Наследница Авторитета. Под запретом.

= 4 =

Филипп не стал отвечать на её вопросы — лишь развернулся, метнулся к углу, подхватил с пола какой-то пакет и, не раздумывая, грубо швырнул его в девушку.

— Что это? Да ты просто хам! Как ты смеешь так нагло со мной обращаться? — возмущение вырвалось из неё раньше, чем она успела подумать.

Филипп заметил ярость, вспыхнувшую в глазах девушки, — она полыхала там, как сухой хворост в костре. Неудивительно. Он ни на секунду не забывал, чья она дочь.

— Это то, что ты сейчас наденешь. На улице мороз, Аида. Я надеюсь, что тебе в этом будет комфортно, — сказал он ровно, хотя внутри уже начинало закипать раздражение.

Девушка обдала мужчину обжигающим взглядом — таким, что могла бы испепелить на месте, если бы умела. Затем сложила руки на груди и вздёрнула подбородок повыше, словно собиралась смотреть на него сверху вниз, даже будучи ниже ростом.

— Мне плевать, что именно находится в этом пакете. Я ничего из этого не надену.

— Серьёзно? — Он уже начал злиться, и голос его стал жестче, как натянутая струна. — В таком случае, дочь Сафарова, тебя одену я.

— Только посмей прикоснуться ко мне своими грязными руками, продажный мент! — прошипела она дикой кошкой, загнанной в угол и готовой рвать когтями.

— Неправда. Руки у меня чистые, — возразил он с ледяным спокойствием, которое само по себе было оскорблением. — Как раз недавно мыл их. Даже с мылом. Так что, Аида, тебе повезло.

Филипп приблизился к ней, вытряхнул содержимое пакета на постель и принялся небрежно копаться в ворохе тряпок, словно на рынке среди барахла.

Подцепил пальцами трусики и бюстгальтер — кружевные, нежно-розовые, совсем новые — и кинул их Аиде в руки. Затем показал на футболку и тёплый махровый свитер. Ещё здесь были лосины на меху, мягкие, как пух.

— Я не буду надевать этот набор нижнего белья, — произнесла она с ледяной усмешкой. — Где ты его отрыл? На помойке? В комиссионке? Или снял с очередной девки, которую задержал или похитил?

Она говорила агрессивно, каждый звук был как удар хлыста, но под этой агрессией явно клокотало что-то другое — страх, унижение, бешенство от собственного бессилия.

— Ты сейчас сходишь в душ, Аида. Приведешь себя в порядок. И наденешь чистые вещи, — терпеливо процедил Филипп, хотя терпение его уже подходило к концу, как песок в часах.

— Ты издеваешься надо мной? По-твоему, я грязнуля? Мне не…

— Там, куда мы с тобой сейчас отправимся, Аида, не будет душа, — перебил он, и голос его прозвучал жёстко, без единой возможности возражения. — Переодеться не сможешь, потому что и сменного белья не будет. Поэтому помойся здесь и переоденься. Сама. Иначе тебе помогу я.

— Ты не мент, подполковник, — снова зашипела она, но теперь в шипении её слышалась уже не столько злость, сколько отчаяние, приправленное ненавистью. — А маньяк неадекватный. Я слышала о том, что несколько месяцев назад в городе исчезали девушки. Ясно теперь, кто к этому руку приложил.

— Если бы я был маньяком, Аида, — он усмехнулся уголками губ, но глаза остались холодными, — то уже использовал бы тебя по прямому назначению. А после порешил и выкинул бы где-нибудь в лесочке. Тебе так не кажется?

— Отпусти меня, — голос её дрогнул, но она взяла себя в руки. — Я требую, чтобы ты меня отпустил.

— Не могу, — ответил он просто, как о чём-то само собой разумеющемся, шагнул почти вплотную и потянул руки к кофте девушки.

— Не прикасайся! — взвизгнула она, а после тут же застонала, когда крик болью отозвался в висках, ударил по затылку, расколол голову на части.

— Я тебя предупредил, — строго процедил он, но руки всё же убрал.

Аида с ненавистью уставилась на своего похитителя. Не хотела подчиняться. Нельзя, чтобы этот гад торжествовал. Но она всего лишь слабая женщина — голова раскалывается, тело ватное, сил нет ни на что. Напасть на него и вырубить явно не сможет.

А он ведь решительно настроен выполнить все свои угрозы — это читалось в его жёсткой челюсти, в прямой спине, в том, как он смотрел на неё сверху вниз. Не хватало ещё, чтобы этот похотливый тип её раздевал, мыл и потом трусы на неё надевал. Большего позора и унижения она и представить себе не могла.

