СТРАДАТЬ – МОЕ ПРАВО ?!

ПРАВО

Часть 1

Глава 1

Она пришла в больницу раньше назначенного времени и села на пластиковый стул у стены, потому что там было удобнее вставать, когда его позовут, и потому что оттуда хорошо видно дверь кабинета, хотя смотреть в неё не обязательно, она и так знает, когда откроется, по изменению звука в коридоре, по шагам, которые становятся плотнее, по чужому кашлю, за которым следует пауза. Стул был холодный, даже сквозь пальто, и она сначала хотела подложить под себя сумку, но передумала, потому что тогда выглядело бы так, будто ей неудобно, а неудобство – это слабость, и здесь, в коридоре, слабость не нужна. Здесь нужно быть собранной. Она сложила руки на коленях, как делала всегда, и посмотрела на часы, хотя до приёма оставалось ещё сорок минут, и это было даже хорошо, потому что за это время можно было всё проверить: документы, направление, результаты анализов, которые она аккуратно переложила в прозрачную папку, чтобы врачу было проще, чтобы не возникало лишних вопросов, потому что вопросы всегда отнимают время и силы.

Он сидел рядом, чуть в стороне, вытянув ноги и прислонившись спиной к стене, как будто хотел занять меньше места, чем занимал на самом деле. Она отметила это сразу, но ничего не сказала, потому что он взрослый человек и сам знает, как ему удобнее. Она сказала бы, если бы было нужно. Он смотрел в телефон, не на экран, а как будто сквозь него, и она подумала, что это от усталости, потому что он плохо спал последние ночи, и потому что такие обследования всегда выбивают из колеи, даже если стараешься держаться. Она положила ладонь ему на плечо – не сильно, просто обозначив присутствие, как знак, что она здесь, – и почувствовала, как он на секунду напрягся, а потом снова расслабился. Она решила, что это от неожиданности, и убрала руку, потому что не стоит навязываться, она никогда не навязывается, она просто рядом, всегда была рядом, с самого начала.

В коридоре пахло антисептиком и чем-то сладковатым, возможно, лекарствами, и этот запах был знакомым, почти родным, потому что за последние месяцы он стал частью её жизни, как утренний чай или вечерние новости. Она вспомнила, как в прошлый раз медсестра перепутала фамилии и долго извинялась, и как она сказала, что ничего страшного, что все мы люди, хотя внутри ей было неприятно, потому что такие вещи нельзя путать, особенно здесь, особенно когда речь идёт о здоровье. Она вообще плохо переносила неточности, особенно когда они касались его. Она считала это нормальным: если любишь, ты внимателен, если заботишься, ты не допускаешь ошибок.

Он поднял голову и посмотрел на неё, и в этом взгляде было что-то неопределённое, как будто он хотел что-то сказать, но не знал, стоит ли. Она улыбнулась – спокойно, без напряжения – и спросила, не хочет ли он воды. Он покачал головой. Она сказала, что потом, после приёма, можно будет зайти в кафе напротив, там неплохой кофе, и он снова кивнул, уже не глядя на неё. Она отметила это и решила, что не будет больше говорить до приёма, потому что ему нужно собраться, а лишние слова могут только мешать.

Когда дверь кабинета открылась и врач позвал следующего, она встала первой, как всегда, потому что так было проще, потому что она привыкла быть на шаг впереди, и потому что это экономит время. Она уже протянула папку, когда поняла, что назвали не его фамилию, и остановилась, сделав вид, что просто поправляет шарф. Она села обратно, почувствовав, как внутри что-то сжалось, не от страха, а от раздражения на себя за эту поспешность. Нужно быть внимательнее. Она снова посмотрела на часы.

Невестка появилась неожиданно, почти бесшумно, и села напротив, поставив рядом сумку и аккуратно сложив пальто. Она поздоровалась, как будто они виделись вчера, и спросила, как он себя чувствует, глядя прямо на него, а не на неё. Это было правильно, конечно, и всё же она отметила это, как отмечала всё остальное. Невестка говорила тихо, без лишних слов, и когда он ответил, что нормально, она кивнула и больше ничего не спросила.

