Монастырь мне только снился

Глава 23

После пожара и возвращения в монастырь Кате дали послушание на коровнике и в просфорне.

Зима в коровнике была тяжёлой. Утром ещё темно, пар от дыхания коров клубами висел в воздухе. Руки ломило от замерзшего сена, которое нужно было нарвать из тюков в сарае. Воду нужно было носить из соседнего корпуса, чтоб наполнить все поилки для коров.

– Работай быстрее, нам до Литургии нужно успеть! – подгоняла мать Гавриила, когда Катя тянула очередное ведро воды.

Коровы мычали, били хвостами, толкались. Некоторые заболевали, и тогда нужно было ухаживать – чистить, подстилать свежую солому, заваривать корм.

– Если животное не поест, молока не будет, – говорила старшая.

Всю неделю температура на термометре доходила до минус 42 градусов, такого мороза давно не было. А сестрам приходилось работать не только на коровнике. Катю и еще одну послушницу отправили в скит накормить бычков, который находился в 100 метрах от ворот монастыря на нижней территории. Катя нарвала сена и положила на целлофан, пока другая послушница набирала воды в бак. Когда они всё подготовили, взяли целлофан с сеном и бак за ручки с двух сторон. По дороге тянули всё прямо по льду. Когда бычки были накормлены и напоены, они вернулись в коровник и продолжили работу. Нужно было ещё подоить коров.

Катя молчала, но в сердце у неё накапливалась усталость: день за днём одно и то же.

Потом Катя бежала в просфорню, чтобы замесить тесто. Делала она это быстро. Но в голове зарождался помысел, который ее мучил постоянно. Она написала о нём матушке, но она никак не отреагировала. Катя мучилась тем, что после коровника грязная, вонючая бежала в просфорню и делала тесто. Ей казалось, что это кощунство. Но времени идти в келью, мыться совсем не было, ей необходимо было вовремя прийти на Литургию, без опозданий.

Просфоры потом выпекала мать Аркадия. Катя не понимала почему она сама не могла приходить и делать утром тесто.

"Господи, разве это монашеская жизнь? Где молитва? – думала она, ложась на кровать вечером.

На коровник она ходила три раза в день: и утром, и днем, и вечером. Литургия – единственная служба. Но Катя радовалась и этому.

Весной на коровнике стало ещё тяжелее: грязь, навоз, тёплая жижа под ногами. Коровы начали отеливаться. Иногда посреди ночи её будили:

– Екатерина, вставай! Срочно в коровник!

Она бежала в холодный сарай, помогала тянуть телёнка, подстилала солому.

В просфорне тоже не легче. На Пасху нужно было напечь столько просфорок, что они работали сутками.

– Потерпи, сестра, – говорила мать Аркадия. – Это для службы.

Катя держалась. Но иногда прямо над миской с тестом у неё наворачивались слёзы.

Сёстры видели её состояние.

– Екатерина, – сказала однажды Варвара, – не жалей себя. У нас у всех так.

– Но разве это монашество? – спросила Катя. – Я только работаю.

– А ты думала, монашество – только молиться и свечки ставить? Нет. Тут кровь и пот. И через них молитва приходит.

Катя задумалась.

К лету она поняла: этот год стал для неё школой смирения.

В коровнике – грязь и тяжесть. В просфорне – жара и слёзы. Но именно там она научилась держать себя, не роптать, а говорить: Господи, помоги.

Однажды вечером, когда она мыла посуду, одна из сестёр подошла и сказала:

– Катя, ты молодец. Ты не споришь, не ропщешь. Так держать.

Катя улыбнулась, хотя она знала, что так делать нельзя, как сделала эта сестра, она похвалила Катю, которая могла тщеславиться этими словами.

А в тетради своей Катя написала:

«Год на коровнике и в просфорне стал годом моего слома и моей силы. Я увидела, что могу упасть – и всё же встать. Господи, дай мне не ожесточиться. Пусть труд будет моей молитвой».

И действительно, когда в храме она видела просфоры на дискосе и видела, как в трапезной разливают молоко, в сердце рождалось тихое: это и мой труд тоже.

Глава 24

Служба в тот день тянулась долго и спокойно. Храм был полон: все сестры собрались, молчали, крестились, кто-то тихо плакал, кто-то замирал в молитве. Воздух был густ от ладана, свет свечей казался мягче.

К исповеди подходили по очереди. Почти каждая держала в руках маленький листочек, исписанный мелким почерком. Подходили, читали или просто отдавали батюшке записку, получали разрешительную молитву, целовали крест и отходили. Всё происходило спокойно, почти без эмоций.

Катя смотрела на это и чувствовала внутри тревогу. Ей не хотелось идти к священнику с бумажкой.