— Ладно, нахал озабоченный, — выдохнула она, чувствуя, как горят щёки от стыда и злости. — Я переоденусь. Ты пользуешься своей физической силой перед слабой женщиной. Знаешь, что я не смогу ничего сделать, ведь ты сильнее. Но когда ты встретишься с людьми моего отца, я посмотрю, каков ты храбрец, фрайер!

— Меньше болтай, Аида, — ответил он устало, словно повторял это в сотый раз. — Вижу, что язык — это единственная мышца в твоём теле, развитая совершенно. Твоё мнение о себе я уже услышал. И знаешь что…

— Что?

— Мне на него плевать. Глубоко. Далеко. С самой высокой колокольни. По хрену, — раздельно, почти по слогам, произнёс он, и каждое слово было как пощёчина. — Так ясно?

— А ты ещё и грубиян, — прошипела она в ответ, хотя внутри всё сжалось от такой уничтожающей безразличности. — Впрочем, чего можно ожидать от продажных погонов?

— Проклятье! Вот же су… — Он схватил её за руку и сжал запястье так сильно, что девушка застонала сквозь зубы. — Ты целью задалась вывести меня из себя?

— А ты не выводись из себя! — прохрипела она, морщась от боли, но продолжая с вызовом смотреть в его потемневшие, почти чёрные глаза. — Что же, мент, ты так слаб на нервишки-то, а? А где же твоя пресловутая ментовская выдержка? Хотя, судя по тебе, ты о такой даже не слышал. А иначе не занимался бы разбоем и похищением невинных девушек.

— Это ты-то невинная? — Он убрал руки, чувствуя, что ещё секунда — и он действительно наделает глупостей. — Змеюка с ядовитым языком.

— А ты… ты оборотень в погонах, — ответила она тише, но не менее зло.

— Всё-ё-ё высказала? Или твой словесный понос не закончился? — Филипп уже едва держал себя в руках — пальцы сжимались в кулаки сами собой. Но он понимал девушку. Словами она компенсирует панику и страх — это было видно невооружённым глазом.

Похоже, подобное поведение служит ей неким защитным рефлексом, броней, за которой она прячет свою слабость. Был бы он мразью, так уже давно нашёл бы чем заткнуть грязный девичий рот и найти ему занятие поинтереснее. Или мог бы напугать, ударить, даже избить, чтобы шёлковой стала. Но он точно не опустится до подобной низости — не ради неё, ради себя самого.

Аида опустила голову, часто задышала — судорожно, прерывисто, как загнанный зверёк. Она отчаянно боролась со слезами, но они всё равно душили её, подкатывали к горлу горьким комком.

— Отвернись, — выдавила она глухо. — Я не могу переодеваться, когда ты смотришь на меня.

— В ванной переоденешься, а я постою у двери, — тут же ответил он, даже не думая уступать.

— Тебе это просто так с рук не сойдёт, мент, — она встала с кровати, подхватила вещи, прижала их к груди, как щит, и посмотрела на мужчину с такой ненавистью, что, кажется, воздух между ними затрещал. — Где здесь ванная?

— Идём, проведу.

Аиде пришлось следовать за мужчиной. Они вышли в какой-то длинный, плохо освещённый коридор, прошли вперёд, завернули за угол. Здесь находилась примитивная ванная комната — кафель выцвел, зеркало запотело по углам, но было относительно чисто. Хорошо хоть так.

— Дверь не закрывается! — резко произнесла Аида, дёрнув ручку.

— И что? — спокойно ответил он из коридора. — Иди и молча купайся.

— Ты ждёшь, чтобы я разделась, а после ввалишься ко мне? — в голосе её снова прорезалась язвительная усмешка, хотя сердце колотилось где-то в горле.

— Если ты меня позовёшь, Аида, то непременно ввалюсь, — ответил Филипп почти лениво, прислоняясь к косяку. — Отказывать в таком тебе я точно не стану.

— Да я проще удавлюсь, чем позволю тебе ко мне прикоснуться, — выплюнула она, и в голосе её была такая искренняя, неподдельная ненависть, что он почти поверил.

— Что же, у нас это взаимно, — ответил он холодно. — Мне проще застрелиться, чем прикасаться к отродью Сафарова. А теперь, Аида, пошла в ванную. Иначе я сам тебя туда засуну.

