- -
- 100%
- +
И еще там будут следить за каждым моим движением, за каждым шагом, поскольку я единственный представитель противоположного пола, раздражающего своей непокорностью. Будут за моей спиной обсуждать в чем я пришел, как и с кем говорил, как выгляжу, как пахну, как ботинки шнурую, почему под глазами мешки или синяки, почему лицо опухшее – пьет, наверное, стервец, почему здороваюсь не так или совсем не здороваюсь… и это не один день или неделю, что можно перетерпеть, это день за днем, месяц за месяцем, а если Петр Степанович не примет никакого решения, то я вынужден буду сидеть там год за годом, и начальником, распоряжающимся мной, словно вещью, и моей жизнью заодно, будет вот эта бабища, от которой меня уже тошнит – тиран в юбке.
А хуже всего – это когда они, ее «девочки», вдруг ни с того ни с сего захотят взять надо мной шефство, начнут любезничать, обхаживать, как единственного представителя слабой и не долго живущей половины рода человеческого – вот тогда мой удел – импотенция. А мне оно надо?
По сравнению с ней Богдан Осипович и Аграфена Фроловна просто ангелы, старосветские помещики, добрейшей души люди, сонные либералы, за чьей спиной можно спокойно заниматься своими делами и не переживать особенно, что за это последует наказание.
А этот… хлыщ плешивый – ему что семнадцать тонн, что двадцать – на все наплевать, у него, наверняка, все мысли в голове сейчас вьются как бы в постель к какой-нибудь девке нырнуть или какого цвета панталоны взять с собой, когда в очередной раз «сорвется» и убежит на юга.
Нет! Мне такого не надо. Придется отбиваться. А как от них отобьешься? Это же не высокообразованные, тонко чувствующие собеседника интеллигентные люди, это хамоватые, упрямые, жадные, наглые представители рода человеческого, уверенные в том, что их положение в этой конторе позволяет им распоряжаться чужим временем, а значит и жизнью, по собственному усмотрению, и что они там присмотрели для меня, мне даже и знать не хочется. Придется бороться с ними их же оружием – наглостью и хамством – тут главное заветную черту не перейти и не опуститься до рукоприкладства…
– А чем, позвольте узнать, мне предстоит там заниматься? – спросил я голосом мягким, но внутренне уже напрягся и большой палец правой ноги сжал изо всей силы – это простой и проверенный способ перенаправить волны раздражения и злости с лица на ту часть тела, которую не видно.
– Нужно заняться обзвоном филиалов, собирать данные о продажах и поставках.
– Не понял… Каким-таким обзвоном? – удивленно переспросил я.
– Нужно будет звонить в филиалы в отделы поставок, – уверенно ответил Михаил Сергеевич, успокоив меня, а то я подумал было, что слышать стал плохо.
– Да, ладно, – хмыкнул я. – Шутите!
– Нам не до шуток, – мрачно добавила Татьяна Марковна.
– Я это заметил… Но таким способом информацию собирали, насколько я помню, лет сто назад, когда, кроме телефона, никаких других средств связи не было.
– И что? – с вызовом в голосе спросил Михаил, который Сергеевич. Недаром я не люблю людей с таким именем – у них в голове кроме путаницы ничего нет.
– Нет… Ну, если вы промышляете здесь такими древними способами сбора информации, то, может быть, и тайно абортами занимаетесь?
– Что? – в один голос взвизгнули они.
– Вы глухие или пьяные? – продолжил давить я.
– Что? – опять завизжали они.
– Да, похоже, что глухие. Нет, – твердым голосом произнес я, – меня это не устраивает. Поищите кого-нибудь другого. Секретаря себе наймите, пусть он и звонит, – и, с деланным безразличием, задрав глаза, начал изучать потолок.
А там две мухи бегают, одна вокруг другой, и так ловко у них это получается, да еще и вверх ногами, что залюбуешься, ну я и смотрю туда, глаз не опускаю. Но вот одна муха сорвалась и полетела куда-то. Вторая остановилась, посчитала, наверное, что в одиночку бегать скучно, оставила пару бурых точек, с довольным видом потерла лапки и тоже полетела. Ну, как мухи разлетелись, я и опустил глаза, чтобы увидеть, как у моего молодого начальничка от злости оправа на очках чуть не дымится. Татьяна Марковна тоже перестала шуршать бумажками и вытаращилась на меня с таким же злым видом, улеглась на стол всей своей грудью и толстую шею свою вытянула настолько, насколько это у нее получилось.
