертежи. Он собирал пожелания лишь на старте, после чего уходил в работу и возвращался уже с финальным проектом, который заказчику оставалось лишь только восторженно утвердить.

Он придумывал нетривиальные решения и находил исполнителей по всему миру, чтобы хозяева домов потом рассказывали пораженным гостям, кто же им сделал такие необыкновенные перила из гнутого стекла. А это был какой-то тайный подрядчик Ильи, стеклянно-перильных дел мастер из Польши, который, впрочем, уже унес свой секрет в могилу.

*

Но переезд все изменил, и старые правила не работали. Илья купил огромный монитор, положил на стол, параллельно краю, складную именную линейку. Но приступать к работе неспешно, с чувством, всплеснув кружевными рукавами, не получалось – в спину тыкали нормами и дедлайнами. Нужно было тупо ебашить.

– А оформление? – вздыхал он обреченно. – У них все на одном листе. Они экономят! Это как вообще можно прочитать? Как, они думают, строители будут во всем этом говне разбираться?

Он оказался критикуем. Какая-то молоденькая фрау калякала красным в его блестящих, безукоризненных чертежах: это не то, это заменить.

Помогало пиво, по ящику в день, или вино, или виски, и еда. Поглощая сковородами жареную картошку с сосисками, заедая яичницей со спаржей в сливочном масле, он тучнел с каждым днем. Вскоре ему уже было сложно ходить, завязывать шнурки, дышать, и во время наших разговоров он захлебывался и хрюкал, рыгал и пердел.

И я выслушивала его, цепенея на грани терпения, и моя задница переполнялась каким-то адским зудом, так что хотелось орать и бежать, не разбирая дороги. Но я оставалась на месте. И одна моя часть кричала, а другая всплывала, как мертвая разбухшая колода с отвисшей губой и безжизненно выкатившимися глазами скрученного буйного, и ее уже ничто не брало. Я так умела давно и часто не замечала перехода.

– Ты хорошая, ты очень хорошая, – плаксиво повторял он.

– Ты тоже хороший.

– Ведь я же не мудак? Скажи мне, ты все знаешь: ты считаешь, я точно не мудак?

– Да не мудак ты, не мудак.

– А ты хорошая.

"А-а-а-а-а". Ему было страшно, и он держался за мой голос, не отпуская меня часами, каждый день, почти целый год. Однажды мы проговорили часов девять без перерыва. Он вспоминал прошлое, когда он был на коне, жаловался на гнусных людишек, которых еще настигнет бумеранг возмездия, и прихлебывал, прихлебывал, и язык его заплетался, он мычал и начинал храпеть. И тогда я клала трубку. Шла в магазин и покупала чипсы, шоколад, мороженое. Укладывалась смотреть сериал, съедала все и выблевывала в унитаз.

*

Он прилетал в Грузию два раза на пару дней. В первый раз он напился так, что ночью не дошел до туалета, поскользнулся на своей моче и рухнул навзничь, ударившись головой о кафель. Утром он ничего не помнил.

Во второй раз мы поженились. Это было в конце января. В тот день он наебенился почти до беспамятства, мы пошли Дом юстиции и расписались. Свидетелями были виночерпий Георгий и его родственник. Они сфотографировали нас. Я вышла красивой и грустной, а рядом – слоноподобный краснолицый человек с бессмысленным осоловевшим взглядом.

Торжества не было. Мы зашли в погребок, и Георгий с Ильей начали упражняться в напыщенном благородстве суждений о добре и зле и мериться пиписьками. Георгий кормил меня орешками и клубникой с медом, пили вино.

Вечером я забралась под одеяло, где только начинал с трудом укладывать свое огромное тело мой муж. Я попробовала приткнуться рядом, но он страдальчески закричал:

– Не трогайте меня, не надо! Уйдите от меня все, оставьте меня в покое. Оставьте меня в покое!

Я отодвинулась, накатили слезы. В тишине запипикал телефон, Илья вскочил и включил голосовое сообщение. Послышался знакомый, с характерной блатной растяжечкой голос Вальдемара:

– Илья, слушай, ну я тебе уже говорил, да, что ты не вырабатываешь. Без мазы нам тебя держать. В общем, давай, разбежались.