= 5 =

Аида неохотно приняла тёплый душ — вода ласково стекала по плечам, но не приносила облегчения. Всё время, пока мыльные разводы смывались с тела, она бросала опасливые взгляды на дверь, за которой застыла тишина: боялась, что этот маньяк вломится с минуты на минуту.

Сердце колотилось где-то в горле, пальцы дрожали, но её опасения оказались напрасными — никто не вторгся, никто не распахнул дверь с рывком. Одевшись — наспех, кое-как, лишь бы прикрыть наготу, — она вышла из ванной. И сразу же оказалась в крепкой мужской хватке: железные пальцы сомкнулись на её запястье, не больно, но неотвратимо.

Не говоря ни слова, Филипп едва ли не потащил девушку за собой — широкие шаги, никаких объяснений, только глухая решимость в каждом движении. В коридоре сунул ей в руки куртку, шапку и сапожки.

— Одевайся, Аида.

— На прогулку меня поведёшь? — голос сочился ядом, хотя внутри всё тряслось мелкой дрожью. — Словно домашнего питомца?

— Если тебе так угодно, — тон спокойный, почти ленивый, но глаза говорят иное. — А теперь делай то, что сказал. И да: как выйдем на улицу — не вздумай голосить. Иначе мне придётся снова заткнуть тебе рот, вырубив. Не уверен, что твоя голова это выдержит.

Аида послала ему злой взгляд — такой, каким жгут врагов в последней надежде уязвить. Молча оделась. Не могла не подчиниться: в ней боролись гордость и животный страх, и страх побеждал с каждым ударом пульса.

Не хватало ещё, чтобы он силой упаковал её в куртку — а он ведь всё сделает так, как задумал. Здесь не осталось сомнений. Непоколебимая решимость сверкала в его карих омутах, как лезвие ножа в сумерках.

Филипп вывел девушку на улицу — морозный воздух ударил в лёгкие, обжёг щёки. Сразу же затолкнул на переднее сиденье своей машины, даже не глядя, удобно ли ей, даже не придерживая дверь. Сам сел за руль.

От того, как резко машина сорвалась с места — с рёвом мотора и визгом шин по мёрзлой земле, — спину Аиды на мгновение вжало в спинку сиденья, дыхание перехватило.

— Куда ты везёшь меня, маньяк? — выдохнула она, цепляясь пальцами за край сиденья.

Филипп был слишком сильно поглощён собственными мыслями, чтобы обращать внимание на девичий лепет — взгляд вперёд, челюсть сжата, пальцы мертвой хваткой на руле.

Не услышав ответа на свой вопрос, Аида стукнула Филиппа кулаком по бедру — отчаянно, по-детски, понимая, что это глупо, но уже не в силах сдерживаться.

— Не смей игнорировать меня. Я имею право знать, куда ты везёшь меня.

— Узнаешь, Аида, — голос тихий, почти ласковый, от чего становится ещё жутче. — Позже. Как приедем, так сразу же и будешь осваиваться на новом месте.

— Я никому не позволю распоряжаться мной! — выкрикнула она, и в голосе дрогнула истеричная нота. — Я подам на вас в суд, подполковник! Если вы не знаете, что силой таскать за собой девушек — это преступление, то вам на суде популярно объяснят.

— А ты правда думаешь, что тебе позволят подать на меня в суд?

— Будешь мешать мне?

— Не я, Аида. Безбашенный тебе помешает. Или твой папаша, — он выдерживает паузу, наслаждаясь тем, как её лицо меняется. — Ты, кстати, можешь выбрать любого из них. Если хочешь, я прямо сейчас отвезу тебя к Булату или папашке твоему! Будешь свободна. Так как? — Филипп бросил на неё беглый взгляд — колючий, испытывающий, — после снова переключился на дорогу.

Девушка тут же изменилась в лице: щёки побелели, губы сжались, а Филипп заметил, как вся спесь с неё мгновенно слетела — будто сдули пыль с хрупкой вещи.

— Так как? — повторил он, чуть наклонив голову. — К кому из этих двоих тебя везти?

— Не нужно меня везти ни к кому из них, — выдавила она, глядя в боковое стекло.

— То есть ты теперь не желаешь со мной расставаться? — ухмыльнулся гад — медленно, со вкусом, как кот, дорвавшийся до сметаны.

— Я мечтаю об этом, — огрызнулась, но уже без прежнего огня. — Останови машину — и я уйду.

— В таком виде? — он повёл бровью, окидывая её быстрым взглядом. — В мороз? Без денег? Прости, но ты ласты склеишь, а виноват в этом буду я.