Она достала из сумки книгу и начала читать, словно ожидание не имело к ней отношения, словно она была здесь не для того, чтобы страдать вместе, а просто потому что так сложилось. Это было странно и немного раздражало, хотя объективно раздражаться было не на что.

Она поймала себя на мысли, что следит за движениями невестки: как та перелистывает страницы, как кладёт ногу на ногу, как иногда поднимает глаза и смотрит в коридор, не задерживая взгляд. В этих движениях не было суеты, не было напряжения, и от этого становилось не по себе, потому что в её представлении забота всегда требовала усилия, требовала участия, требовала видимости. Она подумала, что, возможно, невестка просто по-другому справляется, и тут же отбросила эту мысль, потому что справляться здесь не с чем, здесь нужно быть, а не справляться.

Когда снова открылась дверь и назвали его фамилию, она встала и на этот раз не ошиблась. Она посмотрела на него, потом на невестку, и сказала, что пойдёт с ним, потому что врач может задать вопросы, а он может забыть что-то важное. Он ничего не ответил, просто пошёл рядом, и это было для неё достаточным подтверждением. Невестка осталась сидеть, подняв глаза от книги, и сказала, что подождёт здесь. Она кивнула и подумала, что так даже лучше: в кабинете будет меньше людей, меньше лишних эмоций.

В кабинете было светло и слишком тепло, и она сразу почувствовала, как потеют ладони, но не показала этого, потому что врачам не нужно видеть её волнение. Она села ближе к столу, положила папку перед собой и начала говорить, когда врач задал первый вопрос, потому что знала ответ, потому что помнила все даты, все показатели, все изменения. Он молчал, и это было правильно, потому что сейчас не время для лишних слов. Она чувствовала, как её голос звучит ровно и уверенно, и в этом была её сила: она могла держать ситуацию, даже если внутри всё было сжато в тугой узел.

Когда врач сказал, что нужно будет подождать результатов и что пока рано делать выводы, она кивнула и сказала, что понимает, хотя на самом деле понимала только одно: ожидание – это её территория, она умеет ждать, умеет быть рядом, умеет терпеть. Она вышла из кабинета с ощущением выполненного долга и увидела невестку, которая встала навстречу им и спросила, как прошло. Она сказала, что пока ничего конкретного, и добавила, что это нормально, что такие вещи требуют времени. Невестка снова кивнула и ничего не сказала, и в этом молчании было что-то, что она не смогла сразу назвать, но что осталось с ней, как тихое эхо, когда они шли по коридору, и пластик стульев снова холодил спину, и ожидание продолжалось, как будто оно и было самой надёжной формой присутствия.

Они снова сели в коридоре, и на этот раз она выбрала другой стул, ближе к окну, хотя окно выходило во внутренний двор, где не происходило ничего, кроме редких движений санитарных тележек. Она сказала себе, что так будет лучше, потому что там светлее, потому что можно дышать, потому что не нужно всё время смотреть на дверь, но на самом деле просто хотелось изменить что-то несущественное, раз существенного изменить нельзя. Он сел рядом, чуть дальше, чем раньше, и это расстояние было настолько небольшим, что посторонний человек не заметил бы разницы, но она заметила, потому что всегда замечала такие вещи. Она снова положила сумку рядом, аккуратно, параллельно ножке стула, и выпрямила спину, чтобы не выглядеть уставшей.

Невестка села напротив, убрав книгу обратно в сумку, и теперь смотрела в окно, как будто двор представлял для неё интерес. Она подумала, что, возможно, та просто не хочет мешать, и это было разумно, но от этого не становилось легче. Тишина между ними была ровной, без напряжения, и именно это раздражало больше всего, потому что она привыкла к другому виду тишины – той, что наполнена ожиданием реакции, благодарности, вопроса. Здесь же ничего не требовалось, и это делало её присутствие менее заметным, почти лишним.

Он спросил, можно ли выйти подышать, и она ответила, что, конечно, можно, что свежий воздух полезен, особенно после душных помещений. Она встала вместе с ним, потому что не видела смысла оставаться сидеть, если он идёт, и они пошли к выходу, не оглядываясь. Невестка осталась в коридоре, и она отметила, что та даже не предложила пойти с ними, как будто доверяла ему больше, чем считала нужным показывать. На улице было прохладно, и она сразу почувствовала, как напряжение немного отпускает, хотя она не была уверена, что именно отпускает – тело или необходимость всё время быть собранной.