"Я же не на экзамене… Я хочу сказать по-настоящему. Господи, помоги…"

Когда настала её очередь, она подошла без листка. Священник был пожилой, с седой бородой, с усталым, но ясным взглядом.

– Ну, дочь моя, – тихо сказал он. – Говори.

И Катя начала говорить. Слова сами шли: о гневе, о лености, о ропоте, о том, что ей тяжело смиряться. Она говорила и плакала.

Батюшка не перебивал, только иногда задавал уточняющие вопросы:

– А почему ты осудила?

– А как ты потом себя вела?

Он слушал так внимательно, что Кате казалось: он видит её душу насквозь.

Когда она закончила, он сказал тихо:

– Помни, дочь, что покаяние – это не слёзы. Это перемена жизни. Плачь – это хорошо, но это должен быть плач для Бога. Не привязывайся к слезам, привязывайся к молитве.

Она поцеловала крест, Евангелие и руку священника.

И только отходя, заметила: за ней внимательно следили сёстры. Их взгляды были разные: кто-то с сочувствием, кто-то с подозрением.

На следующий день Кате сказали:

– Игумения вызывает тебя.

Она пошла в кабинет матушки. Там было уютно. На столе – стопка бумаг, рядом – икона. Матушка сидела прямо, руки сложены на столе, взгляд – пристальный.

– Екатерина, – начала она. – О чём ты разговаривала с батюшкой на исповеди? Почему ты плакала?

Катя смутилась.

– Я говорила ему свои грехи. И плакала… потому что больно.

– А он что тебе говорил? – матушка не сводила с неё глаз.

– Он… только уточнял по грехам.

Матушка помолчала и вдруг резко сказала:

– Ты будь осторожна с ним. Этот батюшка настраивает сестёр против меня.

Катя вздрогнула.

– Против вас? – переспросила она.

– Да. У него свой дух. И он чужд монастырю. Смотри, не попади под его влияние.

Слова были сказаны спокойно, но глаза матушки будто пронзали её насквозь.

Катя опустила голову.

– Хорошо, матушка. Благословите.

Она поцеловала руку игумении.

Выйдя из кабинета, Катя почувствовала, как внутри всё перевернулось.

"Как это – против матушки? Он ведь просто слушал меня… Он сказал о покаянии. Разве это плохо?"

Но тут же вспомнила: «Послушание выше поста и молитвы. Если матушка сказала – значит, надо слушаться».

Вечером, в келье, сёстры шептались.

– Видели, как Екатерина плакала на исповеди?

– Да. А зачем так открываться? Это же не матушке, а батюшке.

– Осторожнее надо. Матушка не любит, когда батюшке лишнее рассказывают.

Катя сделала вид, что не слышит. Но сердце её болело.

В ту ночь она не могла уснуть. В голове крутился голос священника: «Плачь не для людей, а для Бога». И голос матушки: «Он настраивает против меня».

Кому верить?

Она встала, достала тетрадь и написала:

«Сегодня я поняла, что даже исповедь может быть опасной. Не потому, что я сказала что-то не так, а потому, что другие могут понять по-своему. Господи, помоги мне не лукавить, но и не идти против послушания. Я запуталась… но знаю, что Ты всё видишь».

Когда Катя снова шла на службу, ей стало страшно подходить к исповеди. Она взяла листок бумаги и написала на нём свои грехи. Бумага была маленькая, слова сухие.

"Прости меня, Господи, что я боюсь говорить Тебе вслух. Но я должна слушаться…"

Она отдала бумажку батюшке, поклонилась и отошла.

И впервые исповедь показалась ей пустой.

В храме горели свечи. Люди ставили их и молились. Катя стояла в углу и чувствовала: её душа тоже, как свеча – горит, но в закрытом подсвечнике. Свет есть, но воздуха мало.

Она тихо прошептала:

– Господи, не оставь меня.

Глава 25

После той исповеди Катя не находила себе места. Внутри она вспоминала слова батюшки, собственные слёзы. Казалось, что именно там, на исповеди, что-то коснулось её души по-настоящему.

Но тут же вспоминался холодный взгляд матушки и её слова: «будь осторожна, этот батюшка настраивает сестёр против меня».

И это противоречие не давало покоя.

Вечером, после службы, Катя села в келье за столик. Перед ней лежал блокнот в который она писала помыслы и отдавала игумении, это должны были делать все сестры. Таким образом сестры избавлялись от навязчивых мыслей и это помогало в решении духовных проблем. В этих записках не должно быть ни лишних слов, ни скрытности: только открытое сердце.

Рука дрожала.

«Сказать всё как есть? Или сгладить? Но если утаю – будет ложь. А ложь в монастыре – страшнее всего».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.