— А ты так сильно волнуешься обо мне? — в голосе мелькнуло что-то похожее на издевку, но очень хрупкое.

— Да мне всё равно, — отрезал он. — Но я не желаю, чтобы твоя кончина была на моей совести. Мне и так хватает груза.

— А ты такой совестливый? — Аида почти усмехнулась, хотя внутри всё дрожало. — Так печёшься о чистоте своей души?

— Я не отвезу тебя ни к отцу, ни к Булату, — Филипп произнёс это медленно, по слогам, чтобы врезалось в память. — А ты, девушка, больше не смей говорить, что я увожу тебя силой. Ты вообще должна быть мне благодарна. Под моей крышей к тебе никто не дотянется своими длинными руками — ни тот, ни другой, ни третий.

Аида хмурилась, часто дышала — воздух вырывался из груди короткими горячими толчками, — кипя от злости, которая не знала выхода. Но не спешила возражать мужчине. Меньше всего желала бы сейчас оказаться в лапах Булата или отца — там её ждала не просто клетка, там её ждала смерть души раньше, чем тела.

Что бы ни задумал этот маньяк, он не сделает с ней ничего более страшного, чем Булат или тот, которому задумал отдать её отец. Это знание — холодное, циничное — вдруг принесло почти облегчение.

— Вот и ладненько, Аида, — кивнул Филипп, точно прочитав её мысли. — Погостишь у меня какое-то время — в наших с тобой общих интересах, — а после разбежимся.

— И как долго я буду вынуждена гостить у тебя? — спросила она тихо, глядя на дорогу, которая убегала вперёд. — И самое важное, подполковник: с какой целью? Для чего я тебе?

— Уже объяснял. У меня есть счёты с твоим отцом, — ответил коротко, жестко, отсекая дальнейшие расспросы.

Машина выехала за город — фонари кончились, дорога стала уже, по бокам полезли тёмные силуэты деревьев и редкие дома. Остановилась в небольшом селе, на улице, где даже собак не слышно. Ворота невысокие, покосившиеся.

Дом приличный, но маленький — словно игрушечный в этой давящей тишине. Аида не спешила выходить из авто. Здесь было как-то жутковато — не так, как от опасности, а так, как от заброшенности и забытых чужих трагедий.

— Где мы? — её голос сел до шёпота. — Это твой дом?

— Нет, — Филипп заглушил двигатель, и тишина накрыла их с головой. — Дом принадлежал моей знакомой.

— Ты её убил и отжал имущество себе? — вырвалось у Аиды прежде, чем она подумала — просто нервы сдали, и рот заговорил сам.

— Не угадала. Нет, — он даже не обиделся. — Женщина была матерью моей невесты.

— У тебя есть невеста? — тут же спросила она, не сразу уловив смысл сказанного — слишком быстро сменился глагол.

— Больше нет.

— А где она?

— А ты всегда так в душу лезешь бесцеремонно, Аида? — устало спросил Филипп, глядя на свои руки, лежащие на руле.

— А ты не тот мужчина, с которым стоит церемониться. Так где твоя невеста, подполковник?

— Нет её больше в живых, — выдохнул он.

— Мне очень жаль, — тихо сказала Аида, и впервые за всё это время в её голосе не было ни яда, ни страха — только тихая горечь чужой боли.

Он лишь пожал плечами. Скривился — так кривятся, когда внутри что-то зажило грубым рубцом, но дотрагиваться до него всё равно больно.

— Ты её очень любил? — спросила она почти шёпотом.

— Сначала — да, — он помолчал. — А после — нет.

— Я не понимаю. Это как? Как она погибла?

— Она не погибла, Аида, — Филипп резко посмотрел на девушку, меняясь в лице — в одно мгновение из усталого человека превратился в хищника, застигнутого врасплох. Сжал губы с такой силой, что они не просто вытянулись в тонкую линию, но и побелели, стали почти невидимыми на бледном лице.

— Ты же сказал, что её нет в живых. И тут же сам себе перечишь… Я не понимаю, — она растерянно моргнула, чувствуя, как по спине ползёт холодный пот.

— Её убили, — произнёс он глухо, с каким-то мрачным торжеством самоуничтожения.

— О! Мне жаль, — Аида почувствовала себя неловко — тяжело, липко, как в чужом трауре, куда её впустили случайно и тут же пожалели. Ещё и под таким сканирующим её мужским взглядом, который не обещал ничего хорошего. — Кто её убил? Ты отомстил за неё, да?