Он стоял у стены, прислонившись плечом, и смотрел куда-то в сторону, не на неё. Она сказала, что врач был осторожен, но это нормально, что такие вещи не решаются сразу, и он кивнул, не вступая в разговор. Она подумала, что, возможно, ему просто нужно время, и решила не продолжать. Она вообще считала, что умение молчать рядом – важное качество, и гордилась тем, что всегда знала, когда нужно остановиться. Она стояла рядом, чувствуя холод сквозь подошвы, и думала о том, что сколько бы раз ни приходилось ждать, ожидание никогда не становится легче, оно просто становится привычным.

Когда они вернулись в коридор, невестка поднялась им навстречу и сказала, что купила воды, протягивая бутылку ему, а не ей. Он взял и поблагодарил, и это «спасибо» было тихим, почти незаметным, но она услышала его и отметила, как что-то внутри сместилось. Она сказала, что хорошо, что он пьёт воду, и добавила, что после обследований это особенно важно, и он снова кивнул. Невестка села обратно, не делая из этого жеста, и открыла бутылку для себя, как будто всё происходящее было частью обычного дня.

Они сидели так ещё какое-то время, и она ловила себя на том, что считает минуты, хотя уже знала, что это бессмысленно. Она смотрела на людей, проходящих мимо, на их лица, на то, как кто-то нервно ходит взад-вперёд, а кто-то, наоборот, сидит, уставившись в одну точку. Она думала, что каждый из них, наверное, считает своё ожидание самым тяжёлым, и что в этом есть что-то справедливое: страдание всегда кажется уникальным, даже когда оно типовое. Она не сказала этого вслух, потому что такие мысли не принято озвучивать, но внутри они звучали спокойно и уверенно.

Когда пришло время уходить, она первой поднялась и сказала, что нужно будет заехать в аптеку, потому что врач упомянул препараты, и лучше купить их заранее. Он сказал, что можно завтра, и она ответила, что завтра может быть поздно, лучше сразу, чтобы потом не думать. Невестка сказала, что заедет сама, по дороге домой, и что всё купит. Она посмотрела на неё и кивнула, сказав, что это удобно, и что тогда они с ним поедут домой отдыхать. В этот момент она поймала себя на странном ощущении: как будто что-то важное было решено без неё, и это не вызвало ни спора, ни возражений.

В машине он молчал, глядя в окно, и она не включала радио, потому что тишина казалась уместной. Она думала о том, что день прошёл правильно, что всё было сделано как нужно, что она нигде не ошиблась, и от этого было немного легче. И всё же, когда они подъехали к дому и он вышел, поблагодарив её за то, что она поехала с ним, она почувствовала тяжесть, не связанную с усталостью. Она стояла у машины ещё несколько секунд, прежде чем сесть за руль, и смотрела, как он заходит в подъезд, не оборачиваясь.

Она сказала себе, что так и должно быть, что взрослые дети не оборачиваются, и что её задача – быть рядом, а не требовать. Эта мысль была знакомой и надёжной, как старый предмет, который всегда под рукой. Она завела машину и поехала домой, ощущая ровное, почти спокойное состояние, в котором не было ни облегчения, ни отчаяния, только тихая уверенность в том, что ожидание продолжается, и что именно в этом ожидании она по-настоящему умеет существовать.

Глава 2

Она проснулась раньше будильника, как просыпалась в последние месяцы, ещё до того, как свет становился устойчивым, и несколько секунд лежала, не открывая глаз, прислушиваясь к телу, проверяя, нет ли в нём лишней тяжести или боли, потому что начинать день нужно собранной. В комнате было прохладно, одеяло сбилось к краю, и она поправила его автоматически, хотя вставать собиралась сразу. На кухне тикали часы, звук был слишком громким для этого часа, но она не пошла их выключать, потому что привыкла к нему, как привыкают к постоянному фону, который сначала раздражает, а потом становится частью порядка.

