Возрождение Керчи

Эния замерла.

Она знала, что хан жесток. Знала по рассказам Мариши, по обрывкам разговоров в лагере, по тому, как сам Варен говорил о нём. Но сейчас, глядя в его глаза, она вдруг поняла: Рейган был всего лишь бледной тенью своего отца. Щенком, который только учился у матёрого волка.

Если Рейган внушал ужас — хан внушал ледяной, животный страх.

— Я не хочу бежать, — сказала Эния, и голос её дрогнул, но она заставила себя договорить. — Мне уже нечего терять.

— Ты умеешь сражаться? — Варен говорил спокойно, будто обсуждал погоду. — У тебя есть какие-то знания, которые помогут в ведении войны?

Эния опустила голову.

— Нет, — сказала она обречённо. — Я надеялась...

— Что ты прольёшь слёзы передо мной, и я совершу чудо? — перебил он. — Смогу победить армию, которая превосходит нас численно, подготовкой, вооружением?

Он подался вперёд, и в голосе его впервые зазвучала горечь:

— Я не смогу сделать этого, даже если бы захотел.

— Но ты даже не хочешь, — тихо сказала Эния.

— Нет.

Тишина повисла между ними, густая, как смола.

Эния смотрела на него и не понимала. Как можно быть таким? Как можно знать, что смерти не избежать, и даже не попытаться что-то изменить?

— Ты же против крови, — заговорила она снова, и голос её набирал силу. — Против этих войн. Ты мог бы пойти против хана.

Варен поднял на неё глаза.

— И что дальше?

— Стать самому правителем. — Эния говорила горячо, подавшись вперёд. — Поменять жизнь людей. Наладить новые отношения с соседями. Остановить эту бесконечную бойню.

Он смотрел на неё долго. Очень долго. Потом сказал — ровно, холодно, отстранённо:

— Мне нет дела до чужих проблем.

Что-то в Энии оборвалось.

Она взвилась, вскочила на ноги, и прежде чем успела подумать, кулачок врезался ему в плечо. Удар был жалким, смешным для воина — но в нём было столько отчаяния, сколько не вместила бы целая армия.

— Ты считаешь себя сильным воином! — закричала она, и слёзы брызнули из глаз. — Ты не хочешь крови и смертей! Но посмотри, кем ты стал! Слабаком, который готов умереть!

Он поймал её руку.

Мгновенно, жёстко, как ловят упавший нож. Пальцы сомкнулись на её запястье, и она замерла, глядя ему в глаза.

— Да, — сказал он тихо. — Всё верно.

И отпустил.

Энию затрясло.

Она стояла посреди комнаты, сжимая кулаки, и дрожала — от злости, от бессилия, от отчаяния. А он сидел на кровати и смотрел на неё — спокойно, почти равнодушно.

— Но ты можешь биться до конца, — сказал он вдруг.

Она замерла.

— Я вижу в тебе решимость, — продолжил он, и голос его чуть смягчился. — И больше не буду тебя отговаривать.

Он отвернулся к стене.

Эния стояла, не в силах пошевелиться.

Всё, что она хотела сказать, застряло в горле горьким комом. Слова, которые он только что произнёс, должны были звучать как поддержка. Но почему-то ранили сильнее любого удара.

Она выбежала из комнаты.

Дверь хлопнула так, что, наверное, было слышно во всём доме.

Варен остался один.

Он сидел, глядя в стену, и думал о том, что только что произошло. Она ударила его. Впервые за всё время — ударила. Не пощёчину, не в порыве страха, а по-настоящему, вкладывая всю свою боль.

И это было... честно.

Он провёл рукой по лицу, стирая невидимую усталость.

Она придёт в себя. Обязательно придёт. Такие, как она, не сдаются.