Илья бросил телефон на пол и начал орать, визжать, рычать:

– Сука! Сука! А-а-а-а-у-а.

Дети спустились и встали в боязливом любопытстве. Пришлось объяснять им, что такое истерика. Я и сама никогда такого не слышала.

*

В среду, в день, когда он должен был улететь, я пошла на группу психологической поддержки, не стала отменять. Муж упрекнул меня, что я не осталась с ним провести последний день вместе. Наверное, и правда вышло нехорошо.

Когда я вернулась вечером, его чемодан был уже собран. Мы посидели немного, пока не приехало такси, ничего не забыл? обнялись, попрощались. Водитель помог сунуть чемодан в багажник. С пыхтением, грузно Илья разместился в салоне, хлопнула дверь, и свет погас. Машина зашуршала по брусчатке, и, проводив взглядом до поворота красные огоньки, я закрыла кованую ажурную калитку и ушла в дом.

ВСТРЕЧА

От него пахло медом. Он выглядел как мужчина. В советских фильмах есть два типажа: мужчина-секси, это Абдулов, Костолевский, Соколов, и мужчина-дядька –Леонов, Козаков, Калягин. Вот Женя был из второй категории. "Мужи-и-и-к,"–говорила моя подруга-поэтесса, единственная, кто его видел на фото. Широкоплечий, невысокий, лысоватый, с квадратным скуластым лицом и мясистой шеей, с животиком и крепкими руками. Ему тогда было сорок два, на год меньше чем мне.

Мы познакомились в конце декабря, когда я еще ходила в невестах. У меня сломалась вытяжка в туалете и вырубился свет. Я искала электрика в местной группе, и он откликнулся.

– Здравствуйте! Я могу вам помочь со светом и вентилятором.

– Здравствуйте, спасибо! Я вроде договорилась с кем-то, жду его завтра. Если, что буду знать)

– Наверное, с Ярославом) Да, если что, пишите.

– Кажется, нет, не с Ярославом.

– Честно говоря, сердце разрывается читать, что девушка что-то делает сама с электричеством.

– Зря я вообще туда с отверткой полезла…

– Тут поддержу, с электричеством стоит держать себя в руках.

– Ага)

– Но, как минимум, мы законтачились с вами. В любом случае, если напишете – буду рад)

– Тоже рада знакомству.

Минут через пятнадцать он неожиданно снова написал:

– А вы увидели неработающую лампочку – и дальше все как в тумане?)

– Да, так и было)

– После такого опыта хочу пригласить вас отдохнуть от применения отверток в El Latte – там меню на любителя, но есть очень вкусные блины с клубничным джемом. Что скажете?

Сначала я в страхе отмахнулась, но в сообщениях не было банальной противной напористости, и я подумала, почему бы не погулять, ведь я здесь ни с кем не гуляю. Потом он признался, что писал при помощи чата GPT, и, получается, нейросеть свое дело знает.

*

Я не хотела идти в кафе, и мы договорились встретиться в мастерской по ремонту мобильных телефонов. Мне нужно было поменять разбитое стекло. Я уже стояла у стойки, когда он зашел. Я почувствовала, но боялась повернуться, и он какое-то время стоял у меня за спиной, ощущая неловкость. Он подумал: "Да ладно, все равно с ней не жить".

Я закончила, и мы пошли на набережную. Скорее, выбежали – гонимая волнением, прилюдностью, я ломилась в сторону моря – мы вроде бы договорились погулять там? уже неважно. Он поспевал, и мы выбежали на променад. Потом я успокоилась – замедлились.

Мы говорили. О моей взорвавшейся вытяжке, о его работе в отелях и попытках там что-то привести в порядок в головах управляющих, о кошке, которую он приютил и она стала ему верным другом, но погибла, застряв в открытом окне, о том, как соседи устроили потоп у меня в ванной и через три дня чинить трубы пришел тромбонист.

Мы смеялись, смех у него был специфический, взрывающийся с привизгом, я в нем почувствовала уязвимость. Было прохладно, и одет он был так, как будто его снаряжала бабушка, основательно. Застегнутая до подбородка куртка, плотно намотанный шарф, даже, кажется, перчатки. Закутанный в тепленькое мальчик, который… не делится конфетами? Встретившаяся по дороге моя квартирная хозяйка Ия скривилась в гадкой многозначительной улыбке, и я разозлилась на нее.