Она поставила чайник и достала из шкафа кружку, ту самую, без рисунка, потому что с рисунками всегда что-то происходит: они трескаются, стираются, начинают выглядеть неряшливо. Эта была простой, белой, и это её устраивало. Пока вода нагревалась, она проверила телефон, хотя сообщений не ждала, и увидела только уведомление от банка и новость, которую уже читала вчера. Она подумала, что напишет ему позже, когда будет понятно, как он себя чувствует, потому что писать просто так, без повода, не имело смысла. Повод всегда должен быть.

Чайник выключился, и она залила пакетик кипятком, накрыв кружку блюдцем, чтобы настоялся как следует. Она всегда делала так и считала это правильным, потому что чай должен быть крепким, особенно утром. Она села за стол, держа кружку двумя руками, и почувствовала, как тепло медленно расходится по ладоням. Это было приятно и успокаивало, и она позволила себе несколько секунд просто сидеть, не думая ни о чём конкретном, хотя мысли всё равно возвращались к вчерашнему дню, к коридору, к врачу, к тому, как он смотрел в окно, а не на неё.

Она вспомнила, что сегодня нужно будет заехать в аптеку, потому что невестка обещала купить лекарства, но лучше проверить самой, на всякий случай. Она не сомневалась в невестке, просто предпочитала знать точно. Она допила чай, вымыла кружку сразу, не оставляя её в раковине, и оделась, выбирая одежду без ярких деталей, потому что яркое отвлекает и выглядит неуместно, когда речь идёт о серьёзных вещах. Перед выходом она посмотрела на себя в зеркало и отметила, что выглядит нормально: не уставшей, не заплаканной, не потерянной. Это было важно.

В аптеке было тихо, и она быстро нашла нужные препараты, сверяясь со списком, который переписала аккуратно, разборчивым почерком. Фармацевт что-то уточнила, и она ответила спокойно, без лишних объяснений. Когда ей предложили аналог подешевле, она отказалась, потому что экономия в таких вопросах казалась ей неуместной. Она расплатилась, сложила покупки в сумку и вышла, чувствуя удовлетворение от того, что сделала всё правильно и вовремя.

По дороге домой она подумала, что заедет к ним, просто чтобы передать лекарства, но тут же решила, что не будет навязываться. Если понадобится, он позвонит. Она вообще старалась не быть навязчивой, хотя понимала, что грань здесь тонкая и не всегда заметная. Она припарковалась у дома, поднялась по лестнице, потому что лифт снова не работал, и это даже было кстати: движение помогало держать себя в тонусе.

Дома она разложила лекарства на столе, ещё раз проверила названия и сроки, и убрала их в ящик, отведённый для «важного». Она позвонила ему ближе к обеду и спросила, как он себя чувствует. Он ответил, что нормально, что устал немного, но это ничего. Она сказала, что заедет позже и привезёт лекарства, и он на секунду замолчал, прежде чем сказать, что не нужно, что всё уже купили. Она отметила это и сказала, что хорошо, тогда пусть отдыхает. Разговор был коротким, и это было правильно.

Она положила телефон и некоторое время сидела, глядя в одну точку, ощущая странную пустоту, как будто из её дня убрали важный пункт, к которому она готовилась. Она сказала себе, что это нормально, что у каждого свои роли, и что не обязательно быть везде. Эта мысль была рациональной и успокаивающей, и она позволила ей остаться, не проверяя, насколько она правдива.

Вечером она снова вышла из дома, на этот раз без конкретной цели, просто пройтись до магазина и обратно, чтобы день не заканчивался слишком резко. На улице было сыро, асфальт блестел, и от этого казалось, что света больше, чем обычно, хотя фонари горели тем же ровным жёлтым светом. В магазине она взяла только хлеб и молоко, не потому что больше ничего не нужно, а потому что не хотелось задерживаться. Очередь двигалась медленно, кассир несколько раз пересчитывала сдачу, и это почему-то раздражало, хотя раньше подобные мелочи она переносила спокойно. Раздражение было глухим, без адреса, и от этого ещё более неприятным.