– Это вы что же, отказываетесь исполнять наши распоряжения? – прошипела она.
– Именно, – подтвердил я ее опасения.
– Так мы можем и заставить, – змеиным голосом поддержал свою сотрудницу юный руководитель.
– А и пробуйте на здоровье, – небрежно махнул я рукой, хотя было сильное желание размахнуться пошире.
– И потом… там у них в отделе шесть человек, не считая вот этой гражданки, – я небрежно кивнул головой в сторону тетки, а у той даже кудряшки на голове встали дыбом от такой наглости. – Если вы вдвоем, – я вначале взглянул на молодого руководителя, ставшего почти бурым от еле сдерживаемой злости, а потом на его подчиненную, что также напоминала перезревший помидор, готовый лопнуть, и продолжил свою мысль, – не умеете организовать своих людей, в таком количестве, чтобы отдел справлялся со своими обязанностями, то вам лучше уволиться, обоим и сразу. Все равно уберут за неисполнительность и низкую квалификацию.
И еще раз обвел их многозначительным взглядом, а те сидели напротив, словно замороженные, и не знали как на все это реагировать – бунт на корабле для них, по-видимому, явление новое – один кривил рот в какой-то зверской усмешке, а вторая сжала губы так, что их не стало видно совсем. И кто это у них бунтует? Какой-то…
И вот тут-то у этих двух типов и сработал инстинкт самосохранения.
А и в самом деле, кто? Кто это такой, что так нагло посылает их куда подальше? Откуда он здесь взялся. С улицы сюда не набирают, бродяг здесь не бывает. Появился откуда-то – откуда неизвестно. Никто про него ничего не знает, не ведает. Сидит себе у Богдана тихо, смирно, копошится потихоньку, и кто знает что за люди стоят за ним, если он так ведет себя? Может не стоит теребить его. Не тронь и вонять не будет…
Оба они переглянулись и замолчали, а я посидел, посидел, вижу, что дело, вроде, решилось, а общество их меня не устраивает, тяготит, встал и спросив напоследок:
– Как я понял, абортами вы здесь не промышляете… А зря, говорят прибыльное дело… Ну, тогда, всего хорошего, – развернулся и пошел к двери. В ответ ни звука, а я даже оборачиваться не стал, чтобы кинуть прощальный взгляд на их физиономии.
Смешно?
В отдел я вернулся в отвратительном настроении. Молча шлепнулся на свой стул и с рассеянным видом стал перекладывать карты на экране компьютера и не заметил, как ко мне сзади подкрался Богдан Осипович.
– Что этот хотел-то? – спросил он, как будто и сам не знал.
– Кто? Этот… – переспросил я, затягивая паузу, чтобы придумать что-нибудь злое и ядовитое, но в голову ничего не лезло, и я сказал первое, что на ум пришло:
– А ничего не хотел. Поболтали, и на этом все закончилось.
Но на этом все не закончилось. Болтун очень скоро дал о себе знать.
От идеи засадить меня за телефон мои новые «друзья» не отказались, побежденными себя не признали и решили нанести удар с фланга, точнее сказать с угла, где «дед» сидел.
На следующий день, точнее сказать – утро, телефон на столе у Богдана Осиповича заверещал как-то особенно мерзко. Тот поднял трубку и пару минут молчал, потом сказал «понял» и закряхтел, доставая из под стола ботинки.
– Я к этому… Чтоб ему… – сообщил он Аграфене Фроловне, та кивком благословила, и он зашаркал к двери.
Вернулся «дед» через час. Вид у него был такой, словно его обвинили в измене Родине и приговорили, но при этом все знали, что он, как всегда, ничего не делал, никому не изменял, сидел себе в углу и мирно дремал.
Войдя в комнату, он нехотя подошел ко мне и встал сбоку. Я сразу понял, здесь как-то замешан вчерашний разговор.
– Александр, – начал он издалека, – на наш отдел только что «навесили» еще одну функцию, – добавил он похоронным голосом. – Теперь нам надо будет звонить в филиалы и собирать с них цифры. Он, – тут «дед» зачем-то покосился на дверь, – поручил это мне с тем, чтобы я перепоручил это вам, а сам я должен все контролировать.