*

Женя был инженер и на все руки мастер. По образованию прикладной математик, по профессии "немного программист". Я бы так хотела помнить все, как gpt, но вспоминаю кусками. Как он пригласил меня в группу поддержки, которая проходила у него дома. Как я ходила туда, как он спускался, чтобы открыть мне дверь, потому что домофон не работал. Мы поднимались на лифте, и в узком пространстве, на расстоянии пары сантиметров я ощущала его запах и предчувствовала тело под теплой флисовой кофтой, и что-то внизу, немного пугающе, но контролируемо сладко поднывало. Иногда у него выдавался животик, иногда он так затягивался ремнем, что как будто и не было, и мне казалось, что это для меня.

Я уже любила живот, и запах, и голос, и все еще говорила "ни в коем случае", когда он приглашал меня попить чаю наедине. Во время групповых встреч, по средам, я сидела на диване с поджатыми ногами, края моих вельветовых горчичных брюк задирались, обнажая щиколотки, и в моей голове он и щиколотки существовали уже где-то рядом. Я говорила, а внутри меня все тянулось к нему, и я прикасалась к нему словами.

*

Он знал, что скоро я выйду замуж, и предлагал помочь найти свидетелей. Мы обсуждали все на ходу, часами гуляя по городу, где так хорошо дышалось, вдоль зеленых аллей и садов, дышать и разговаривать обо всем. Он приносил мне конфетку рафаэлло. Однажды он захотел показать мне кондитерскую, где пекут очень вкусные пирожные. Мы пришли туда, и он показал: вот эти, прямо наслаждение. И отошел. И я купила несколько пирожных, чтобы отнести потом детям. Мы же просто дружили, а он был беден.

Я не помню когда, но помню как – мы впервые взялись за руки, я хотела бы помнить больше, все в самых мельчайших подробностях, чтобы смотреть свою жизнь, как кино, распутывать, словно колтун на голове у Дуси – это я умею! а я смотрю, как инсультник, в расплывчатость.

*

В непреходящей тревоге и обостренном восприятии каждого шороха жизни Илья быстро учуял неладное. Он совсем перестал меня отпускать, даже когда я куда-то шла, гулять с собакой или в магазин – или на группу поддержки, – мы были на связи. Я клала трубку, только когда начиналась встреча, и звонила ему, когда она заканчивалась. Он предложил заняться "с'ексом по телефону", как будто это могло помочь, ужасающе неестественным игривым тоном. Я подрочила и подышала в трубку.

Не помню, почему я все-таки пришла на чай, была какая-то причина. Я отчего-то очень расстроилась и искала поддержки. Я написала ему, и он побежал с другого конца города, не зная, что ему покупать: презервативы или печенье. Но я помню, что было дальше, и навсегда запомню тяжесть его тела, когда он просто лег на меня, прижал мои руки к дивану, как запахло его подмышечным амбровым медом, и мне сразу стало очень легко.

*

Мы упивались друг другом, выдышивая в комнате кислород и наполняя ее паром наших тел, набросившись на счастье с голодухи, стараясь урвать, пока можно, не ведая о потом. Он жил в многоэтажном доме на седьмом этаже, его балкон выходил прямо на море, багрово-оранжевые небеса. Он сказал мимоходом, что какой-то заказчик, который несколько месяцев не платил за работу, вдруг заплатил, и большую сумму. И он сразу купил билет в Египет. Грузия ему давно осточертела, и уехать он не мог только из-за безденежья. Мне показалось, что так несчастливо складываются обстоятельства, и в голове не сложился вопрос: "Почему же ты уезжаешь, если я здесь?"

*

Прощались мы в Шекветили. Не знаю, вернусь ли я туда когда-нибудь снова. Это самое красивое место в мире для прощаний. И там лучшее в мире море. Мы с детьми часто приезжали туда купаться. Там мелко, и прекрасные, бурные, пенные волны, и темный песок, и сосны, пустынный пляж в час заката, когда ты становишься золотым, и красные вышки спасателей. Там не надо прощаться.