Дома она сразу поставила молоко в холодильник, хлеб аккуратно переложила в хлебницу и вытерла столешницу, хотя та была чистой. Руки искали занятие, и она позволяла им находить его, не задавая вопросов. Телевизор включать не стала: чужие голоса сегодня казались лишними. Вместо этого она села у окна и посмотрела на двор, где дети играли в мяч, а взрослые стояли рядом, разговаривая вполголоса. Этот двор она знала давно, знала, в какое время кто выходит, кто с кем живёт, кто обычно стоит в стороне. Сегодня наблюдать было легче, чем думать.

Мысли всё равно возвращались к утреннему разговору и к тому короткому молчанию перед ответом, которое она не могла выбросить из головы. Она пыталась восстановить интонацию, тембр, паузу, как восстанавливают запись, чтобы понять, где именно была ошибка, если она вообще была. Ничего явного не находилось, и это сбивало. Обычно причины лежали на поверхности: усталость, плохое самочувствие, суета. Сейчас поверхность была гладкой.

Она подумала о невестке и поймала себя на том, что в этих мыслях нет злости, только сухое раздражение, как от плохо закрытого ящика, который каждый раз задеваешь коленом. Всё вроде бы на месте, но что-то устроено иначе. Забота там выглядела спокойной, почти экономной, без излишних жестов, и именно это не укладывалось в привычную схему. Она сказала себе, что люди разные, и что нет единственно правильного способа быть рядом, но фраза прозвучала как заученная и не принесла облегчения.

Позже она всё-таки включила чайник и снова взяла ту же белую кружку. Кипяток был слишком горячим, и она обожгла пальцы, но не отдёрнула руку сразу, а только потом, с запозданием. Боль была слабой и быстро прошла, оставив после себя лёгкое покалывание. Она отметила это с каким-то странным вниманием, как будто телесное ощущение было надёжнее мыслей. Она села за стол, сделала глоток и почувствовала, что чай получился крепче обычного.

В комнате стало темнее, и она включила настольную лампу, отодвинув её так, чтобы свет не бил прямо в глаза. В этом мягком круге света было проще удерживать порядок: кружка, блюдце, телефон, сложенный платок. Она снова посмотрела на экран, не ожидая сообщений, и снова не увидела ничего нового. Это отсутствие не выглядело трагичным, оно было ровным, почти будничным, но именно поэтому в нём было что-то настораживающее.

Перед сном она разложила одежду на завтра, выбрав всё так же сдержанно, без ярких цветов. В ванной долго мыла руки, как будто смывая с них не грязь, а остатки дня. В зеркале отражение показалось спокойным и собранным, и это её устроило. Она легла, выключила свет и некоторое время лежала с открытыми глазами, слушая звуки дома: далёкий лифт, шаги на лестнице, чьё-то закрывшееся окно.

Мысль о том, что сегодня удалось ничего не испортить, пришла сама собой и показалась разумной. День прошёл без сбоев, без лишних слов, без конфликтов. Всё было сделано правильно. Она позволила этой уверенности остаться и закрыла глаза, ощущая, как тишина постепенно заполняет пространство, не требуя участия и не обещая ничего, кроме продолжения.

Глава 3

Утром она получила сообщение от невестки – короткое, без приветствия и без лишних слов, с перечнем анализов и временем следующего приёма, как если бы это была служебная информация, а не часть их общей жизни. Она прочитала его дважды, не потому что было непонятно, а потому что не сразу нашла, что в нём не так. Всё было изложено правильно, чётко, без эмоций, и именно это вызывало внутреннее сопротивление, которое она не стала оформлять в мысль. Она ответила, что поняла, и добавила, что при необходимости может поехать вместе, хотя вопроса об этом не было. Ответа не последовало, и она сказала себе, что люди не обязаны отвечать сразу, что у всех свои дела.

Она занялась обычными утренними делами, стараясь не возвращаться к экрану телефона, но он всё равно лежал на виду, рядом с чашкой, и каждый раз, когда взгляд скользил по столу, она отмечала его присутствие. Чай остывал быстрее, чем хотелось, и она поставила кружку в микроволновку, хотя раньше не любила так делать, считая это неправильным. Звук нагрева был резким, чужим, и она выключила раньше, чем нужно, довольствуясь тёплым, а не горячим. Такие мелочи сегодня легко выходили из-под контроля, и она не понимала, почему.