«Обошли, все-таки, стервецы. Нашли лазейку. Упрямые черти. Их бы упорство да в нужном направлении применить… Жаль, никто не знает про это направление, даже неизвестно в какую сторону смотреть… А ты сам, «дед», виноват! Зачем вчера рассказал этим придуркам, что я слабо загружен. Вот, теперь и получай!» – но вслух ничего этого не сказал, а лишь послушно кивнул головой. А что мне еще оставалось делать? Начать возмущаться и лишиться последней поддержки и спокойного уголка, чтобы меня похоронили среди «девочек». Оно мне надо? Здесь я уже «присиделся», пригрелся, со всеми перезнакомился и притерпелся, да и ко мне попривыкли. Зачем это разрушать? Зачем это менять? Работа, конечно, идиотская, никакой подготовки, никакой квалификации не требует, но это лучше, чем ничего, и лучше, чем сидеть под совиным взглядом той гражданки… Как ее?.. Татьяны Марковны… Ладно, потерпим… Стерпим еще раз… Что нам, конторским рабам, сделается? Шкура-то уже дубленая, после всего, что вытерпел в других, похожих, местах. Главное, чтобы пятого и двадцатого… и чтобы не дергали без повода и по поводу тоже…
По этому поводу в заветной папке с отчетами добавилось сразу несколько листов. Там уже было листов двадцать – больше, чем обычно я собирал при похожих обстоятельствах. Можно было папку уже сдавать Петру Степановичу.
Осада
Не так все грустно… – это присказка такая. Лживая.
На самом деле все очень даже печально.
Между этой конторой, где день за днем я прозябаю в безделье, и домом, где без денег меня совсем не ждут, я ощущаю себя словно в подводной лодке на бесконечной глубине, так что иногда наваливаются такие приступы клаустрофобии – сердце сжимается от неприятного ощущения страха, такое гнетущее чувство, словно что-то нехорошее должно произойти или уже происходит. И избавиться от него не получается.
Так может продолжаться день, два, потом проходит само собой и все, вроде бы, и нормализуется. Вроде бы…
На самом деле ничего не нормализуется, все только ухудшается, потому что время уходит, день за днем жизнь сокращается, а на простой вопрос: что дальше делать? ответа как не было, так и нет. Вопрос-то простой, но конкретного, точного ответа на него у меня нет, и чтобы найти этот ответ, нужно, прежде всего, разобраться с самим собой, понять самого себя, а для этого нужно остановиться, нужно перестать бегать с утра в одно бесполезное место, а вечером возвращаться в другое. Остановиться и передохнуть…
Но такого поведения мне никто не простит: ни те, кто работой снабжает, ни дома.
Может быть, поэтому и страх гложет. Одному-то везде страшно.
И я стал звонить туда, куда и сам не знал. Люди с той стороны выслушивали меня молча, внимательно – все-таки человек звонит из центра, а оттуда кроме неприятностей ничего никогда не приходит – слушали и потом говорили, что у них никаких цифр нет и требовали официальное письмо. Я отвечал «хорошо», вешал трубку и, обратившись к Богдану Осиповичу, предавал их просьбу. Тот говорил «ну и пиши». Я писал, он подписывал, бегал куда-то за другими подписями и письмо отправляли.
Ну, чем не развлечение для рядового состава? Звоню, пишу, цифирки какие-то собираю в таблички – чем не работа, чем не занятие для человека в расцвете своих творческих и физических сил?
А тут новая напасть…
«Дед» как-то явился оттуда, опять встал рядом с моим столом и сказал:
– Александр, – я весь напрягся, – нужно съездить в командировку.
– Куда? – спросил я.
– В Северо-Восточный филиал.
– Зачем?
– Отвезти им письма…
– Не понял… Какие письма… У нас почта, что, не работает?
– Я сам не понял, – сознался Богдан Осипович. – Но он, – тут «дед» покосился на дверь, – требует, чтобы вы отвезли их лично.
– Так я не курьер и не гонец, – не выдержал я и возмутился совершенно справедливо. – Может мне и лошадь для этого он даст из собственной конюшни, а? Это сколько денег будет стоить отправить человека за тысячи километров с двумя листам бумаги? Билеты, командировочные, гостиница и так далее? Он че там, вообще перестал думать? Амбиции весь мозг изгрызли?
«Дед» смущенно пожал плечами и, ссутулившись, поплелся в свой угол.
А я этим же вечером договорился с Петром Степановичем о встрече и предал ему папку, где уже было не двадцать листов, а тридцать.
