Дороги, которые мы выбираем

Дороги, которые мы выбираем

Глава 1. Пыль на языке

Есть в Северной Калифорнии такое место, где дорога забывает, что она — дорога, и притворяется рекой. Асфальт размягчается на солнце, петляет между миндальных рощ, и если ехать достаточно медленно — а на байке медленнее как-то не получается, — можно заметить, как тени от веток ложатся на руки точно татуировки, которых у тебя ещё нет. Это если ехать с запада. А если с востока — то сначала будет мост через ирригационный канал, дощатый, с гнилыми перилами, и запах тёплой воды, в которой отражается небо цвета выцветшей джинсы.

Город Чарминг лежит в долине Сан-Хоакин, как кошка на подоконнике — лениво, вытянувшись вдоль шоссе 99, зажмурившись от солнца. Семь тысяч душ, две заправки, одна средняя школа, супермаркет «Далтон» и кафе «Лерой», где подают ужасный кофе и потрясающий яблочный пирог. По улице Мейн — фонарные столбы в виде кованых фонарей, потому что когда-то давно кто-то в городском совете решил, что Чарминг должен выглядеть «очаровательно», и город, в общем, смирился с этим решением, как смиряются с родственником, который на каждом семейном собрании говорит одно и то же.

А ещё в Чарминге есть байкерский клуб «Сыны Энтуаза». Вернее, клуб был всегда — это в Чарминге как погода: просто есть, и всё. Но президент клуба — это уже конкретный человек, и человека зовут Джекс Теллер.

Джексу — двадцать девять. У него волосы цвета пшеницы, которую забыли убрать с поля, и глаза такие голубые, что небо над Чармингом, кажется, подстраивается под них, а не наоборот. На спине — татуировка: жнец в капюшоне держит кристалл шара, и из шара растёт дерево. Джекс сделал эту татуировку в семнадцать и до сих пор не уверен, что она значит, но чувствует, что значит — что-то важное.

В то утро, с которого, собственно, всё начинается, Джекс сидел на крыльце клуба — длинного одноэтажного здания на окраине, за которым начинается пустырь, а за пустырём — поле подсолнухов, — курил и думал о легальности.

Легальность — странное слово. Если произносить его медленно, оно звучит как название болезни: ле-галь-ность. Как будто что-то, что можно подхватить, а потом долго и мучительно лечиться. Джекс не хотел лечиться. Он хотел, чтобы клуб перестал возить контрабанду, перестаньте отмывать деньги через автосервис (который и так приносил бы неплохой доход, если бы им занимались всерьёз), и вообще — чтобы «Сыны» стали чем-то, чем можно гордиться, а не чем-то, о чём матери шепчутся в очереди в супермаркете.

— Ты опять витаешь, — сказал Клей, бывший президент, а ныне — пенсионер с тяжёлым взглядом и проблемами с коленями. Он сидел в тени, в плетёном кресле, которое притащил сюда откуда-то и никому не отдавал.

— Не витаю. Стратегию обдумываю.

— Стратегию он обдумывает. — Клей хмыкнул. — У нас склад, полный деталей, три клиента на этой неделе и один из них — миссис Гарольд, которая приехала менять масло в «Бьюике» 1998 года. Стратег, блин.

Джекс не ответил. Он смотрел, как подсолнухи за пустырём поворачивают головы к солнцу — медленно, неотвратимо, — и думал, что если клуб — это поле, то он хочет, чтобы они все повернулись к свету, а не друг к другу, пытаясь отнять друг у друга то немногое, что есть.

Впрочем, он ещё не знал, что к вечеру в его жизнь войдёт девушка по имени Венди, и всё обдумывание придётся отложить. Потому что некоторые вещи не обдумываются — они просто случаются, и ты стоишь посреди дороги, по которой ехал совсем в другую сторону, и понимаешь, что приехал.

Глава 2. Та, что у обочины

Байк — это не транспорт. Байк — это способ разговаривать с дорогой, когда слова кончились. «Харли Дэвидсон Супер Глайд» Джекса знал каждую трещину на шоссе 99, каждый выбоину на мосту через канал, каждый поворот на Мейн-стрит. Джекс разговаривал с ним чаще, чем с людьми, и, если честно, эти разговоры были продуктивнее.

В тот вечер он ехал по Окружной — дороге, которая огибала Чарминг с юга и уходила к фермерским хозяйствам, где росли миндаль, гранаты и инжир. Солнце садилось, и небо над долиной Сан-Хоакин сделалось таким, будто кто-то разлил по нему сироп — малиновый, апельсиновый, и где-то у горизонта — ежевичный, густой. Воздух пах пыльцой и горячим асфальтом. Кузнечики в траве у обочины орали так, будто это был их последний вечер, — а может, и правда последний: октябрь в долине бывает обманчив, и к ноябрю ночи становятся холодными, как кафельный пол босиком.

Джекс не торопился. На Окружной он не торопился никогда — это была его дорога для думанья, как у человека есть чашка для кофе, и она всегда одна и та же, и из другой кофе почему-то не тот.

И вот — она.