Филипп посмотрел на неё долго — секунду, другую, третью. Глаза его потемнели, стали почти чёрными.

— Её убил… — он замолчал, и в этой паузе можно было уместить целую жизнь. — Я, Аида.

Девушка резко дёрнулась, ударившись локтем о подлокотник, и тут же вжалась в противоположную дверцу авто, сжалась в комок, готовая защищаться или молить о пощаде — она сама не знала.

Вот теперь ему удалось её по-настоящему испугать — не угрозами, не грубой силой, а этой короткой признательной фразой, за которой угадывалась бездна. Он точно маньяк. И её теперь убьёт. Или что похуже — сначала заставит слушать.

= 6 =

Филипп заметил, как девушку испугало его внезапное признание — до дрожи в пальцах, до побелевших скул. И плевать. Пусть теперь считает его кем хочет — хоть мерзавцем, хоть маньяком, хоть хладнокровным убийцей. Перед дочкой Сафарова он отчитываться не станет, даже если та упадёт в обморок прямо здесь, в тесном салоне машины.

— Да и вспоминать былое — не сахарная вата, а сплошная горечь на зубах. Никогда не забудет, как чуть не лишился жизни из-за того, что потерял голову от женщины, которая гадкой, хитрой змеёй проползла в его судьбу, обвилась вокруг сердца и сжала так, что хрустнуло. Хватит с него дочек бандитов — красивых, опасных и лживых, как змеиный шепот. Второй раз на те же грабли — увольте. Смерти подобно.

— Не зажимайся ты так, Аида. Тебя я убивать не планирую. Пока что, — он скривил губы в усмешке, но глаза остались холодными, отвернулся к окну, где за стеклом плыл чужой неласковый город, и бросил сквозь плечо: — Выдохни. Бежать тебе всё равно некуда.

Аида перестала дрожать — во всяком случае, мелкая противная дрожь утихла, сменившись настороженным, колючим вниманием. Она вгляделась в мужчину, в его профиль, в то, как туго сжаты челюсти. И в его взгляде — коротком, случайном, когда он всё же повернулся — отразилась такая глубокая, такая древняя, нечеловеческая боль, что её невозможно было не заметить. Даже черты лица исказились, словно от немой, беззвучной муки.

Аида выдохнула — долго, до самого дна лёгких. Похоже, она сделала преждевременные выводы. Перед ней — подполковник ФСБ. И за годы службы он несомненно отбирал у людей жизнь. Случайно, специально или вынужденно — какая разница? — но отбирал. И носит это в себе так же естественно, как носят старую рану, которая ноет к непогоде.

— Мы уже приехали. Хватит сидеть, — Филипп сжал рукой дверцу авто, намереваясь открыть, и в этом движении было столько усталой брезгливости, будто он устал не просто торчать в машине, а устал от всего — от жизни, от людей, от самого себя. — Хватит.

— Постой, — Аида и сама поразилась собственной смелости, когда схватила его за руку — горячую, живую, с тугими жилами под пальцами.

Филипп медленно — очень медленно, так смотрят на внезапную опасность — перевёл взгляд на девичьи пальцы, вцепившиеся в его предплечье. Почему-то ему казалось, что она и дальше будет трястись от ужаса, вжиматься в сиденье и молить о пощаде. И уж точно не станет к нему прикасаться по своей воле.

— Ну? — фыркнул он, но руку не отдёрнул. Застыл, как хищник, которому вдруг стало любопытно.

— Как так вышло, что ты убил свою невесту? — спросила Аида тихо, почти шёпотом, но в этом шёпоте слышалась не провокация — растерянное, детское желание понять.

— Ты серьёзно хочешь это обсудить? Или мне на практике показать? На тебе… к примеру, — он растянул слова, каждое из которых было как пощёчина.

Аида заметила в его глазах нечто странное. Какое-то нечитаемое, тягучее, темное выражение — будто он смотрит сквозь неё, сквозь время, сквозь собственную боль. Но именно это «нечто» сказало ей о многом. Больше, чем любые слова.

— Почему ты пытаешься меня запугать? Если бы хотел убить — уже убил бы. Только что. Вот здесь, — она кивнула на тонированное стекло. — Но ты позаботился о вещах для меня. Чтобы мне было тепло. Если бы тебе было плевать, ты бы не заморачивался, а просто вышвырнул меня голую в лес. Твои действия не характеризуют тебя как убийцу. Кроме того, ты подполковник.