Хватит терпеть! Пусть решение принимают…
А если решат, что все это нормально и их удовлетворяет, что тогда? В петлю, что ль? Мотаться по командировкам из-за капризов какого-то малолетнего деспота-администратора?
Господи, помоги!
Прошел месяц. В командировку я не поехал: в отделе кадров посчитали такую командировку ненужной, а в бухгалтерии заявили, что на подобные «вояжи» у них денег нет. Редкий случай, когда здравый смысл возобладал. Чаще случается наоборот.
И вот, как-то, уже под конец зимы, когда ночь, зимняя ночь, кажущаяся бесконечной, потому что утором еще темно, а днем, сидя в четырех стенах, света белого не видишь, а выйдя из конторских опостылевших стен на морозный, терпкий воздух, видишь, что уже стемнело, начала укорачиваться и снег стал темнеть с той стороны, куда на него падали солнечные лучи (днем, конечно же, не ночью), а на асфальте появляться лужи, подернутые тонкой ледяной корочкой, и городские больницы начали заполняться несчастными, кто, замечтавшись, наверное засмотревшись на клочок неба за крышами, поскользнулся на этом свежем льду и ударился со всего размаху о промерзший асфальт, на столе у «деда» зазвонил телефон. Звонил он как-то невнятно, глуховато. Богдан Осипович осторожно поднял трубку, словно это была змея, поднес к уху, держа на некотором расстоянии, и произнес:
– Але…
После этого замолчал, потом привстал со стула, как был в одних носках, и резанул:
– Слушаюсь! Сейчас передам!
И аккуратно, почти нежно положил трубку на рычажок.
– Тебя директор к себе вызывает, – хриплым голосом сказал он.
– Меня? – каркнул я в ответ и на всякий случай оглянулся – может там, за спиной у меня, еще кто-то стоял, но там никого не было.
– Да, тебя… Иди…
Я глубоко вздохнул, медленно встал, обвел присутствующих печальным взглядом, словно видел в последний раз, те тоже смотрели на меня с сочувствием, накинул пиджак, поправил галстук и вышел из комнаты.
Хорошо поговорили
Секретарша подняла аккуратную, милую головку на высокой шее, бегло взглянула на меня и, опустив глаза, продолжила разбирать бумаги и спросила холодно:
– Слушаю…
– Меня Владимир Иванович вызывал, – пролепетал я, останавливаясь в метре от ее стола и робко переминаясь с ноги на ногу.
– Фамилия…
Я назвал. Она открыла небольшую книжицу, провела пальцем сверху вниз, до самого нижнего края.
– Вы записывались на прием?
– Нет… Но мой начальник, Богдан Осипович… – я чуть не ляпнул «дед», но вовремя сдержался, – передал, что директор хочет видеть меня по срочному делу.
Хорошенькая головка отложила бумаги, подняла трубку, нажала верхнюю клавишу на аппарате и спросила:
– Владимир Иванович, тут к вам… такой-то… говорит, что вы его вызывали по какому-то срочному делу… – молчание, кинула быстрый взгляд поверх моей головы, потом взгляд скользнул на мое лицо, и дальше вниз до самых ботинок и уполз на соседнюю стену. – Поняла… Хорошо… – опустила трубку и сухо произнесла:
– Проходите… – словно часовой на посту, поднявший шлагбаум.
Ох уж эти секретари и секретарши – особый сорт людей, особая каста, чья задача прислуживать высшему конторскому сословию. А что значит прислуживать? Даже не служить, а именно прислуживать. Лично для меня подобный вид деятельности или времяпрепровождения совершенно невыносим. Для меня очень сложно быть внешним, наружным, так сказать, продолжением того, кто постоянно прячется за закрытыми дверями, ни с кем в конторе не общается, ведет какую-то скрытую жизнь, очень часто таинственную, с точки зрения сидящих за столами в тех же пределах, и о ком говорят чуть ли не шепотом, иногда оглядываясь – не моё это, но…
А интересно, она спит с ним?.. Судя по хорошенькой головке, то не без этого. Ну, да это их дело… Мне-то что с того? Не суди, да не судим будешь – поговорка хоть и ветхая, но всегда оставалась актуальной и таковой останется до конца света.