У обочины, рядом с старым «Фордом Пинто» цвета ржавчины (а может, он был когда-то красным, но ржавчина имеет свойство захватывать), стояла девушка и била ногой по переднему колесу. Била зло, методично, как будто колесо было лично виновато во всех её бедах. Рядом на капоте сидел тощий кот цвета мокрого асфальта и наблюдал за этим с философским равнодушием.

Джекс сбросил скорость. Не потому, что собирался остановиться, — а потому что зрелище было настолько нелепое, что хотелось рассмотреть. Девушка — рыжие волосы, футболка с логотипом группы «The Breeders», джинсовая куртка, расстёгнутая, — обернулась на звук мотора, и Джекс увидел её лицо: скуластое, с веснушками, и синяком под правым глазом, который уже прошёл ту стадию, когда он фиолетовый, и перешёл в ту, когда он зеленовато-жёлтый, как весенняя листва в августе.

Синяк от чужого кулака. Джекс видел такие достаточно, чтобы отличать.

Он остановился. Заглушил мотор. Тишина рухнула, как занавес, и под ней оказался звук кузнечиков, далёкий лай и шорох ветра в миндальных деревьях.

— Машина сдохла? — спросил он.

Девушка посмотрела на него так, как смотрят на незнакомца на дороге: со смесью недоверия и расчёта. Она прикинула, сколько ему лет, насколько опасен и что ему нужно. Джекс видел, как она прикидывала. Он привык.

— Машина не сдохла. Машина издохла. Сдохла — это когда есть шанс. А когда генератор — бабушка, когда бензонасос — дедушка, а когда карбюратор — ну, ты понял.

— Понял.

— И что ты понял?

— Что тебе нужна помощь.

Она скрестила руки. Кот на капоте зевнул.

— Мне нужен новый генератор, новый бензонасос и новый карбюратор. А ещё — чтобы «Лос Лобос» перестали приходить ко мне каждый вторник и требовать три тысячи долларов, которые мой покойный папа должен их покойному президенту. А ты мне предлагаешь помощь.

Джекс вытащил сигарету. Закурил. Дым поднялся вертикально — ветра не было, и долина как будто задержала дыхание.

— «Лос Лобос»?

— Ты глухой?

— Я Джекс.

Она помолчала. Потом:

— Венди.

Имя упало между ними, как монета на стол, — и неизвестно было, кому она достанется.

Глава 3. Три тысячи долларов и покойный папа

В кафе «Лерой» вечером по вторникам пусто. Старик Лерой — здоровенный мексиканец с усами как руль велосипеда — протирает стойку и слушает радиостанцию, которая играет одну и ту же песню Дэвида Боуи раз в час. Яблочный пирог на витрине одиноко поджаривается под лампой, и кажется, что он — единственное живое существо в помещении, потому что Лерой давно уже не живой, а скорее часть мебели.

Джекс и Венди сидели в углу, у окна, за которым темнела Мейн-стрит. Фонарные столбы зажглись, и их свет лежал на асфальте жёлтыми кругами, как медали за выслугу лет.

Венди пила кофе. Не потому что хотела, а потому что нужно было занять руки. Она рассказывала, а руки всё время тянулись к синяку под глазом — не трогать, а проверить, на месте ли, как будто синяк был чем-то привычным, чем-то, без чего лицо было бы не её.

Отец Венди — Марк Брэндон, механик из Модесто — умер год назад. Рак — быстрый, жестокий, как осенний ливень в долине: небо было чистым, а потом — мокро, и всё. Перед смертью он признался дочери, что должен три тысячи долларов «Лос Лобос» — байкерскому клубу из Стоктона, который занимался тем, чем «Сыны Энтуаза» занимались раньше и чем Джекс отчаянно хотел перестать заниматься. Марк взял в долг на ремонт мастерской, которая так и не открылась, потому что рак оказался быстрее бизнес-плана.

— И теперь они приходят, — говорила Венди, — каждый вторник. Два человека. Один маленький и молчаливый, второй большой и разговорчивый. Знаешь, какой хуже?

— Разговорчивый.

— Вот именно. Он объясняет. Каждый раз. Как будто я не поняла с первого, с пятого, с десятого раза. Что долг — это долг. Что папа — это папа, а долг — это долг, и одно из другого не следует, но одно за другое отвечают. И что если я не заплачу, то…

Она не договорила. Не потому что не могла, а потому что синяк под глазом договорил за неё.

Джекс смотрел на неё и думал, что есть в мире люди, которые притягивают неприятности, как мокрые ноги — пыль. Не потому что плохие или глупые, а потому что жизнь нанесла им именно такой маршрут: через минные поля, через лужи, через чужие кулаки. И самое несправедливое — что эти люди обычно красивые. Как будто мир заранее просит прощения.

— Три тысячи, — сказал он.

— Три тысячи.

— Когда следующий вторник?

— Через пять дней.

— Я поговорю с ними.

Венди посмотрела на него — прямо, без хитрости, — и Джекс увидел в её глазах то, что видел редко: не страх, не надежду, а что-то среднее. Приглушённое. Как радио между станциями.

— Ты не должен, — сказала она.

— Я знаю.

— «Лос Лобос» — это не ремонт «Бьюика» миссис Гарольд.

— Я знаю.

— Ты вообще понимаешь, что делаешь?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.