Мы сели на поваленный ствол сосны, или на камень, или на корягу – я не помню! Только его черную спортивную куртку и мое синее пуховое пальто. Почти не говорили, я плакала. Как паровоз, проделавший путь от Санкт-Петербурга до Тюмени, разгребая заснеженные пути, сжигая кубометры угля, и пря, и уже слепо пря, и еще немножко, еще чуть-чуть до Омска, по инерции и на оставшейся тяге проделанного труда я смотрела вперед, но пути уже не было.

– Почему я теряю тебя сейчас, когда только встретила?

Я осознала, что, еще до всего, еще на прогулках, когда мы ходили к вокзалу, через переход, мимо лесопилки, на рынке, где через "щель между мирами"пробирались по узкому мостику в кафе Нодара и ели там самую дешевую в Кобулети домашнюю еду, запивая лимонадом из бутылок, которые нужно сдавать, я уже начала оплакивать его. Мы сжимали друг другу руки и смотрели, как слезы уходили в песок, в безнадежность, не понимая, что мы вольны.

Мы вернулись в Кобулети, каждый к себе, и стали собираться. Завтра я поеду в Тбилиси подавать документы в немецкое консульство, а через два дня у него самолет. Когда я вернусь, его уже не будет.

Вечером он принес мне сумку с вещами, которые могли бы мне пригодиться. И отдельно – свою пропитанную потом кофту. Чтобы я нюхала и не забывала. Я дала ему наволочку орнаментом сузани, вышила сама. В большом бордовом круге – четырехконечная красная звезда с розовым кружком в центре, а вокруг зеленая лоза с листьями-завитушками, которые называются "кучукбачча", то есть "щенки", – зороастрийский символ защиты от всякого зла. Он сказал, что похоже на жопу.

*

Ранним утром мы с детьми уже ехали на восток. Это было в конце февраля. В Кобулети была весна, все зеленело и пахло, но чем больше мы отдалялись от побережья, тем сильнее портилась погода. Когда мы доехали до Рикотского перевала, то увидели, что все вокруг в снегу. Белые веточки, белые шапки на ветвях елей, белые горы – это выглядело так сказочно, что дети заверещали от восторга.

Мы ехали с Эбру, оставлять его на два дня одного на улице, сколько ни уговаривал меня Женя, я побоялась. И я устала. Мы поселились в гостинице в историческом квартале, где черт ногу сломит, прежде чем припаркуется, зато с высоты открывался прекрасный вид на город. Переночевали. Утром нас ждал свежайший домашний завтрак, ласковая бабушка-буфетчица что-то ворковала про детей, и было так хорошо от ее слов.

Шел дождь, и пришлось помокнуть, пока консульство не открылось. Документы у меня не приняли, сказав, что в доверенности от отца детей не хватает какого-то слова. И, вернувшись в отель, я совершенно ясно осознала, что у меня больше нет сил опять все это собирать, опять ехать в Тбилиси, да и нет в этом смысла не только потому, что Илья пропил все деньги и нам просто некуда и не на что приезжать, а просто не будет никогда никакой Германии и Ильи, и мы никогда не будем жить "большой семьей в большом доме".

*

Вечером Илья позвонил и спросил, люблю ли я его. Я ответила, что вся моя жизнь последних лет – это тупое выживание в отсутствие опор и перспектив, лихорадочная попытка спасти детей, и он в этом водовороте – то, за что можно было схватиться, а теперь нет, и наверное, это не про любовь. Он заблокировал меня, назвав дешевой шлюшкой.

*

Мы возвращались в Кобулети. Что теперь будет и куда идти? Шел дождь со снегом, дорогу почти не было видно в тумане. Дети ждали снега на перевале, но там уже все растаяло и была только грязь. Где-то в тумане ехала маршрутка, которая везла Женю в аэропорт Кутаиси. Он должен был вылетать из Батуми, но рейс перенесли. Вот указатель. Свернуть? Может быть, я еще увижу его и мы обнимемся? Наверное, не нужно.

Я тупо ехала вперед под звуки тюремного баяна и звериный горловой вокал. Сиделец пел про калину и березоньку. Дети попросили выключить. У нас кончался бензин, а заправок не было, и, судя по карте, не предвиделось еще долго. Число оставшихся километров на табло все уменьшалось. Получится ли доехать или заглохнем в какой-нибудь луже? Все время на грани, все время на волоске. Но мы доехали до Ланчхути. На табло уже был ноль, но мы еще ехали. Встали в хвост пробки, она еле двигалась, но было уже не страшно.