Перед выходом она снова перечитала сообщение и аккуратно переписала дату и время в блокнот, хотя они уже были в памяти. Бумага давала ощущение надёжности, в отличие от экрана, где всё можно стереть одним движением. Она закрыла блокнот, положила его в сумку и вышла, проверив, заперта ли дверь, дважды, как делала всегда, хотя знала, что с первого раза всё в порядке. Порядок нужно было подтверждать.

В автобусе она села ближе к выходу и всю дорогу смотрела на отражение людей в стекле, не задерживаясь ни на одном лице. В этих отражениях было что-то неустойчивое, словно каждый из пассажиров существовал не полностью, а только наполовину. Она подумала, что, возможно, сама выглядит так же – размыто, без чётких границ, – и тут же отогнала эту мысль, потому что ей не нравилось рассуждать о себе в таких категориях. Категории вообще усложняют жизнь.

В поликлинике было шумно, и она сразу почувствовала усталость, хотя день только начинался. Люди говорили громко, перебивая друг друга, кто-то спорил у регистратуры, и от этого хотелось быстрее пройти дальше, туда, где коридоры уже, а голоса тише. Она остановилась у окна, чтобы перевести дыхание, и заметила, что ладони снова стали влажными. Это раздражало: тело вело себя не так, как положено.

Она увидела их сразу – сына и невестку – и отметила, что они стоят рядом, но не касаются друг друга, оставляя между собой небольшое, почти незаметное пространство. Это выглядело спокойно и сдержанно, и почему-то именно эта сдержанность задела сильнее всего. Она подошла, поздоровалась, спросила, как дорога, и получила короткий ответ, без деталей. Невестка держала папку с документами и перелистывала страницы, проверяя порядок, и этот жест был слишком знакомым, чтобы его не заметить.

Она поймала себя на том, что хочет взять папку и помочь, сказать что-то полезное, уточнить, но сдержалась, потому что вмешательство без запроса может выглядеть лишним. Это решение далось с усилием, и усилие осталось в теле, как напряжение, которое некуда деть. Она стояла рядом, чувствуя себя наблюдателем в сцене, где раньше знала все реплики.

Когда их позвали, невестка первой шагнула к двери, и она на секунду замешкалась, решая, идти ли следом. Сын посмотрел на неё вопросительно, и в этом взгляде не было просьбы, только ожидание. Она сказала, что подождёт здесь, потому что, возможно, разговор будет долгим, и лишние люди только мешают. Это прозвучало разумно, и она сама удивилась, насколько легко дались эти слова. Она села на стул у стены и сложила руки на коленях, как делала всегда, ощущая холод пластика и странную пустоту в том месте, где раньше была уверенность.

Коридор постепенно наполнялся людьми, и пространство вокруг теряло очертания, превращаясь в общее движение, где каждый шёл со своей папкой, своей болью, своим расписанием. Она сидела, не меняя позы, и смотрела на дверь кабинета, стараясь не следить за временем. В этот раз ожидание было другим: не напряжённым, не тревожным, а каким-то рассеянным, словно её присутствие здесь не имело чёткого назначения. Это ощущение было новым и оттого неприятным, как плохо подобранная одежда, которая нигде не жмёт, но и не сидит.

Иногда мимо проходили медсёстры, и она ловила себя на желании задать вопрос, любой, лишь бы подтвердить своё право быть включённой. Вопрос не находился, и она оставалась на месте, наблюдая, как другие поднимаются, спорят, объясняют, доказывают. В этих голосах было больше жизни, чем в её молчании, и это удивляло. Раньше молчание всегда означало выдержку, умение держать себя, сейчас оно выглядело как пауза без содержания.

Мысли снова вернулись к сообщению утром и к тому, как спокойно оно было составлено. Ни одной лишней фразы, ни одного намёка на беспокойство. В этом спокойствии не было холодности, и всё же оно не оставляло места для участия. Она попыталась представить себя на месте невестки и не смогла. Там не было пустоты, скорее – ясность, к которой она не привыкла. Ясность всегда казалась ей чем-то поверхностным, признаком недостаточной вовлечённости.