Быть прилежным и услужливым, всегда наготове исполнить чуть ли не прихоть начальника, служить не в соответствии с абстрактными обязанностями, как я, например, и как остальные, а служить именно тому человеку, кто сидит за тяжелыми дверями, знать про него все… ну, или почти все… быть в курсе всех его дел… ну, или, по крайней мере, большинства дел… чутко улавливать его настроения – для меня это очень сложно, практически невыполнимо, я не могу, не умею быть настолько преданным, не могу даже изображать преданность такого уровня и глубины день за днем, месяц за месяцем, из года в год, не смогу, у меня так не получится, рано или поздно у меня вырвется заветное: «А не пошел бы ты!..»
На такую работу берут людей особенного склада. Нет! Идут-то все, не все выдерживают испытания, не все остаются и не всех оставляют. Хорошего секретаря очень трудно найти. Их терпеливо выращивают, их приучают к себе, иногда их дрессируют, и почти всегда таскают за собой как… как…
Тут я подошел к массивным дверям и несколько раз костяшками пальцев, достаточно громко, чтобы стук был хорошо слышен с той стороны, поскольку, как я предполагал, от двери до директорского стола не менее десяти метров покрытых ковром с отличным, шерстяным ворсом.
Приоткрыв дверь, я робко протиснулся в образовавшуюся щель. Стол и в самом деле стоял далеко, метров за семь, восемь.
– Разрешите? – пролепетал я.
Человек за столом вскинул голову, швырнул в мою сторону быстрый взгляд и, уткнувшись снова в какую-то бумагу, произнес достаточно громко:
– Входите…
Я прошел по ковру, где ноги мои буквально утопали в мягком ворсе. Шаги были бесшумные, легкие – ворс приятно пружинил под ногами.
«Где они берут такие ковры?» – думал я. – «Мы, вот, с женой не могли найти себе ковер в течение нескольких месяцев, хоть и объехали почти все магазины. Одна синтетика, либо цвет и рисунок такие, что на огороде расстелить стыдно и противно будет, не то что в доме. Наверное, все хорошие ковры сразу же раскупают такие конторы, как эта. А контор таких в этом городе… Вот и не остается ковров для людей простых, как я».
Размышляя таким образом, я подошел, чуть ли не на цыпочках, к столу и сел на один из стульев, что по обыкновению стоят парой, друг напротив друга. Сел на краешек, держа спину прямо, голову высоко подняв.
Человека, сидящего за этим широченным столом с противоположной стороны, одетого в дорогой темно-серый костюм, я видел вот так, вблизи, второй раз в жизни. Первый раз – это было на праздновании Нового Года. Тогда для всей конторы был снят один из ресторанов. За столиком мы сидели вчетвером – я, Юлечка и еще какие-то две женщины, совсем мне незнакомые.
Директор тогда поднялся на сцену и поздравил всех с Новым Годом, потом пошел по залу, к нему сразу присоединился тот грузный гражданин из отдела безопасности, кто ездит при помощи «корочек» по встречке и зачем-то следовал на шаг позади. Оба начали подходить к разным столам и поздравлять сидевших за ними. Точнее сказать, поздравлял только директор, второй стоял рядом, молчал, по-бычьи наклонив бритую голову, и сонно моргал маленькими глазками. Не ко всем, конечно, столам подходили, маршрут был витиеватый, шли они сложным зигзагом, но, в конце концов, подошли и к нам.
Я сразу же поднялся со стула, чтобы поприветствовать начальство, как и был обучен – младший сотрудник приветствует старшего стоя. Юлечка зачем-то встала тоже, хотя ей, как женщине, было позволено сидеть – дурной пример заразителен. Но гражданин директор расположился таким образом, что смотрел на тех женщин, а к нам остался стоять спиной, и между нами и «родным» директором еще втиснулась широченная спина с щетинистым затылком в складочку ответственного за безопасность, частично лишив удовольствия лицезреть «людимое» начальство с близкого расстояния. Мы с Юлечкой смотрели на эти спины и робко улыбались, не решаясь даже пошевелиться. Директор начал поздравлять… «представителей главка в лице таких очаровательных дам, как …».
К нам он так и не повернулся лицом. Закончив поздравлять, он сделал шаг в сторону и пошел дальше. Широченная спина, тяжело ступая, послушно последовала за ним.