КАУСЕР

Я объяснила детям, что мы с Ильей расстались и наш переезд в Германию отменяется. Они не сильно расстроились, особенно Вася. Денег оставалось дня на три, надо было ехать в Москву. Я сообщила хозяйке, что мы уезжаем и что я хотела бы получить депозит, но она отказалась возвращать. Чтобы собрать что-то на дорогу, я начала продавать вещи. Пластиковые комоды, столы, всякая хозяйственная всячина из квартиры Ильи – вот и пригодился запас на черный день.

Дав объявление, я разложила все вещи на полу гостиной по тематическим кучкам, и люди приходили, вертели, приценивались, покупали. Вечером накануне отъезда пришла супружеская пара, лет по шестьдесят обоим. Муж рассматривал инструменты. У Ильи они все были добротные, дорогие. Жена отложила себе какую-то кухонную мелочевку и пляжный зонт. Разговорились.

– Мы из Авдеевки, – сказала она. – Только ее уже нет. Приехали к дочери. У мужа раньше была автомастерская, но там ничего не осталось. Вот, снял гараж, хочет работать потихонечку.

Я застыла. Мужчина окликнул меня и спросил, сколько стоит металлический кофр. Я посмотрела на все эти "сраные"отвертки и отдала им просто все. Оставшееся барахло, которое оказалось никому не нужно, я запихнула в чемоданы, и их забрал Женин приятель Слава.

Он потом даже продавал для меня что-то и переводил деньги, я и не ожидала такого. Как-то раз он прислал фотографию наточенного и отполированного до зеркального блеска ножа – ого! Я его не узнала.

Этот был узбекский – шахриханский – нож, который Илья еще в юности купил на подлипкинском, кажется, рынке. Он пользовался им, когда бы женат первый раз, потом когда жил со второй женой. Потом я забрала нож из королёвской квартиры. Лезвие было темным, кривым, с зазубринами от старости, а в недрах нашей сырой кишки оно и вовсе заржавело. И кто-то дал ему новую жизнь.

*

Мне очень хотелось, чтобы забрали Дусино платье. В Москве она ходила в музыкальную школу, пока наша любимая учительница, Дагмара Ояровна, не сказала мне по телефону, очень тактично, что она всю жизнь думала, что можно слона научить играть на скрипке, но оказалось, что Дусю нельзя. И музыкантша наша ходила в школу для красоты.

Это платье было концертным, доставшимся от какой-то маминой знакомой японочки-пианистки. С верхом из черного бархата и длинной пышной юбкой из плотной шотландки. Воротник и манжеты украшала черная пуховая оторочка, это смотрелось необыкновенно концертно. Но его никто не хотел и задаром. Почему-то я привязываюсь к вещам, хотя в моем положении… но почему-то все равно.

*

И уехали мы в Москву.

Я быстро продала машину, договорившись с покупателем еще будучи в Грузии. Незадолго до отъезда соседи сверху вылили мне на крышу и лобовое стекло банку черной краски, и отмыть ее с кузова было невозможно. Что-то случилось с водительским ремнем безопасности, в пути оторвался передний бампер с одной стороны. Но даже в таком раздолбанном виде, не считая того, что оторвали дети за десять лет, даже со скидкой, я продала ее за миллион.

Миллион! Я могла поехать куда угодно. Как же приятно иметь деньги и возможность купить то, что ты хочешь. Просто взять и купить.

*

Я купила билет в Хургаду. И в оставшиеся до отлета дни я забиралась в теплую ванну, вставляла наушник в ухо, и расплывалась в низком (и что ни напиши, будет звучать как описание голоса телефонного жиголо, наверное), в общем, голосе:

– Давай, моя девочка, сколько тебе нужно, моя хорошая, моя нежная.

У меня был чемодан, привезенный Ильей из Германии, большой, дождливо-голубого цвета. И заполняла его всякими штуками. Льняными носками и хлопковыми трусами, пахучим вербеновым мылом для Жени, босоножками, кремом от солнца, лекарствами, аккумуляторами и наушниками. И его любимым зефиром в шоколаде.