Я сел на стул, Юлечка села следом. Я налил себе и коллеге шампанского, бокалы тихонько звякнули, мы выпили, потом принесли винегрет и оливье, и праздник покатился дальше своим чередом. Мы продолжали улыбаться, потому что по-другому нельзя вести себя в Новый Год, но на душе сделалось скверно. Очень неприятный осадок остался. Создалось такое впечатление, будто нас вовсе не было, словно мы не существовали, что мы, рядовые сотрудники, настолько мелкие и незначительные личности, и нас даже не видно вовсе, по сравнению с теми женщинами из какого-то главка, хоть все и сидели за одним столом.
Вот я теперь сижу напротив него, растянул губы в заискивающей улыбке, рассматриваю начальство с близкого расстояния.
Ничего дядька, симпатичный, в летах. За пятьдесят будет. Волосы с проседью, стрижены ежиком, брови густые, твердый подбородок… Второго подбородка пока не видно. Но черты лица какие-то невнятные. Нос прямой, а на конце «картошка». Глаза маленькие. Вокруг глаз мелкие морщины, сеточкой. Лицо как лицо. В толпе встретились бы – прошел бы мимо, даже не посторонился. По привычке попытался сравнить его с кем-то, чтобы найти хоть какие-нибудь аналогии с уже знакомым мне характером, но ничего в голову не приходило. Похож на какого-то актера, но на какого не помню… Да и актеришки эти все время лицедействуют, изображают кого-то другого, а сами кто такие? Кто бы знал.
Наверное, поэтому, что такой невзрачный, не оригинальный, его и посадили на это место – хороший исполнитель без фантазий и административных выкрутас.
– Это ваших рук дело? – вдруг спросил он и, взмахнув ладонью, кинул мне через стол лист бумаги, что, скользнув по воздуху, лег передо мной наискосок. Нагнувшись вперед, не дотрагиваясь до бумаги, словно она была пропитана ядом, я прочел первые строки:
«… приказ об упразднении административного отделения предприятия…»
Дальше читать не стал. Спину расслабил, сел посвободней, оперся о спинку стула.
Но как!.. Как он «вычислил» меня?
Не спрашивая разрешения, я встал, подошел к окну. Стоял некоторое время молча, смотрел на улицу, покачивался на носках.
– А вид-то из вашего окна такой же скучный, как и у нас, – заметил я. – Одни лишь крыши. Ряд за рядом. Словно в этом городе без крыш обойтись нельзя. Ни парков, ни скверов. Одни лишь крыши…
Потом повернулся и пошел к одному из шкафов, растянувшихся вдоль стены напротив окна. Все витрины были заняты книгами по юриспруденции и администрированию, которые никто оттуда никогда не доставал, а может это были лишь корешки, наклеенные на фанеру – этакий дизайнерский прием. Не спрашивая позволения, открыл одну дверцу. Там были выставлены отмытые до блеска стаканы, фужеры и рюмки.
– А бар у вас где? – спросил я холодно, не смотря в сторону стола.
– Ниже, следующая дверца, – услышал я спокойный голос.
– Коньячку надо выпить или водочки… А то съел что-то в этой заводской столовке, теперь живот крутит, а хороший коньяк снимает эти неприятные симптомы. Вы же не едите там, со всеми. И не знаете чем кормятся ваши сотрудники в обед. Н-да…
Я налил себе в стакан из какой-то бутылки с большой этикетки, даже не разбирая, что там было написано – плохих напитков в этом месте держать не будут. Отошел от шкафа и пошел не к столу, а к широкому кожаному дивану, напротив которого стоял низкий журнальный столик. Расстегнул пиджак, сел, закинув ногу на ногу.
– Что вы там сидите, Владимир Иванович, идите сюда. Поболтаем. Не прячьтесь за столом… Идите, идите. Все равно, очень скоро кабинетик придется освободить. Не таитесь…
Директор, откинувшись на спинку кресла, молча сверлил меня черными глазами, похожими на два ствола. Но все же послушно встал, подошел к дивану и сел с противоположного края, подальше от меня.
Подчинился… надо же – вот это интересно, а почему? Давно ожидал такой развязки, а потому подготовился, подыскал себе новое местечко? Наплевать на контору и давно уже собирался уйти? По природе своей человек гибкого, услужливого поведения, можно сказать бесхребетный? Вот это вряд ли. Любопытно, очень любопытно.
– Себе не нальете?
Он отрицательно покачал головой.
– Ну, не хотите, как хотите, а я выпью, – я сделал глоток, и обжигающая струйка скользнула ко мне на дно желудка и все бормотание, все водовороты там, внутри, сразу же остановились. Почувствовав себя свободней и лучше, я продолжил: